Хрустальные слёзы

— Гюльфем Шах-султан, все вещи уже собраны, мы можем выезжать, — доложила мне моя верная служанка Афифе-хатун, чьё лицо, слегка раскрасневшееся от суеты, сияло предвкушением дальнего пути. Я оторвалась от окна, за которым простирался сад Манисы — тот самый сад, где я когда-то впервые увидела Сулеймана, где играл маленький Мурад, где я смеялась, плакала, надеялась и теряла. Каждый куст роз здесь был посажен моими руками, каждый камень помнил звук моих шагов. — Хорошо, Афифе, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё сжималось от предстоящих перемен. — Помогите шехзаде одеться. Дорога предстоит долгая, нужно, чтобы он был в удобной, но достойной его статуса одежде. Афифе поклонилась и вышла, а я осталась на мгновение одна — наедине с воспоминаниями, которые, словно осенние листья, кружились в моей голове, не желая опадать. --- С рождения моего Мустафы прошло почти пять лет. Пять лет счастья — такого полного, такого безмятежного, что иногда по ночам я просыпалась с мыслью: не сон ли это? Не растает ли это счастье, как утренний туман, оставив меня с пустыми руками и разбитым сердцем? Но нет. Это была реальность. Каждое утро я просыпалась в объятиях любимого, каждую ночь засыпала под тихий стук его сердца. Мустафа рос — крепкий, смышлёный, с отцовскими карими глазами и моей улыбкой. Он был нашим сокровищем, нашей гордостью, нашим будущим. Неделю назад в Манису пришло известие, которое разделило нашу жизнь на «до» и «после»: султан Селим, отец Сулеймана, ушёл в мир иной. Великий правитель, грозный воин, мудрый государь — он оставил трон своему сыну и отправился в вечность, где его, надеюсь, ждут гурии и райские сады. И вот уже неделю я не видела своего любимого. Сулейман и Валиде-султан выехали в столицу сразу же, как только пришла весть — нужно было подготовить всё необходимое, навести порядок в гареме и во дворце, встретить послов и принять дела. Айше-султан было необходимо принять гарем покойного султана, назначить на основные должности верных себе людей, утихомирить тех, кто в суматохе мог попытаться ухватить кусок власти. Гарем ныне покойного султана нужно было отправить в Старый дворец — такова традиция. Женщины, подарившие наследников, отправлялись туда доживать свой век в почёте, но без власти. Хотя самым молодым из них, возможно, госпожа найдёт достойных мужей — за время правления султана Селима в гареме накопилось немало красавиц, которые так и не познали радости материнства. А новому султану, моему Сулейману, полагалось собрать собственный гарем. Из Манисы во дворец ехали только я и Махидевран — две женщины, подарившие ему детей. За эти годы больше ни одна девушка не осчастливила династию новым наследником. Сулейман, поглощённый любовью ко мне, почти не смотрел на других, а если и смотрел — его сердце оставалось холодным. На мне и Хатидже-султан лежала ответственность разобраться с делами в этом дворце, упаковать всё необходимое, подготовить слуг к переезду, успокоить тех, кто боялся перемен. Хатидже, моя верная подруга, выехала раньше — с первой партией вещей, чтобы успеть принять дела в новом дворце и подготовить покои для нашего прибытия. Сегодня утром мы завершили последние приготовления. Вещи были упакованы в сундуки, слуги выстроились в очередь, кареты ждали у ворот. Мы были готовы выехать в наш новый дом — в Стамбул, в сердце империи, в Топкапы, где отныне суждено было жить. --- — Мустафа, сынок, подойди ко мне, — позвала я, и мой пятилетний львёнок, уже одетый в дорожный костюм тёмно-синего бархата с золотой вышивкой, подбежал ко мне, доверчиво глядя снизу вверх. Его тёмные волосы были аккуратно причёсаны, глаза сияли любопытством — таким детским, таким чистым, таким бесхитростным. Я присела перед ним на корточки, чтобы наши лица оказались на одном уровне, и взяла его маленькие тёплые ладошки в свои. — Сейчас мы выдвигаемся в путь, в Стамбул, — начала я, стараясь говорить спокойно, но твёрдо. — Отныне мы будем жить