Хрустальные слёзы

--- «Я — шехзаде Сулейман, сын султана Селима Хана, наследник величайшей империи, какой только видел этот мир. Тысячи людей — от бедных земледельцев Анатолии до богатых купцов Стамбула, от безмолвных рабов до гордых европейских королей — мечтали бы оказаться на моём месте, дышать моим воздухом, носить мою корону. Они завидуют мне, не ведая, как тяжела эта ноша. Но я… я завидую им. Тем, кто может просто жить, не оглядываясь через плечо. Тем, кто не несёт ответственности за судьбы тысяч. Тем, кто не боится сделать неверный шаг, потому что один мой неверный шаг может погубить сотни жизней — разрушить семьи, уничтожить города, развязать войны. Мои решения — это не игра. И цена ошибки — кровь. Я — будущий повелитель Османской империи. Человек, в чьих покоях томятся самые прекрасные девушки со всех уголков мира — черкешенки, грузинки, славянки, итальянки. Я тот, кому стоит лишь взглянуть, и любая из них падёт к моим ногам. Я тот, кто когда-то думал, что его сердце навечно принадлежит одной-единственной женщине. Тогда я отдал своё сердце прекрасной Розалине — Гюльфем — султанше с чистыми слезами и добрым сердцем. Она была моей тихой гаванью, моей молитвой перед сном, моей радостью в мире, полном интриг и лжи. Я клялся себе, что ни одна другая никогда не займёт её место. Но был ли я прав? Имею ли я право на такие клятвы? Великая трагедия обрушилась на наш дом и на всю страну. Потеря моего Мурада — моего первенца, моего сына, моего наследника — разделила мою жизнь на две половины: «до» и «после». Я переживал его смерть вдвойне: как скорбящий отец, утративший своё дитя, чьи маленькие пальчики я держал в своих ладонях, чей смех звенел в этих коридорах, — и как шехзаде, потерявший продолжателя рода, будущего султана, на которого возлагались такие надежды. Оспа не разбирает, кто перед ней — наследник или раб. Она забирает лучших. Я и Гюльфем… Мы отдалились. Как два корабля, попавшие в один шторм, но разлучённые волнами. Каждый из нас проживал своё горе в одиночестве — она в своих скромных покоях, заливая подушку слезами, я — в объятиях другой, пытаясь заглушить боль. Я не приходил к ней. Не искал её взгляда. Я боялся смотреть в глаза женщины, чьего сына не смог уберечь. Боялся прочитать в них укор. За это время в моём сердце поселилась другая. Бахарай. Гюльбахар. Моя весенняя роза. Гордая черкешенка, бывшая княжна, пленившая меня не только своей красотой — этой безупречной статью, гордой осанкой, волосами, чёрными как ночь, — но и независимостью. Она не ползала у моих ног, не молила о внимании. Она смотрела на меня как на равного, и это сводило с ума. Махидевран… моя любовь. Ещё вчера я был уверен: это навсегда. Что это чувство — настоящее, горячее, живое. Что Гюльбахар — та, кто подарит мне новых сыновей и дочерей, кто заполнит пустоту, оставленную Мурадом. Но сегодня, проходя по коридору мимо Гюльфем, я вдруг вспомнил всё, что нас связывало. Не просто страсть — это проходит быстро. А нечто большее. Наши долгие ночные разговоры, когда мы обсуждали не только любовь, но и государство, и судьбу. Мудрые советы, которые она давала мне тихо, не напоказ. Спокойствие, которым она окутывала меня, как тёплым одеялом в холодную ночь. Её запах — розовую воду и что-то неуловимо родное. Её руки, перебирающие мои волосы, когда я клал голову ей на колени, уставший от бесконечных споров дивана. Я смотрел в её глаза сегодня — печальные, глубокие, словно весеннее небо перед грозой. В них больше не было того огня, что когда-то разжигал моё сердце. В них была только боль, прикрытая вежливой маской. Я слушал её ровные, равнодушные ответы — «хвала Аллаху», «всё хорошо», «я ни в чём не знаю нужды» — и впервые за долгое время задумался: а что, если теперь уже она разлюбила меня? Что, если я потерял её навсегда — не как наложницу, а как единственного друга в этом мире лжи и притворства? Неужели я действительно так глуп, что променял золото на медь? В гареме много женщин — красивых, искусных в любви, умеющих петь и танцевать. Но ни одна из них не пыталась стать мне другом. Никто, кроме Гюльфем. Она была моей любовью, моей опорой, матерью моего сына. Она знала меня таким, каким не знает никто — слабым, сомневающимся, уставшим. И