Хрустальные слёзы

Любимый не отпустил меня ни на следующее утро, ни через день. Так я и осталась в его покоях — три долгих, упоительных дня и три ночи, которые тянулись бесконечно, как сладкая восточная мелодия. Я перестала следить за временем: свечи сменяли одна другую, за окнами сменяли друг друга рассветы и закаты, а для нас существовал лишь этот маленький мир — мир из шёлка, приглушённого света и тихих слов, которые мы дарили друг другу в темноте. Изредка Сулейман покидал меня ненадолго — на несколько часов, когда созывались важные встречи с пашами, которые нельзя было перенести или пропустить. Государственные дела не терпят отлагательств, даже ради любви. Я помогала ему собираться — поправляла ворот кафтана, приглаживала непокорные пряди волос, застёгивала тяжёлые золотые запястья. А когда он уходил, я оставалась ждать, перебирая в памяти каждое его прикосновение и предвкушая возвращение. И не сосчитать, сколько раз мы предавались любви — бурно, страстно, исступлённо, словно пытаясь наверстать все четыре месяца разлуки за эти три дня. Моё тело помнило его так же хорошо, как и моё сердце. Каждое его прикосновение, каждый поцелуй возвращал меня к жизни, заставляя забыть о боли, которая ещё недавно казалась невыносимой. Но кроме этого — совсем как раньше, в те счастливые времена, когда мир был прост и понятен, — мы вели долгие, неторопливые беседы. Он рассказывал мне о делах санжака — о спорах между купцами, о строительстве нового караван-сарая, о письмах, которые приходили из Стамбула от его отца, султана Селима. Я слушала, впитывая каждое слово, и вновь чувствовала себя нужной, важной частью его жизни — не просто наложницей, но советчицей, другом, тем тихим причалом, куда он всегда мог вернуться после шторма. Особенно увлекло меня то, как однажды он начал показывать мне главные правила работы с камнями. Сулейман всегда интересовался ювелирным делом — это была его тайная страсть, о которой знали немногие. Он достал из резной шкатулки образцы драгоценных камней — рубины, кроваво-красные, как капли застывшей любви; изумруды, глубокие, как морские воды; сапфиры, прозрачные и холодные, как зимнее небо. Его пальцы, привыкшие сжимать рукоять меча и перо для указов, оказались удивительно нежными, когда он брал в руки эти сокровища земли. — Смотри, — говорил он, поднося к светильнику алмаз в грубой огранке. — Этот камень был ничем, пока его не коснулась рука мастера. Как и женщина, Гюльфем. Как и судьба. Под его руководством я нарисовала эскиз перстня — того самого, который хотела бы сделать для него сама, своими руками. Я сидела на полу, скрестив ноги, положив лист бумаги на низкий столик, и выводила изогнутые линии углём, стараясь, чтобы каждая деталь была совершенна. Сулейман сидел рядом, иногда поправлял мою руку, иногда просто смотрел, как я работаю, и в его взгляде было столько тепла, что у меня перехватывало дыхание. Перстень должен был стать золотым, с тонкой вязью арабской надписи на внутренней стороне. В центре — крупный рубин в форме сердца, окружённый мелкими бриллиантами. Мы уже начали выбирать подходящие камни, перебирая один за другим, сравнивая оттенки и чистоту. Сулейман показывал мне, как свет преломляется в гранях, как отличить настоящий камень от подделки, как определить, будет ли он хорошо смотреться в золотой оправе. Я впитывала его знания, как сухая земля — долгожданный дождь. Но всё хорошее когда-то заканчивается. Жизнь за пределами этой комнаты не остановилась — она продолжалась своим чередом, кипела интригами, шепталась сплетнями, дышала ревностью и надеждой. И хотя мне хотелось навсегда остаться здесь, в этом уютном, пахнущем сандалом убежище, я понимала — пора покинуть его ненадолго. Мне было интересно узнать, что произошло в гареме за эти три дня. Какие