в главном дворце, потому что твой отец стал повелителем, султаном Османской империи. Ты понимаешь, что это значит, мой лев? — Да, матушка, — кивнул он серьёзно, и в его глазах мелькнула та взрослая сосредоточенность, которая всегда умиляла меня и одновременно заставляла гордиться. — Отец теперь самый главный. — Верно, — я погладила его по щеке. — Основные правила останутся прежними, но есть и важные изменения. Хозяином дворца по-прежнему является твой отец, только теперь тебе и всем остальным нужно называть его «повелитель». Не шехзаде, не отец — хотя в сердце он всегда останется твоим отцом, — но на людях, при посторонних, при слугах — только «повелитель». Ты запомнил? — Запомнил, матушка, — ответил он, и в его голосе не было капризного недовольства — только понимание. — Валиде-султан, твоя бабушка, по-прежнему является главной женщиной в гареме. Её слово — закон для всех женщин, включая меня. Ты должен относиться к ней с величайшим почтением, слушаться её и никогда не перечить. Дальше по статусу будут идти сёстры правящего султана — твои тёти, Хатидже-султан и другие. Затем — баш-кадын, главная жена. Пока этой должности никто не занимает, но в будущем, возможно, появится. Я сделала паузу, собираясь с мыслями. — Ты же теперь, после своего отца, являешься пока единственным наследником престола. Это великая честь — и великая ответственность. Ты должен вести себя как подобает будущему султану. Относись ко всем с уважением, даже к самым младшим слугам. Прилежно учись — твой отец будет проверять твои знания, и ты не должен его разочаровывать. Не шуми там, где нужно молчать, и не молчи там, где нужно говорить. Я посмотрела ему прямо в глаза. — У твоего отца ещё будут дети, сынок. И ты, как старший брат, должен подавать им хороший пример. Быть для них опорой, защитой и образцом. Ты справишься? — Да, матушка, — ответил он, и в его голосе прозвучала такая уверенность, что я на мгновение увидела в нём не пятилетнего ребёнка, а взрослого мужчину, готового взять на свои плечи тяжесть короны. — Я всё помню, вы мне уже всё объясняли. И про поклоны, и про то, как целовать руку, и про то, что нельзя перебивать старших. Не волнуйтесь, я вас не подведу. — Мой умный львёнок, — прошептала я, чувствуя, как к горлу подступает комок гордости и нежности. — Иди ко мне, я обниму тебя. Он бросился в мои объятия, и я прижала его к груди, вдыхая родной запах — детской кожи, розового масла и чего-то неуловимого, что бывает только у твоего собственного ребёнка. Аллах, храни его, — молилась я про себя. — Сделай его путь лёгким, а сердце — чистым. Он — моё всё. Он — наша надежда. --- Нам уже пора было выходить из дворца. Я взяла Мустафу за руку и в последний раз оглянулась на свою комнату — на стены, которые помнили мои слёзы и мой смех, на окно, в которое я столько раз смотрела, ожидая возвращения любимого, на кровать, где были зачаты двое моих сыновей — один ушедший в вечность, другой, живой и тёплый, стоящий сейчас рядом. Жаль покидать это место, — подумала я с лёгкой грустью. — Здесь мы были так счастливы. Здесь всё начиналось. Но жизнь идёт вперёд, и я должна сделать так, чтобы в Стамбуле наша жизнь была не хуже, а лучше. Ради него. Ради сына. Ради нашей любви. Я перекрестила порог — по старой, ещё генуэзской привычке, которую не могла искоренить даже спустя столько лет, — и шагнула за дверь. --- Дорога была долгой, но уютной. Карета, обитая изнутри мягким бархатом цвета слоновой кости, покачивалась на ухабах, как колыбель. Мои служанки — Афифе и две молодые девушки, помогавшие ей, — дремали на заднем сиденье. Мустафа, утомлённый ранним подъёмом и прощальными хлопотами, быстро уснул, положив голову мне на колени. Я смотрела на его спящее лицо — безмятежное, с чуть приоткрытыми губами и длинными, как у отца, ресницами, — и думала о будущем. О том, что мне нужно сделать так, чтобы в окружении самых красивых девушек со всего мира — славянок, черкешенок, грузинок, итальянок, — мой султан