не предала этого знания. Но традиции… Проклятые традиции, выкованные из стали и крови. Согласно старым законам гарема, женщина, родившая наследника, больше не имеет права делить ложе шехзаде. Это считается опасным — давать власть матери будущего султана над его сердцем. А после смерти ребёнка этот путь закрывается навсегда. Таков порядок. Таков закон. Но однажды я уже нарушил его ради неё. Когда мы только начинали, когда она была ещё простой наложницей, а я — молодым шехзаде, я бросил вызов правилам и сделал её своей фавориткой, не дожидаясь рождения сына. Стоит ли держаться за остальные традиции, если они убивают живое чувство? А что же Махидевран? Что я чувствую к ней на самом деле? Любовь ли это — или просто страсть, просто попытка забыться в другом теле, в другом запахе, в другой улыбке? Можно ли любить одновременно нескольких женщин? Или я просто обманываю себя, называя любовью то, что на деле — лишь бегство от боли? Тысячи вопросов роятся в моей голове, как пчёлы в потревоженном улье. И ни одного ответа. Я управляю санжаком, решаю государственные вопросы, принимаю послов, вершу судьбы народов. Но я не способен совладать с собственным гаремом. Не способен разобраться в собственной душе. Но одно я знаю точно, и это знание сидит в моём сердце острее кинжала: отказываться от моей Гюльфем я не намерен. Не сегодня. Не завтра. Никогда. Даже если для этого мне придётся вновь идти против воли матери, против традиций, против всего света. Она — моя. И я докажу это. --- Шехзаде Сулейман вошёл в покои матери, и слуги тут же бесшумно скользнули в стороны, прижимаясь к стенам, словно тени. Тяжёлые портьеры из пурпурного бархата, расшитые золотыми звёздами, мягко колыхались от сквозняка. Воздух в опочивальне Валиде был пропитан запахом сушёных трав — лаванды, шалфея и ещё чего-то горьковатого, напоминавшего полынь. Где-то в углу тихо потрескивал бронзовый курильница с ладаном. Он приблизился к матери, склонился в почтительном поклоне — но не церемонном, как перед султаншей, а сыновьем, тёплом — и поцеловал её руку. Кожа Айше-султан была прохладной, пахла миндальным маслом, тем самым, что она всегда использовала. Этот запах напоминал ему детство — безопасное, далёкое, беззаботное. — Мой сын, — мягко произнесла Айше-султан, и её голос, словно тёплая вода, растёкся по покоям. В уголках её глаз собрались лучики морщин — не признак старости, а знак мудрости и пережитых бурь. — Пусть твой день будет удачен, пусть Аллах направит тебя на верный путь во всех начинаниях. — Благодарю вас, Валиде, — Сулейман выпрямился, поправил край своего кафтана — тёмно-синего, с тонкой серебряной вышивкой, подарок сестры. — Надеюсь, вы чувствуете себя хорошо? Я молился за ваше здоровье сегодня утром. А как поживает моя дорогая Хатидже? Внутри у него кольнуло. Он знал, как тяжело далась сестре утрата мужа. Исмет-бей был неплохим человеком — верным, честным, но он не смог стать для Хатидже тем, кем должен был стать муж для жены. Холодность, отсутствие детей, бесконечное одиночество в браке. Видеть сестру в печали было для Сулеймана настоящей мукой — болью, острее которой была только потеря сына. Хатидже была его младшей сестрой, той, чьи маленькие ручки он когда-то держал в своих, той, кто смеялся громче всех в саду. — Всё хорошо, сын мой, — Айше-султан грустно улыбнулась — той улыбкой, которая умещается между скорбью и надеждой. — Хатидже уже успокоилась. Она плакала, но слёзы женщины — это не всегда знак слабости. Часто это знак очищения. Она уважала своего супруга, но… — Валиде сделала паузу, подбирая слова, — она не любила его. Этот брак не принёс ей ни счастья, ни детей. И Аллах знает, почему так случилось. Может быть, это было испытание. Сулейман сжал губы в тонкую линию. Его челюсти напряглись — жест, который он унаследовал от отца и который появлялся только в моменты глубокого раздумья или гнева. — Если позволит Аллах, Валиде, когда я стану правителем, мои сёстры больше не будут разменной монетой в политических играх. — Его голос зазвучал твёрже, в нём прорезались нотки будущего султана — властные, почти грозные. — Хатидже выйдет замуж только по любви — я лично позабочусь об этом. И никто — слышите, никто — не посмеет указывать ей, кого любить. Клянусь своей короной. — Аминь, сын мой, — Айше-султан посмотрела на него с той особенной материнской нежностью, которая бывает только у женщин, вырастивших будущего правителя. В её взгляде читалась гордость — и лёгкая, почти незаметная грусть. — Мне не нужно большего в этой жизни, кроме как знать, что мои дети счастливы. Остальное — лишь пыль. Дворцы, титулы, богатство — всё это исчезнет. А счастье детей — остаётся. Сулейман кивнул, и в этом кивке было согласие, подкреплённое сыновьей любовью. — Валиде, — начал он, помедлив мгновение, словно собираясь с духом, — сегодня священный четверг. Ночь, когда молитвы быстрее достигают небес. Я хотел бы попросить вас… передать Гюльфем Хатун, что я жду её сегодня ночью в своих покоях. Айше-султан замерла. Её рука, перебиравшая чётки, остановилась на середине движения. Она посмотрела на сына очень внимательно — тем взглядом, который проницает насквозь, до самых потаённых уголков души. Во взгляде матери мелькнуло что-то — то ли удивление, то ли одобрение, то ли настороженность. Но она ничего не сказала. Только продолжила смотреть — изучающе, мудро, терпеливо. — Я видел её сегодня, — продолжил Сулейман, чувствуя, что нужно объяснить, оправдаться, хотя перед матерью он никогда не оправдывался. — В коридоре. Она была… другой. Не той скорбной тенью, которая пряталась по углам все эти месяцы. Кажется, ей стало лучше. В ней снова появился свет. — Да, — тихо отозвалась Валиде, и уголки её губ дрогнули в лёгкой, почти неуловимой улыбке. — Она порадовала нас с Хатидже сегодня. Пришла на завтрак в сад — впервые за долгое время. И знаешь, сын мой… — она сделала паузу, как будто решая, говорить или нет, — она стала ещё краше, чем прежде. Скорбь сняла с неё налёт юношеской беспечности и открыла что-то глубокое, истинное. В её глазах появилась та глубина, которая привлекает мужчин сильнее, чем любая красота. Сулейман почувствовал, как что-то ёкнуло у него в груди. Это было не просто любопытство — это было что-то древнее, собственническое, почти болезненное. — Я рад это слышать, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Вы передадите ей моё приглашение, Валиде? — Конечно, сын мой, — Айше-султан кивнула, и в её голосе не было ни осуждения, ни одобрения — только принятие. — Раз ты принял такое решение, значит, так надо. Я передам ей твои слова. Сулейман склонился, обнял мать — тепло, по-сыновьи крепко — чувствуя, как пахнут её волосы розами и временем. Поцеловал её в лоб — жест, который он позволял себе только в редкие минуты искренности. Затем он выпрямился, склонил голову в прощальном поклоне и вышел из покоев. Шаги его гулко отдавались в мраморных коридорах, разгоняя сонных служанок, словно ветер — сухие листья. Наступало утро. За окнами медленно разгорался рассвет — золотисто-розовый, обещающий тепло. Впереди был долгий день: диван, послы, прошения, проверка налоговых поступлений, встреча с ага янычар. Государственные заботы не ждали, пока шехзаде разберётся в своих чувствах. Но теперь его мысли были далеко от отчётов и государственных печатей. Он шёл по коридору, и перед его внутренним взором стояло лицо Гюльфем — с влажными ресницами, с румянцем на щеках, с той маской ледяного равнодушия, которая так искусно скрывала бурю внутри. Он вспоминал прикосновение к её щеке, то, как она вздрогнула, но не отпрянула. Как пахли её волосы — розовой водой и чем-то горьковатым, что бывает только у женщин, познавших утрату. «Сегодня ночью, — подумал он, сворачивая в сторону своих покоев, чтобы переодеться к выходу. — Сегодня ночью моя Гюльфем снова будет со мной. И я сделаю всё, чтобы она вспомнила, как сильно я её люблю. Даже если для этого мне придётся просить у неё прощения на коленях — как простой человек, а не как шехзаде». В его душе боролись два чувства: радостное предвкушение и холодный страх. А вдруг она откажется? Вдруг её равнодушие — не маска, а правда? Вдруг он действительно потерял её навсегда? Он отогнал эти мысли, как надоедливых мух. «Нет. Она моя. И я верну её. Чего бы это ни стоило». За окнами дворца вставало солнце — новое солнце, которое могло принести либо надежду, либо окончательное разрушение всех иллюзий.