Кулак

      — Жека, я же просил! Тебе сложно было зажигалку взять? Они же там в полном доступе, как так-то?       — Ну Мих, — Женя с сожалением взглянул на старшего брата.       — Че "ну Мих", я уже сто лет как... — Миша оборвался на разочарованном вздохе, махнул рукой на Женьку и пошёл от магазина прочь.       Его уже не раз ловили на краже жвачек, спичек, зажигалок, иногда даже удавалось унести шоколадку, чтобы потом вручить какой-нибудь милой девахе в плату за поцелуй. Впрочем, даже она не всегда требовалась: Мишка хоть и выглядел обычно, как оборванец, в почете был и у местных пацанов, и у девчонок. Ладно скроен и крепко сшит — так говорили про него взрослые, но это была их единственная положительная оценка. Миша был самым настоящим прохвостом и бабником. Мужики чуть не с вилами гоняли его от своих домов, где сидели и плакали их влюбленные по уши дочки; в магазин отказывались пускать, потому что Мишка любил распускать руки, так сказать, загребущие. Почему, спрашивается, был в почете у молодёжи? Всё просто: Мишка был ещё и балагуром. Настоящим шутом, если можно сказать. Играл в карты, как настоящий шулер, на гитаре, как небезызвестный Каспарян, на чужих нервах, как непревзойденный ещё никем Миша Шибанов. Его любили и ненавидели одинаково сильно: сначала сидишь и думаешь, что терпеть его не можешь, но стоит ему в твоём присутствии открыть рот, как ты невольно заслушиваешься, засматриваешься и уже до боли в животе хохочешь над его шуткой. И в обратную сторону: только Мишка скрывается, все тут же осознают, что лапши на уши им сейчас повесили, хоть в Италию первым рейсом продавать это добро.       Ещё Мишка, воспитанный с самого детства на улице, любил драться. Все деревенские парни давно признали Мишкину тактику боя самой успешной и продуктивной. Лезть к нему не хотел никто, поэтому всегда трусливо вставали на его сторону. В общем, жить с Мишкой в одной деревне было не сладко, зато довольно весело.       В общем, покурить сегодня у Мишки так и не получилось. Он понуро плелся домой, не представляя на ком можно было бы выместить злость, и потирал то и дело кулаки. Дома ждал нагоняй за выпитый дедов самогон и спизженную сигарету — идти хотелось всё меньше.       Тут как благословение божье, увидел Мишка какого-то нескладного человека с сумкой. «Вот щас-то мы и порезвимся» — подумал Миша и стал внимательно оглядывать пришельца. Лет двадцати, длинный, как подсолнух, тонкий и прямой. На носу здоровенные очки на пол лица, ниже застегнутая на все пуговицы белая рубашечка, прикрытая вязанной светлой жилеткой и джинсы, неловко сидящие на худых ногах. Всё Мишкино плохое настроение преобразовалось в злое веселье, чертиками заплясавшее в огоньках глаз. Он с улыбкой приблизился к этому чудику, уже подошедшему к нужной ему калитке.       — Какие-то проблемы? — голос оказался совсем не ботанским, неожиданно приятным и уверенным.       Но это Мишку не сбило, напротив, захотелось поскорее вывести этого типа из равновесия, заставить кричать или скулить, от возмущения или от боли: Миша ещё не решил.       — Проблемы? У меня нет никаких проблем, а у тебя они будут.       Чудик бегло его оглядел и сжал губы, однако не дернулся, как Мишка ожидал.       — Че замолчал? Страшно, да? Ты только хуйни не выкидывай, и всё хорошо будет, ага? — Миша улыбнулся шире, сверкнув отсутствующим боковым зубом в верхнем ряду, и подмигнул.       — По-моему, здесь порядок нарушаете только вы, — чудик нахмурился и поправил увесистую оправу.       — Ах порядок! Порядок здесь я, и тебе лучше это усвоить, — Миша подошёл ближе, — чмошник мамкин.       Миша расхохотался чудику прямо в лицо, выпустив наконец копившийся всё это время в груди смех.       