всё равно видел только меня. Чтобы ни одна из них, какой бы совершенной ни была её красота, не смогла затмить образ, который живёт в его сердце. Мне нужно было сразу по приезде разбудить в нём ту страсть, что связывала нас все эти годы. Не дать угаснуть огню, который горел между нами, несмотря на разлуки и потери. Оставаться в его покоях как можно дольше, единственной — не потому, что я буду запрещать ему видеть других, а потому, что он сам не будет этого хотеть. Я не хотела погружаться в гаремные интриги — эта грязная, липкая паутина, в которой гибли лучшие из женщин. Я видела, к чему приводит борьба за власть и внимание султана. Пусть этим занимаются те, у кого нет ничего, кроме честолюбия. У меня есть любовь. У меня есть сын. У меня есть сердце Сулеймана. Но гарем султана всегда будет больше гарема шехзаде — это неизбежно. Я допускала мысль, что Сулейман может увлечься кем-то новым — он мужчина, он правитель, ему будут подносить красивейших девушек как изысканные дары. Но я должна оставаться его любимой женой, его Гюльфем Шах-султан, той, к кому он возвращается после всех забот и треволнений. Я всё ещё помнила тот сон — давний, страшный, пророческий — приснившийся мне несколько лет назад в Манисе. Во сне моим султаном завладела рыжая девушка — та, что на протяжении долгих лет отравляла его сердце и разум, мутила воду в гареме, подозрениями и ядом разлучала его с теми, кого он любил. Хюррем, — прошептало тогда видение, и это имя до сих пор отдавалось во мне холодом. Сон не сбылся. Рыжая ведьма не появилась. Может быть, потому, что я изменила будущее? Может быть, потому, что моя любовь оказалась сильнее пророчества? Но страх остался. Глубоко, где-то на дне души, он спал, как змея, готовая ужалить в самый неожиданный момент. И я должна была быть готова. --- Прошло время, и мой маленький шехзаде проснулся. Он потёр глаза кулачками, зевнул, и его взгляд — сонный, ещё мутный — остановился на моём лице. — Матушка, мы уже приехали? — Нет ещё, мой лев, — я поправила его волосы, взлохматившиеся во сне. — Но скоро. Хочешь, я расскажу тебе что-нибудь интересное, чтобы время прошло быстрее? Он оживился, выпрямился и уселся поудобнее, глядя на меня с нетерпением. За все годы, что я находилась в гареме, я неплохо выучила историю империи. Сначала я проходила положенный курс обучения для рабынь — обязательные уроки, без которых нельзя было даже приблизиться к покоям шехзаде. А затем, уже получив некоторую свободу, сама читала книги из личной библиотеки Сулеймана — древние манускрипты, хроники, путевые заметки, трактаты о правлении. Я любила историю. В ней была мудрость. В ней были ответы на вопросы, которые мучили меня. Для дороги это была неплохая идея — в интересном, живом формате рассказывать Мустафе о великих правителях прошлого, о самых важных законах, которые были приняты за столетия существования империи, о правилах и устоях дворца, которые нужно знать каждому, кто хочет выжить и преуспеть. — Слушай, сынок, — начала я, усаживая его поудобнее. — Знаешь ли ты, кто построил самый первый дворец в Стамбуле, на месте которого теперь стоит Топкапы? — Нет, матушка, — он смотрел на меня широко открытыми глазами, впитывая каждое слово. — Расскажите. — Это был султан Мехмед Завоеватель, тот, кто взял Константинополь и положил начало нашей великой империи. Он был умным и жестоким одновременно — как и многие правители. Именно он ввёл закон о братоубийстве, чтобы после его смерти не было междоусобных войн. Ты знаешь, что это за закон? — Да, матушка, — тихо ответил Мустафа, и его лицо стало серьёзным. — Это когда султан может казнить своих братьев, чтобы никто не мог отнять у него трон. Это жестоко, правда? — Жестоко, — согласилась я, погладив его по голове. — Но такова реальность, мой лев. Ты должен знать это, даже если тебе тяжело. Знание — это оружие, а незнание — слабость. Я рассказывала ему о султане Баязиде Молниеносном, о султане Орхане, основателе династии, о том, как