сплетни родились и умерли? Кто кого успел поссорить или помирить? А ещё — я соскучилась по Валиде, по её мудрым, тихим речам, и по Хатидже, моей верной подруге, которая, наверное, уже заждалась новостей. --- Сулейман сидел за своим рабочим столом — массивным, из тёмного ореха, покрытым перламутровой инкрустацией. На нём громоздились свитки, книги в кожаных переплётах, чернильницы из горного хрусталя и несколько кинжалов в драгоценных ножнах — не оружие, но украшение, дань традиции. Он просматривал самые срочные документы, которые принесли гонцы на рассвете, и его лоб был изборождён глубокой задумчивой складкой. При свете утренних свечей его профиль казался высеченным из камня — благородный, властный, но в то же время уязвимый в своей сосредоточенности. Я подошла к нему со спины, стараясь ступать бесшумно — босиком по толстому ковру. Затем обняла его, прижавшись грудью к его широкой спине, и прислонилась своей щекой к его щеке. Кожа его была тёплой, чуть шершавой от утренней щетины — той самой, которую я так любила касаться губами по ночам. — Любимый, — прошептала я, и мой шёпот растаял у его уха, как утренний туман, — мне пора покинуть твои покои. Хотя бы ненадолго. Я почувствовала, как его рука накрыла мои пальцы, сжатые у него на груди. — Скоро все забудут, кто такая Гюльфем-хатун, — добавила я с лёгкой, почти шутливой ноткой в голосе. — Решат, что я исчезла, превратилась в дым или, может быть, улетела на ковре-самолёте в далёкие края. Сулейман рассмеялся — низко, раскатисто, тем смехом, который всегда шёл от самого сердца. Он отложил перо, отодвинул свиток и повернулся ко мне, разрывая мои объятия ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза. В его карих зрачках плясали золотистые искорки — то ли от света свечей, то ли от тепла, которое я в нём зажигала. — Хорошо, Гюльфем моя, — произнёс он, и каждое слово было пропитано той особенной нежностью, которая принадлежала только мне. — Можешь выйти. Проведай Валиде-султан и Хатидже. Уверен, они уже заждались тебя и строят догадки, куда ты пропала на три дня. Он взял моё лицо в ладони — большие, тёплые, уверенные — и посмотрел так глубоко, будто пытался прочитать все мои мысли, все мои тайны. — Но вечером, — добавил он, и в его голосе зазвучали властные, почти приказные нотки, которые заставили моё сердце биться быстрее, — я жду тебя к себе. Не опаздывай, Гюльфем. И не заставляй меня ждать. Я поцеловала его на прощание — коротко, но так, чтобы он почувствовал всё, что я не могла выразить словами. Затем выскользнула из его объятий, подхватила лёгкое покрывало, накинула на плечи, и вышла из покоев, оставив его одного с его документами. Но даже уходя, я чувствовала его взгляд на своей спине — жаркий, собственнический, всё ещё желающий. --- Первым делом я решила зайти к себе — в свои скромные покои, куда не ступала уже три дня. Комната встретила меня запахом пыли и застоявшегося воздуха. Служанки не решались входить без спроса, и всё осталось так, как я оставила — недопитая чашка шербета на столике, накинутая на спинку кресла шаль, раскрытая книга о путешествиях Эвлия Челеби. Я подошла к зеркалу и внимательно оглядела себя. За три дня в покоях шехзаде мои волосы растрепались, глаза блестели лихорадочным блеском, на губах застыла полуулыбка — та самая, которую невозможно скрыть, когда счастлив по-настоящему. Лёгкие тени залегли под глазами — не от усталости, а от бессонных ночей, полных страсти и нежности. — Приведите меня в порядок, — приказала я вошедшим служанкам. — Сегодня я должна выглядеть безупречно. Не только для него — для всех. Меня раздели, усадили перед большим медным тазом, омыли тело ароматной водой с лепестками роз. Волосы расчесали гребнем из слоновой кости, смазали аргановым маслом, от которого они