Хрустальные слёзы

Вечером, когда солнце уже склонилось к закату, окрашивая небо в розово-золотые тона, мы с Афифе-хатун остались в моих покоях выбирать наряд для праздника. Передо мной стоял открытый сундук, из которого струился аромат лаванды — служанки пересыпали ткани душистыми травами, чтобы они сохраняли свежесть. Афифе перебирала платья одно за другим, встряхивая их и прикладывая к моей фигуре, оценивая, как ложится ткань, как падает свет. — Госпожа, — наконец воскликнула она, вытаскивая из сундука небесно-голубое платье из тяжёлого шёлка, расшитого серебряными нитями, — давайте выберем вот это! Оно отлично подойдёт к тиаре, которую недавно сделал для вас повелитель. Я помню, как вы надевали её в Манисе на праздник урожая — все ахнули, когда вы вошли. А я красиво соберу вам волосы, украшу их жемчужными нитями. Она говорила быстро, с воодушевлением, и её глаза блестели. — Вы должны быть просто великолепны на этом празднике, госпожа. Пусть все девушки — эти новенькие, которые только вчера переступили порог гарема, — знают, что у нашего султана уже есть красивая жена. И не просто красивая, а самая красивая из всех. Я взяла платье в руки, погладила ткань — прохладную, струящуюся, живую. Афифе была права: голубой был моим цветом, он оттенял темноту моих волос и глубину карих глаз. Тиара с сапфирами и бриллиантами, подаренная Сулейманом в день рождения Мустафы, сияла в шкатулке, переливаясь всеми оттенками синего. — В гареме сотни красивых девушек, Афифе, — сказала я, не отводя взгляда от своего отражения в зеркале, которое стояло в углу. — Тысячи. Со всего мира сюда везут самых прекрасных — черкешенок с гордой осанкой, грузинок с глазами, как у газелей, славянок с золотистыми волосами. Так что победит не просто красивая женщина. Победит умная и опытная. Та, кто знает, когда промолчать, а когда заговорить. Та, кто может быть и страстной, и нежной, и требовательной. — Вам тут не будет равных ни по уму, ни по красоте, госпожа, — убеждённо сказала Афифе, и в её голосе не было лести — только вера. Она служила мне много лет и знала, что я не нуждаюсь в пустых комплиментах. — Я видела, как другие женщины пытаются завоевать внимание повелителя. Ни у одной нет того огня, что в ваших глазах. Ни у одной нет вашей мудрости. — Аминь, Афифе, — улыбнулась я, принимая её слова как доброе предзнаменование. — Будем надеяться на это. Ты выбрала славное платье, его я и надену. Но давай поторопимся — будет неудобно, если мы опоздаем на праздник в честь повелителя. Что скажут другие жёны? Что Гюльфем Шах-султан не умеет следить за временем? Афифе рассмеялась и захлопала в ладоши, подзывая помощниц. --- В назначенный час — когда первые звёзды уже зажглись на небе, а воздух наполнился ароматами жасмина и роз, — мы с Афифе и Мустафой подошли к Ташлыку, где был организован праздник. Двор был украшен сотнями разноцветных фонариков, которые свисали с ветвей деревьев, как созревшие плоды. Повсюду лежали мягкие подушки, на которых гости могли сидеть, и низкие столики, уставленные яствами — фруктами, сладостями, шербетом в хрустальных кувшинах. Где-то в углу играли музыканты — негромко, ненавязчиво, создавая фон для бесед и смеха. Мы вошли, и я сразу же почувствовала на себе взгляды — десятки глаз уставились на меня, оценивая, сравнивая, запоминая. Я шла медленно, плавно, держа Мустафу за руку, и на моём лице застыло выражение спокойного достоинства. Подойдя к возвышению, где сидели Айше-султан и Хатидже, я поклонилась — глубоко, почтительно, и сын повторил за мной. — Валиде-султан, Хатидже-султан, — произнесла я, выпрямляясь. — Позвольте присоединиться к вам. — Проходите, мои дорогие, — Айше-султан жестом указала на подушки рядом с собой. — Садитесь, вы как раз вовремя. Мы с Мустафой устроились на мягких подушках, и я огляделась. На празднике уже были Махидевран и маленькая Разие — черкешенка сидела чуть поодаль, с дочерью на коленях, и в