В нос неожиданно прилетел тяжелый, но неумело поставленный кулак, явно попавший куда надо по случайности. Мишка схватился за нос, зажмурился от кратковременной боли. Когда он спустя мгновение открыл глаза, вся веселость пропала, осталась только закипающая ярость. Чудик явно не знал на кого напоролся, но отступать ему было некуда, он испуганно замер, как бы дожидаясь, пока Мишка на него кинется, как бык на красную, раздражающе мелькающую тряпку.       Миша сначала дал ему под дых, чудик согнулся и стал хватать ртом воздух. Потом схватил его за грудки, поднял, порвав на рубашке несколько пуговиц, и с размаху дал по челюсти. Очки слетели и скрылись где-то в высокой траве у забора. У чудика земля ушла из-под ног, в голове зазвенело, Миша разжал пальцы на чужом воротнике, и тот мертвым грузом упал набок. Но так просто отпускать его Миша, конечно, не собирался, все внутренности выворачивало от желания начистить тому явно зацелованную мамкой рожу.       Чудик начал дышать, замычал, Мишка пнул его в плечо, вынуждая перевернуться на спину, уселся на него и замахнулся снова, целясь в красивый нос. Красивый... Острый, с небольшой, благородной горбинкой, закрытый до этого уродливыми очками. Подслеповато на Мишу уставились прищурившиеся большие тёмно-серые глаза, напоминающие грозовое небо, особенно сейчас, когда солнце скрылось за большим темным облаком.       Чудик замер, непонимающе смотрел на Мишку в ответ, а тот всё сидел и рассматривал чужое лицо. «Надо же, какие скулы высокие, а брови... Тьфу ты, блядь, как у всех остальных, брови-то, губы тоже. Че я его не бью, не понимаю? Да неохота уже как-то. И че, отпускать его так просто, что ли. Подумает, что я ебнутый какой... Хотя, кто про меня так не думает? Но всё равно, извиниться надо, наверное. Блядь, я на нем сижу, пиздец, надо встать, пожалуй,» — Мишка, конкретно залипший, наконец ожил, поднялся с чудика и протянул ему руку.       Тот посмотрел на него так, что Миша всем нутром почувствовал призыв отправиться на хуй, шлепнул несильно по предложенной руке и самостоятельно встал. На Мишу чудик больше не смотрел, потому что, кажется, искал на земле потерянные очки. Миша, решивший теперь всячески задобрить незнакомца, ринулся в заросли у забора, куда отлетела чужая оправа. Пошарил руками, сунул в траву голову и, собрав в кудрявую чёлку весь мусор и пожухшую траву, достал очки. Чудик принял их без восторга, хмуро и недоверчиво пялясь на подобревшего ни с того ни с сего Мишку.       — Спасибо, — тихо и сквозь зубы.       Точно так же, только с большим чувством за закрывшейся калиткой послышалось «придурок».       Мишкино настроение улучшилось: теперь он не видел другой цели себе в жизни, кроме как выбиться в друзья красавчику-соседу.              На Мишкино счастье, он был в редкостно хороших отношениях с соседкой бабой Ниной, поэтому уже с самого утра следующего дня, Миша тусовался у неё на кухне. Забежал он по поводу: принёс бабе Нине куриные яйца от матери, не взяв с неё денег, подумал, что отдаст матери потом, кровно заработанными на какой-нибудь шабашке. Ещё Мишка захватил с собой шоколадку, недавно «взятую в долг» у продавщицы, чтобы отдать её новому знакомцу — Юре. Имя он узнал ещё на входе, баба Нина сама ему охотно рассказала про приехавшего из города внука. Приезжал он, видимо, очень редко, потому как, рассказывая, несколько раз она прослезилась, сделав видной всю накопившуюся тревогу о том, что «не увидит внука до самой смертушки». Миша её потом долго успокаивал, уверял, как будто сам был абсолютно в этом уверен, что Юра очень правильный, и никогда бы о бабе Нине не забыл. Баба Нина смахнула слезы, улыбнулась и погладила Мишку по щеке, назвав «чудом божьим». Миша, совсем разомлевший под редкой для него искренней лаской и утренними солнечными лучами, бьющими по глазам из окошка, уплетал малину из тарелки и слушал рассказы о и так занимавшем все мысли Юрочке.       