заблестели, как вороново крыло под солнцем. Для сегодняшнего дня я выбрала фиолетовое платье — глубокого, насыщенного оттенка, цвета спелой сливы или сумерек перед грозой. Спереди оно было украшено тонкой шнуровкой, которая подчёркивала грудь и талию, делая силуэт ещё более женственным. Длинные рукава струились до самых запястий, скрывая руки, но оставляя их изящными. Ткань была тяжёлой, переливающейся — из-под фиолетового шёлка иногда проглядывала серебряная нить, как звёзды на ночном небе. Волосы я решила оставить прямыми — без завивки, без пышных укладок. Густые, тяжёлые, они падали на плечи, слегка прикрывая лицо. Сверху закрепила красивый ободок — тонкий, из серебра, с небольшими аметистами, которые переливались в такт каждому моему движению. В уши надела длинные серьги из горного хрусталя — подарок шехзаде, сделанный ещё в те счастливые времена, когда мы только начинали. Камни нежно позвякивали, касаясь шеи, и этот звук напоминал мне о той старой, почти забытой беззаботности. В зеркале отражалась женщина, которую трудно было узнать. Не та скорбная тень в тёмных одеждах, что пряталась здесь месяцами. И не та наивная девушка, что когда-то впервые переступила порог гарема. Кто-то новый — сияющий, опасный, счастливый. --- В сопровождении двух служанок я медленно шла к покоям госпожи. Коридоры дворца были тихи — час сиесты, когда все благоразумные обитатели отдыхают от полуденной жары. Мои туфли мягко ступали по мраморным плитам, и эхо шагов разносилось далеко вокруг. Девушки, стоящие на входе в покои Валиде, при моём приближении склонили головы и бесшумно отворили тяжёлые резные двери. Я вошла. Воздух в покоях Айше-султан был прохладным и благоухал лавандой и сушёными травами. Валиде сидела на своём обычном месте — на возвышении, окружённая подушками. Рядом с ней, на низкой софе, расположилась Хатидже — моя верная подруга, чьи глаза засветились радостью, как только она меня увидела. Я склонилась в глубоком поклоне, коснувшись лбом пола. — Входи, дочка, — улыбнулась мне свекровь, и в её голосе послышались тёплые нотки. — Аллах, Аллах, Хатидже, посмотри на неё. Как она светится — и солнце не нужно. Словно сама собой освещает комнату. — Гюльфем, — Хатидже подалась вперёд, не в силах скрыть улыбку, — я так рада за вас. Давно не видела брата таким безмятежным, как в эти дни. Ты всегда дарила ему счастье и покой — даже когда вокруг бушевали штормы. И в твоих глазах снова счастье, настоящее, живое. Целых три дня не выходила из его покоев… — она многозначительно посмотрела на меня, приподняв бровь, — надеюсь, скоро порадуешь нас всех счастливой новостью. Я почувствовала, как щёки заливает румянец. От слов Хатидже стало тепло и немного неловко, но приятно — как после долгого, согревающего чая. — Аминь, госпожа, — счастливо улыбнулась я, опуская взгляд. — Валиде, шехзаде вновь желает видеть меня сегодня вечером. Он сказал, чтобы я не опаздывала. — Хорошо, Гюльфем, — кивнула Айше-султан, и в её глазах мелькнуло удовлетворение. — Я тоже очень рада за вас. Пусть Аллах дарует вам счастье, которое не омрачат ни печали, ни интриги. Вы заслужили это после всего, что пережили. Она помолчала мгновение, перебирая янтарные чётки, а затем добавила — как бы между прочим, но я почувствовала в её голосе особый оттенок: — Утром ко мне уже заходила Махидевран. Она была уж очень грустной — я даже удивилась, потому что обычно она держится с достоинством. Но она обрадовала нас всех благой вестью. Скоро, говорит, подарит династии шехзаде или султаншу. Казалось, моё сердце остановилось. Словно кто-то невидимой рукой сжал его, ледяной, острой хваткой. Кровь отхлынула от лица, и на секунду комната поплыла перед глазами — свечи, ковры, лица Валиде и Хатидже — всё слилось в одно расплывчатое пятно. Беременна. Слово