менялись законы и обычаи от правителя к правителю. Мустафа слушал с таким интересом, что я видела — он запоминает, он впитывает, он становится умнее с каждым часом. Мой мальчик. Моя гордость. Моя надежда. --- Подъезжая к дворцу, я выглянула в маленькое окошко кареты и увидела его — Топкапы. Величественный, неприступный, прекрасный. Сердце империи. Наш новый дом. Золотые купола сверкали в лучах заходящего солнца, стены — серые и высокие — таили в себе столько секретов, сколько не узнает ни один историк. За этими стенами вершились судьбы народов, заключались союзы, начинались войны и рождалась любовь. Здравствуй, Топкапы, — подумала я, чувствуя, как внутри всё трепещет от предвкушения и лёгкого страха. — Надеюсь, мы подружимся. Я напомнила сыну о правилах приветствия отца и бабушки — коротко, но твёрдо. Он кивнул, повторяя всё без запинки. — Я всё помню, матушка, — сказал он с лёгким нетерпением. — Не волнуйтесь. Я не опозорю вас перед бабушкой. — Я знаю, мой лев, — улыбнулась я, поправляя его воротник. — Я горжусь тобой. Карета остановилась. Двери распахнулись, и слуги опустили маленькую лестницу. Нас уже встречал евнух из гарема — пожилой мужчина с гладко выбритым лицом, одетый в богатые одежды тёмно-синего цвета. На его поясе висела связка ключей, позвякивавшая при каждом движении, а глаза — умные, хитрые, всё замечающие — смотрели на меня с почтением, но без подобострастия. — Гюльфем Шах-султан, — поклонился он, и его голос был мягким, вкрадчивым, как шёлк. — Меня зовут Сюмбюль-ага, я главный евнух гарема. Добро пожаловать в Топкапы. Идёмте, госпожа, я провожу вас к Валиде-султан — она просила вас сразу зайти к ней, как только вы прибудете. А затем я покажу вам ваши с шехзаде покои. — Хорошо, Сюмбюль-ага, — ответила я, подавая ему руку, чтобы выйти из кареты. — Хатидже-султан уже во дворце? Она и первая партия вещей выехали раньше нас. — Да, госпожа, — кивнул евнух, помогая мне спуститься. — Хатидже-султан уже у Валиде-султан. Они обе ждут вас с нетерпением. Я взяла Мустафу за руку, и мы последовали за Сюмбюль-агой по длинным, прохладным коридорам Топкапы. --- Старший евнух проводил нас к главным покоям гарема. Двери были высокими, резными, из тёмного ореха, инкрустированные перламутром и слоновой костью. Служанки в белых платьях и расшитых передниках замерли по струнке, опустив глаза, когда мы проходили мимо. Сюмбюль-ага тихо постучал, и изнутри раздался голос — спокойный, властный, принадлежавший Айше-султан: — Войдите. Двери распахнулись. Я вошла, держа за руку Мустафу, и мы вместе — я плавно, как учили танцовщицы, он — старательно, подражая мне, — изящно поклонились. Я склонилась низко, коснувшись правой рукой пола, сын повторил за мной, чуть неуклюже, но с таким старанием, что у меня защемило сердце. — Валиде, — произнесла я, выпрямляясь, — я рада наконец вас видеть. Видит Аллах, мы с шехзаде очень скучали по вам. Каждый день молились о вашем здоровье и благополучном пути. Я повернулась к Хатидже, сидевшей на низкой софе рядом с матерью, и поклонилась ей: — Хатидже-султан, приветствую вас. Как хорошо, что вы уже здесь. — Проходите, мои дорогие, — Айше-султан расплылась в улыбке, и её лицо, обычно строгое и непроницаемое, смягчилось, как весенняя земля после дождя. — Я тоже очень рада вас видеть. Садитесь, отдохните с дороги. Но Мустафа, мой маленький львёнок, не стал садиться. Он отпустил мою руку, сделал шаг вперёд и, низко поклонившись бабушке, произнёс: — Валиде-султан, я рад вас приветствовать, бабушка. Затем он взял её руку, бережно поцеловал и приложил к своему лбу — как требовал этикет, как учила его я, как делали взрослые при дворе. Айше-султан замерла на мгновение, а затем её глаза наполнились слезами — радостными, гордыми, благодарными. Затем Мустафа подошёл к Хатидже-султан и повторил приветствие — с той же серьёзностью, с тем же достоинством, которые заставляли забыть, что ему всего пять лет. — Хатидже-султан, я очень по вас скучал, тётя. Вы