До того он увлёкся разглядыванием малины, что не заметил открывшуюся возле входа дверь и мелькнувшую из-за неё сразу на улицу белую голую спину. Мишка поднял голову, только когда дверь снова хлопнула, а баба Нина стала звать Юру на завтрак. Юра заметив Мишку, уже совсем не подслеповато бросил на него долгий взгляд, и снова скрылся в комнате. Мишка на секунду словил диссонанс, но быстро смекнул, что Юра предпочёл сегодня очкам линзы.       Ещё Мишка успел запечатлеть в памяти чужие руки, умеренно покрытые паутинкой вен, плоскую грудь со вставшими от прохлады на улице темными сосками и полоску коротких волос на животе, уходящую под резинку спортивных шорт. Миша изнутри закусил губу и улыбнулся сам себе.       Скоро Юра снова показался, уже одетый в огромную футболку — Миша взглянул на неё с сожалением.       — У нас гости? — риторический, с умело скрытым насмехательством вопрос.       — Да, Юр, познакомься. Это Миша, наш сосед, — баба Нина совершенно искренне представила его, по простоте душевной, не почувствовав никакого саркастического тона. Мишка встал, когда его представили.       — Юра. Приятно познакомиться, — знакомец с дежурной улыбкой, протянул руку и, когда дождался чужой, с силой, чуть ли не до хруста сжал.       Миша даже не поморщился (как-то ему зажали руку дверью машины), отзеркалил улыбку и дружелюбно подвигал вверх-вниз сцепленными руками.       — Мне тоже очень приятно, Юра, — имя прокатил на языке так, чтобы только этот Юра и мог слышать — Я Миша. Миша Шибанов.       Юра вздернул вверх подбородок, слева на нём красовался синяк, и холодно, оставив всякую вежливость, спросил:       — Что же вы тут забыли, господин Шибанов? —       Мишка на это никакого внимания не обратил, в отличие от удивившейся бестактности внука и коротко охнувшей бабы Нины, и сунул руку в карман. Достал оттуда подтаявшую плитку шоколада и протянул Юре:       — Я, я вот тут тебе хотел отдать.       Юра не изменил выражения лица, но в глазах мелькнула брезгливость.       — Оставьте себе, — снисходительно улыбнулся, обошедши стол, сел и принялся за только что поставленные бабой Ниной блинчики.       Улыбка сошла у Мишки с лица, он посмотрел ещё раз на демонстративно не обращавшего на него внимания Юру и еле слышно вздохнул.       — Баб Нин, это вам, — понуро пояснил Мишка, когда со стуком положил на стол несчастную шоколадку рядом с женщиной, и пошаркал к выходу.       — Миша!       — А?       — Погуляй с Юрой по деревне, покажи ему, а? Ты же тут всё знаешь, — баба Нина подошла и прося взяла его за руку.       — Да я-то не против... — Мишка еле сдержался от улыбки и почесал смущенно затылок.       — Юра тоже не против. Да ведь, Юра, не против?       Юра только обреченно опустил глаза в тарелку и медленно покивал, заметно играя желваками.              Миша зашёл за ним после обеда. Юра, как на зло, задерживался, за калитку не выходил, нарочно делал вид, что занят; но ничего, Миша, если надо, его до утра ждать будет. Однако остатки совести, видимо, не позволили Юре совсем проигнорировать Мишкино присутствие. Он не торопясь вышел, ослепительно красивый в белых длинных шортах и таком же белом поло, снова застегнутым на все пуговицы.       — Тебя это, кажется, раздражает? — опять с сарказмом сказал Юра и указал себе на воротник.       Миша неловко улыбнулся и пожал плечами.       — Ты меня извини. Я вчера злой был как чёрт, дома мамка бы еще допекла, ты просто под руку подвернулся... В общем, извини, за это вот, — он показал на синяк. — Как вообще, болит?       — Я подумаю, прощать тебя или нет. Вообще проехался бы я тебе по лицу ещё раз и спросил, болит или нет.       — Обижаешься? Это ты зря, со мной вообще дружбу надо водить...       — Страшно мне взглянуть на твоих друзей, если ты так каждый раз дружбу заводишь, — Юра его перебил и невесело усмехнулся.       Мишка промолчал. Врать не хотелось и под удар себя подставлять тоже, друзей-то у него в самом деле нет.       — Не раздражает. Так просто никому не идёт, кроме военных, — Миша вернулся к началу разговора, съезжая с неудобной темы.       