ударило, как удар кинжала в самое незащищённое место. Гюльбахар — гордая черкешенка, его весенняя роза — носит под сердцем его дитя. Пока я лежала в его объятиях, пока мы шептали друг другу слова любви, другая женщина уже носила его наследника. Но я заставила себя улыбнуться. Годы в гареме научили меня одному из главных искусств — скрывать боль за маской спокойствия. Я чувствовала, как мышцы лица подчиняются усилию воли, складываясь в вежливую, безмятежную улыбку — как ни в чём не бывало, словно новость о беременности фаворитки была для меня столь же радостной, как и для Валиде. — Аминь, госпожа, — произнесла я ровным, чуть приглушённым голосом, который, надеюсь, не выдал бури внутри. — Я при встрече обязательно поздравлю её с беременностью. Это… это радостная новость для всей династии. — Умница, дочка, — похвалила меня Айше-султан, и в её голосе послышалось искреннее одобрение. — Твоё достоинство и такт — вот что я всегда ценила в тебе. Многие на твоём месте уже залились бы слезами или устроили сцену. Но ты — ты выше этого. — Валиде права, — добавила Хатидже, с теплотой глядя на меня. — Твоя сила — в твоём спокойствии, Гюльфем. Не теряй его. Я кивнула, принимая похвалу, хотя внутри всё кипело, как котёл в аду. Мы ещё поговорили некоторое время — о погоде, о саде, о новом шёлке, привезённом из Дамаска. Валиде рассказывала, какие сплетни ходят по гарему, кто из служанок был наказан за лень, а кого, напротив, похвалили. Хатидже делилась своими планами на вышивание — она хотела закончить большой ковёр к празднику Курбан-байрам. Я слушала, кивала, иногда вставляла короткие реплики. Но мысли мои были далеко. Наконец, когда разговор естественным образом сошёл на нет, я поднялась. — Госпожа, позвольте мне удалиться, — произнесла я, склоняя голову. — До вечера нужно успеть привести себя в порядок и… кое-что подготовить. — Иди, дочка, — кивнула Валиде. — И пусть Аллах будет с тобой. --- Пока в хамаме нежные руки служанок делали все необходимые процедуры для красоты — очищали кожу скрабом из оливкового масла и молотых орехов, обматывали тело полотенцами, пропитанными розовой водой, массировали плечи и спину, снимая напряжение этих долгих дней, — я думала о беременной фаворитке шехзаде. Мысли о Махидевран не давали покоя, жужжали в голове, как назойливые мухи. Нет, — твёрдо сказала я себе, лёжа на тёплом мраморе и глядя в высокий, украшенный изразцами потолок. — Я не буду ей вредить. Не буду становиться жестокой. Это очень ранит Сулеймана — если он узнает. А он узнает. Тайны в гареме не живут долго. Я закрыла глаза и представила его лицо — каким оно станет, если до него дойдёт слух, что Гюльфем, его Гюльфем, отравила или сглазила его будущего ребёнка. В его глазах не останется любви — только отвращение. И я потеряю всё. Женщины одного мужчины не могут быть подругами, — думала я, чувствуя, как служанка втирает в плечи масло жасмина. — Всегда будет присутствовать ревность. Всегда будет зависть. Мы не сёстры, не союзницы. Мы соперницы, и это никогда не изменится. Я открыла глаза и посмотрела на свои руки — белые, тонкие, с длинными пальцами, когда-то перебиравшими волосы маленького Мурада. Но этот ребёнок должен появиться на свет. Должен воспитываться своей матерью. Я не имею права отнимать жизнь у невинного создания, даже если это создание — плод любви моего любимого с другой. Я вздохнула, чувствуя, как напряжение отпускает плечи. Масло делало своё дело. В конце концов, шехзаде меня любит. Любит по-настоящему, глубоко, не так, как весеннюю розу, которую сегодня сорвали, а завтра забыли. Проводит со мной всё свободное время, советуется, доверяет тайны, каких не доверяет никому. И, с позволения Аллаха, я тоже подарю ему ребёнка. Может быть, не первого, но — самого любимого. Разве не это