так редко писали нам письма в последнее время, и матушка волновалась. Хатидже рассмеялась — звонко, по-молодому, запрокинув голову, — и обняла племянника, прижимая к груди. — Мустафа, наш лев, — воскликнула она, — ты уже такой большой! Я не узнаю тебя! Мы тоже очень скучали — я и матушка. Каждый день говорили о вас. Ты хорошо заботился о маме, пока нас не было? Берег её, утешал, когда ей было грустно? — Да, Валиде-султан, — Мустафа выпрямился, важно надув щёки, и я с трудом сдержала улыбку, — я очень старался. Я помогал матушке одеваться, читал ей книги, а когда она плакала по ночам — я приносил ей воду и гладил по голове. Я почувствовала, как к горлу подступает комок. Он видел мои слёзы. В те редкие ночи, когда тоска по любимому становилась невыносимой, когда мне казалось, что я не выдержу разлуки, мой маленький мальчик вставал с постели, подходил ко мне, обнимал за шею и шептал: «Не плачь, матушка. Папа скоро вернётся. Или мы поедем к нему. Мы всегда будем вместе». Айше-султан посмотрела на меня, и в её взгляде читалось столько тепла, столько одобрения, столько гордости, что я почувствовала, как слезы наворачиваются на глаза. — Умница, Гюльфем, — сказала она тихо, но так, чтобы слышали все. — Это просто блестящее первое приветствие. Ты славно воспитала шехзаде. Воистину, ты достойная мать будущего правителя. Я склонила голову, принимая похвалу, и ответила: — Благодарю вас, госпожа. Для меня ваша похвала — это честь, которую я буду помнить всю жизнь. Всё, что я умею, — это благодаря вам и вашим наставлениям. — Вам нужно отдохнуть с дороги, — продолжала Айше-султан, возвращаясь к обычному, деловому тону. — Сегодня я планирую праздник в честь нового повелителя. Сулейман очень хотел вас встретить, но, к сожалению, понадобилось собрать срочный совет — послы из Венеции прибыли, и не принять их было нельзя. Но думаю, он скоро освободится и обязательно вас поприветствует. — Хорошо, Валиде, — ответила я, чувствуя, как усталость после долгой дороги наваливается на плечи. — С вашего позволения, мы с Мустафой пойдём в наши покои и немного отдохнём перед праздником. — Идите, дочка, — разрешила свекровь, и в её голосе слышалась материнская забота. — Приведите себя в порядок. Сегодня вечером вы должны сиять. Мы поклонились Валиде и Хатидже-султан и вышли из покоев. --- Возле дверей нас ждал Сюмбюль-ага. Он поклонился и, жестом приглашая следовать за ним, повёл нас по лабиринтам коридоров в комнату, которую Валиде выбрала для нас с Мустафой. — Ваши покои, госпожа, находятся в самой лучшей части гарема, — приговаривал евнух, пока мы шли. — Окна выходят в сад, так что по утрам вы будете просыпаться под пение птиц. Комнаты просторные, с отдельной уборной и небольшой гостиной. Всё устроено так, как вы любите, — Валиде лично следила за подготовкой. — Передайте ей мою благодарность, — ответила я. Мы свернули за угол — и вдруг я замерла. Впереди, в конце коридора, освещённый лучами закатного солнца, лившимися из высокого окна, стоял ОН. Сулейман. Мой султан. Мой повелитель. Моя жизнь. Он был в парадном кафтане тёмно-бордового цвета, расшитом золотыми нитями, с тяжёлой золотой цепью на груди — символом его новой власти. Его борода стала чуть длиннее, лицо — строже, в глазах появилась та глубокая, всевидящая мудрость, которая бывает только у правителей, взявших на себя бремя власти. Но когда он увидел нас — меня и Мустафу, — его лицо смягчилось, и я снова узнала в нём того самого Сулеймана, который шептал мне на ухо нежные слова в тишине манисских ночей. Мы с Мустафой приветственно поклонились — я низко, почтительно, сын — старательно повторяя мои движения. — Повелитель, — произнесла я, чувствуя, как голос дрожит от нахлынувших чувств, — наконец мы рядом с вами и имеем возможность видеть вас. Эти дни без вас были вечностью. Он протянул мне руку, и я, взяв её, поцеловала — долгим, благоговейным поцелуем, вкладывая в него всю любовь, всю тоску, всю радость от встречи. Затем подня