её глазах читалась привычная тихая грусть. Её платье было скромным, но изящным — тёмно-зелёным, в тон её глазам. Мустафа потянулся к Разие, и девочка, увидев его, улыбнулась — дети всегда тянулись друг к другу, не зная ещё, что взрослые игры разделят их, возможно, навсегда. Праздник удался на славу. Валиде организовала всё безупречно — звучала прекрасная, завораживающая музыка, рабыни в прозрачных одеждах красиво танцевали, кружась, как осенние листья, и веселились. Гости смеялись, пробовали угощения, обменивались любезностями. Мы же — женщины правящей семьи — вели непринуждённую беседу, стараясь не замечать напряжения, которое иногда пробегало между нами. — Махидевран, — обратилась я к черкешенке, стараясь, чтобы голос звучал мягко и доброжелательно, — как вы с Разие устроились? Вам понравился дворец? Не слишком ли шумно в вашей части гарема? Она подняла на меня глаза — удивлённая, кажется, моим участием, — и ответила: — Да, госпожа, мы всем довольны. Наши нынешние покои даже немного больше тех, что были в Манисе. Комнаты светлые, окна выходят в сад — Разие любит смотреть на птиц по утрам. Служанки заботливые. Валиде прислала нам новые ткани и сладости. — Хорошо, я рада, — кивнула я. И добавила, немного помедлив: — Я бы ещё хотела поговорить с повелителем об образовании Мустафы. Ему уже пора начинать обучаться наукам — Корану, арабской и персидской словесности, истории, основам военного дела. Если хочешь, я могу поговорить с ним, чтобы дети обучались вместе. Разие-султан тоже было бы полезно начать изучение наук. Образованная султанша — гордость династии. Махидевран на мгновение замерла, и я увидела, как в её глазах мелькнуло что-то — удивление? Благодарность? Недоверие? Но она быстро взяла себя в руки и ответила: — Благодарю, госпожа. Думаю, это не будет лишним. Разие умная девочка, она быстро схватывает. Я сама учила её буквам, но, конечно, профессиональный учитель даст ей больше, чем я. Валиде-султан, слушавшая наш разговор, одобрительно улыбнулась — той своей редкой улыбкой, которая появлялась на её лице только в минуты истинного удовольствия. Не знаю, что послужило тому причиной — то ли то, что женщины её сына мирно сосуществуют, не устраивая скандалов и интриг, то ли будущее образование внуков, которое обеспечит династии достойных наследников. — Разумеется, султанша должна быть образована, — сказала она, и в её голосе звучало удовлетворение. — Женщина, которая не умеет читать и писать, не может управлять гаремом, не может воспитывать детей, не может дать совет мужу. Ты умница, Гюльфем, что думаешь о будущем не только своего сына, но и дочери Махидевран. Я склонила голову, принимая похвалу. — Благодарю, госпожа. Я лишь делаю то, что считаю правильным. Дети — наше будущее. И все они — плоть от плоти моего мужа. Для меня не имеет значения, кто их мать. Я не солгала. В глубине души я действительно хотела, чтобы Разие выросла образованной женщиной. Но признаюсь себе честно — в этом желании была и толика политического расчёта. Образованная, умная Махидевран, довольная моим отношением к её дочери, — это союзница, а не враг. А в гареме, где каждая женщина смотрит на другую волчицей, союзники дорогого стоят. — Славный получился праздник, — сказала Айше-султан, обводя взглядом двор, музыкантов, танцовщиц, улыбающихся гостей. — Дай Аллах, это будет началом долгого и успешного правления моего сына. Пусть его враги будут посрамлены, а друзья — вознаграждены. — Аминь, — произнесли все присутствующие, и я вместе с ними. Валиде помолчала мгновение, затем добавила, и в её голосе послышались нотки гордости: — Надеюсь, и Сулейману понравился праздник, который я приготовила для него. Нигяр-калфа отобрала самых красивых девушек — тех, что прибыли на днях из разных земель, — и их обучили красивому танцу. Пусть и сын сегодня порадуется, отвлечётся от государственных забот. Ему нужно расслабляться иногда. Сердце моё кольнуло — холодной, острой иглой. Мне было, конечно, не очень приятен тот факт, что перед моим мужчиной сейчас танцуют прекраснейшие девушки гарема и стараются завлечь его, соблазнить, отвлечь от меня. Я представила их — юных, гибких, с горящими глазами и надеждой в сердце, — и внутри всё сжалось от ревности. Но я не позволила себе показать это. Моё лицо оставалось спокойным, почти безмятежным. Я улыбнулась, кивнула, сделала глоток шербета из хрустального бокала, стараясь, чтобы рука не дрожала. Сегодня я иду в покои мужа, — думала я, глядя на танцующих девушек и не видя их. — И даже если ему приглянется какая-нибудь рабыня — с глазами, полными восторга, и телом, не знавшим ещё поражений, — я сделаю так, что думать он будет только обо мне. У меня есть опыт. У меня есть знание его желаний. У меня есть то, чего нет у них — история. Наша история. Я представила, как одна из этих девушек — возможно, та самая рыжеволосая, которую я видела сегодня в коридоре, — пытается привлечь внимание Сулеймана. Как она изгибается в танце, как ловит его взгляд, как улыбается — той особенной, коварной улыбкой, которая обещает всё и сразу. А если он не примет меня сегодня? — промелькнула трусливая мысль. — Если он увлечётся кем-то прямо сейчас, на празднике, и захочет продолжить ночь с ней, а не со мной? Я отогнала эту мысль, как назойливую муху. Нет. Значит, примет завтра. Послезавтра. Через неделю. Но примет. Потому что я не отступлю. Потому что я — Гюльфем Шах-султан. Потому что у меня есть Мустафа. Потому что его сердце — моё, и оно помнит. Здесь, в этом дворце, нужно быть умнее всех. Хитрее всех. Терпеливее всех. Чтобы ни одна конкурентка, какой бы красивой и молодой она ни была, не смогла затмить меня. Не смогла отодвинуть в тень. Я улыбнулась своим мыслям и поставила бокал на столик. --- — Валиде, — сказала я, поворачиваясь к свекрови, — с вашего разрешения, я пойду. Повелитель сегодня пожелал видеть меня. Он сказал, чтобы я не опаздывала. Айше-султан подняла на меня глаза, и в её взгляде мелькнуло лёгкое удивление. Кажется, она думала, что её сын всё-таки обратит внимание на одну из танцовщиц — хотя бы из вежливости, из уважения к матери, которая так старалась для него. Или, может быть, ей казалось, что даже самая верная любовь не выдерживает испытания властью и количеством. — Хорошо, дочка, — кивнула она после короткой паузы. — Можешь идти готовиться. Я думаю, праздник уже скоро закончится — музыканты устали, да и гости начинают расходиться. Я присмотрю за Мустафой, можешь не волноваться. Он останется со мной, мы с Хатидже поиграем с ним в шахматы. — Спасибо вам, Валиде, — с искренней благодарностью улыбнулась я матери мужа. — Вы всегда так добры ко мне. — Ты заслужила это, — ответила она просто. Я неспешно поднялась с подушек — плавно, как поднимается волна, — и, ещё раз поклонившись Айше-султан и Хатидже, направилась к выходу. На прощание я взглянула на Махидевран — она кивнула мне, и в этом кивке было что-то новое, чего я раньше не видела. Не то уважение, не то принятие. Или, может быть, мне просто показалось. --- Мы вернулись в покои, и началась суета. Сегодня у нас не было слишком много времени на сборы, поэтому все торопились, боясь что-то упустить — служанки метались от сундуков к зеркалу, от зеркала к шкатулкам с украшениями, что-то приносили, уносили, меняли, перекладывали. С особой тщательностью, с почти религиозным благоговением я выбирала наряд для встречи с любимым. В моём сундуке было множество нарядов — Сулейман никогда не скупился на подарки для меня. Шёлка из Китая, бархат из Венеции, парча из Бурсы, кружева из Франции — всё это разноцветьем лежало передо мной, и каждое платье хранило какую-то память, какой-то момент нашей любви. Все они были как на подбор — богатые, роскошные, одно краше другого. Но сегодня мне захотелось предстать перед ним не в образе величественной султанши, не в образе страстной возлюбленной, а кем-то