главное? Чего ещё желать для счастья женщине? Но тут же, словно из тени, выползла другая мысль — чёрная, липкая, как смола: Но она родит первой. Она подарит ему первого сына или первую дочь. Ребёнок, которого Сулейман будет держать на руках впервые после смерти Мурада. Ребёнок, который заполнит пустоту, оставленную моим мальчиком. Я закусила губу, чувствуя, как к горлу подступает комок горечи. Первый. Не мой. Я лежала на мраморе, и горячий пар поднимался вокруг, укутывая меня, как облако. Слёзы жгли глаза изнутри, но я не позволила им пролиться. Не здесь. Не сейчас. Отбрось дурные мысли, Гюльфем, — приказала я себе, сжимая кулаки. — Будь счастлива здесь и сейчас. Не поддавайся ревности — ведь так можно потерять всё, что есть. Всё, что ты вернула с таким трудом. Я глубоко вздохнула — всей грудью, чувствуя, как маслянистый воздух хамама наполняет лёгкие. Я — Гюльфем. Я — та, кого он назвал своей женой. И я докажу, что достойна этого звания. Не интригами и ядом, а любовью, терпением и достоинством. --- Для своего Сулеймана я приготовила подарок — не тот, что можно завернуть в шёлк или положить в шкатулку. Другой подарок — из тех, что дарят душой. Когда-то давно ему очень нравился мой талант в танцах. Я танцевала для него в первые месяцы нашей любви, когда каждое движение было признанием, каждый взгляд — обещанием. Но после рождения Мурада, а потом — после его смерти — я забыла, как это — двигаться под музыку, забыла, как дарить радость движением. Давно я не радовала его танцем. Я достала из своих сундуков наряды для восточных танцев — те самые, что лежали нетронутыми больше года, пропитанные запахом нафталина и увядших лепестков роз. Я перебирала их один за другим: зелёный, цвета молодой листвы; синий, как ночное небо; красный, как капли крови. Мой взгляд упал на ярко-жёлтый соблазнительный костюм — цвета шафрана и утреннего солнца, цвета счастья и надежды. Лиф был расшит золотыми монетками, которые при каждом движении издавали мелодичный, звенящий звук. Широкие шаровары струились, как вода, а пояс — широкий, с бахромой — подчёркивал талию. Прозрачная накидка из золотистого шёлка дополняла образ, делая его одновременно скромным и откровенным. Я решила остановиться на нём. Жёлтый — это цвет, который я носила только в самые счастливые дни. Сегодня я хотела вернуть эту счастливую традицию. Служанки помогли мне надеть костюм, затянули шнуровку, поправили складки ткани. Затем я принялась подбирать украшения: длинные серьги с янтарём, массивные браслеты на запястья и лодыжки, которые звенели при каждом шаге, тонкую цепочку на талию, из которой свисала монетка, позванивающая в такт движению бёдер. На лоб я надела изящную подвеску из золота — подарок Сулеймана, который он вручил мне после рождения Мурада. Служанки сделали мне причёску — высокую, сложную, с множеством мелких косичек, которые потом уложили в пучок на затылке, оставив несколько свободных прядей обрамлять лицо. В волосы вплели мелкие золотые нити, которые мерцали при свете свечей. Когда я взглянула в зеркало, то не узнала себя. Передо мной стояла не вдова, не скорбящая мать, не затворница, прячущаяся от мира. Передо мной стояла женщина, готовая танцевать для своего мужчины — и победить его сердце снова и снова. За сборами я и не заметила, как пришло время идти в покои шехзаде. --- Я шла по тёмным коридорам, босиком — так легче танцевать, так легче чувствовать пол. Пальцы ног касались прохладного мрамора, и это прикосновение напоминало мне, что я жива, что я здесь, что я иду к нему. Сердце колотилось где-то у горла, но не от страха — от предвкушения. Впереди меня ждала ночь. Ночь, когда я танцем скажу ему то, что не смогла сказать словами. Смотри на меня, Сулейман. Смотри и помни. Я — твоя Гюльфем. И я никому тебя не отдам.