иным. Невинным ангелом. Тем самым, кто спустился с небес, чтобы подарить ему любовь, а не власть. Мой выбор пал на лёгкое белое платье из тончайшего шёлка, почти прозрачного, но при этом скромного — оно струилось при каждом движении, как вода. Рукава были невесомыми, расшитыми серебряными нитями, которые при свете свечей вспыхивали, как звёздная пыль. Узор на лифе — тонкая вязь из цветов и листьев — был вышит золотом, но так искусно, что казался частью ткани, а не наложенным сверху узором. Золотой пояс, тонкий, как змея, удачно подчёркивал мою тонкую талию, ничуть не располневшую после родов — Аллах был милостив ко мне, сохранив фигуру даже после двух беременностей. — Госпожа, вы как невеста, — прошептала Афифе, поправляя складки на моём платье. — Прямо как в первый раз. Я улыбнулась, вспомнив тот вечер, когда впервые вошла в покои шехзаде — робкая, напуганная, но горящая желанием понравиться. Сколько воды утекло с тех пор. Как изменилась я сама. Волосы я решила оставить распущенными — лёгкими локонами, свободно падающими на плечи и спину. Никаких сложных причёсок, никаких заколок, никаких ободков. Только несколько тонких прядей, убранных с лица, и жемчужная нить, вплетённая в волосы на затылке. Когда я взглянула в зеркало, то осталась полностью довольна увиденным. Главным моим украшением сегодня служило мне не роскошное платье, не искусно сделанная небрежная причёска, не драгоценности — хотя они тоже были, жемчужные серьги и браслет, подарок Сулеймана в день рождения Мустафы. Главным моим украшением были глаза. В них отражалась моя душа. Они горели огнём — и любовью, и страстью, и вызовом, и обещанием. Они говорили то, что нельзя было произнести вслух: «Я здесь. Я твоя. И никому тебя не отдам». Я взяла с туалетного столика флакон с розовой водой — той самой, которую делали для меня в Манисе по особому рецепту, — и брызнула на запястья, на шею, за уши. Запах был нежным, едва уловимым, но пьянящим. — Всё, — сказала я, в последний раз окидывая себя взглядом в зеркале. — Пора. --- Предвкушая встречу с любимым, я, в сопровождении Афифе и двух служанок со светильниками, пошла к его покоям. Коридоры Топкапы были тихи — праздник ещё продолжался где-то вдалеке, но здесь, в этой части дворца, царила тишина, нарушаемая только моими шагами и мерным дыханием служанок. Стены помнили многое. Стены видели султанов и рабынь, победы и поражения, любовь и предательство. И сегодня они видели меня — идущую к своему мужчине, чтобы напомнить ему, почему он выбрал меня. Почему он всегда будет выбирать меня. Сюмбюль-ага ждал у дверей покоев султана. Увидев меня, он поклонился и бесшумно отворил дверь. — Повелитель ждёт вас, госпожа, — сказал он тихо. — Он просил передать, чтобы вы проходили без стука. Я кивнула, переступила порог и вошла. Дверь за мной закрылась, отрезая меня от мира, от служанок, от всего, что было снаружи. Остались только мы — я и он. Сулейман стоял у окна, спиной ко мне, и смотрел на ночной Стамбул, раскинувшийся внизу, как море огней. При звуке моих шагов он повернулся. И замер. Я видела, как его глаза прошлись по моему платью, по моим волосам, по моему лицу. Как в них вспыхнуло узнавание — и нечто большее, чем просто желание. — Ты прекрасна, — выдохнул он. — Как в первый раз. Нет — прекраснее. Я улыбнулась, сделала шаг вперёд, потом ещё один, ещё. — Я пришла, как обещала, — сказала я тихо, останавливаясь в шаге от него. — И принесла вам подарок, мой повелитель. Но он не в шкатулке и не в сундуке. Его бровь удивлённо приподнялась. — Тогда где же он? — Я сама — ваш подарок, — прошептала я, касаясь его руки. — Вся, без остатка. Сегодня, завтра, всегда. Он не ответил. Вместо слов он притянул меня к себе — и поцеловал. А я закрыла глаза и растворилась в этом поцелуе, как в молитве. Вот она, награда за все испытания, — подумала я, чувствуя, как мир исчезает вокруг. — Вот оно, счастье. И я не позволю никому его украсть.