Юра коротко глянул на него и ловко расстегнул первые пуговицы:       — Так лучше?       — Лучше, — Мишка сглотнул.       Провёл он, значит, Юру по самым знаменитым и живописным местам; когда они оказались на поле, собрал ему скромный букет и так же скромно вручил.       — Это мне, что ли? — Юра удивленно посмотрел на цветы.       — Это... Бабе Нине, а ты не отрастил ещё, — и совершенно бесстыдно лапанул Юру за грудь.       Развернулся и пошёл назад к дороге, поэтому не услышал, как Юра неожиданно даже для самого себя глухо рассмеялся.       Кажется, Юра стал оттаивать. Лёд тронулся на их прогулке, когда Юра выдал что-то наподобие улыбки под конец и даже не сквозь зубы поблагодарил. Мишка тоже ему улыбнулся и пообещал зайти завтра. Вроде бы, Юра ничего не сказал, значит не против. Когда он скрылся за калиткой, Миша сел на скамейку у забора, закинул руки за голову и погрузился в мечтательную думу, пока его не стали точить комары. Пришлось идти домой, но дорога воспринималась Мишкой теперь куда приятнее, чем во все прошлые разы, просто потому, что завтра он вновь должен был встретиться с остроумным и красивым соседом Юрой.              Так, водил он Юру гулять, не замечая, как летят не то, что часы, а дни. Юрка к нему привык и совсем Мишку уже не морозил, чаще наоборот, первым протягивал руку и первым приобнимал за плечи. Каждый раз, когда он так делал, из самой грудины по всему телу расползалось необъяснимое тепло, и Миша в ответ обхватывал его за спину, чтобы потом обязательно невзначай спустить руку до талии и задержаться там. Встречались они часто, почти каждый день, если Мишку не припахивали к делам по дому. Он, хоть и был по натуре своей ленивым, работу делал качественно и быстро, чтобы не терять лишние минуты, которые можно было бы провести с Юрой. Теперь гулко бившееся сердце при каждой новой их встрече стало привычкой, и Миша перестал обращать на него внимание.       А Юра только успевал себе самому удивляться. То он без повода скучал, то без повода был счастливым — и все эти фазы зависели от того, появится сегодня Мишка на пороге и нет. Кудрявая катастрофа с синими горящими глазами заполнила всю Юрину скучную, как оказалось, жизнь. Мишка мог ночью напугать его до полусмерти и вытащить смотреть на звезды, хотя сам он не глядел далеко ввысь, а смотрел в чужие глаза (Юра иногда мельком посматривал на сразу же начинавшего смущаться Мишку), будто стремясь найти там звезды, их отражение, и пересчитать. Мог разбудить до восхода солнца и предложить вместе встретить рассвет. А если они договаривались о встрече заранее, Юра никогда не мог найти сил заняться чем-то помимо её мучительного ожидания. Все валилось из рук: есть не хотелось, читать он не мог, приходилось по три раза перечитывать абзац, потому что единственное, о чём он мог думать — это Мишка. Поэтому Юра просто заваливался к себе на кровать, закусывал мечтательно губу и влюбленно улыбался пустоте.       Юра все понимал, но очень сильно боялся, и Миша тут был не причём. Юра боялся влюбиться в него (что это уже случилось, он пока не осознал), сломать себе жизнь, остаться по дурости в деревне и глупо умереть, забитым где-то в канаве деревенскими мужиками, для которых такие отношения были, мягко говоря, сатанинской проделкой. Но страшнее всего было втягивать в это Мишку. Конечно, тот и сам это прекрасно осознавал, но, видимо, его это не страшило. В итоге, Юра отложил эти размышления о будущем в долгий ящик, решил делать что должно, и будь что будет, и вот…       В один прекрасный жаркий вечер, Мишка предложил Юре сходить на озеро. Тот был пока занят учебой, но обещал выйти ближе к сумеркам. Миша за это время организовал им полотенца и покрывало и сунул их в спортивную сумку, перекинутую через плечо.       К сумеркам Юра и правда вылез. В ненавистных очках, но в остальном всё такой же пиздец привлекательный. Пока они шли, на место заходящего солнца встала луна, и теперь их окутывала мягкая, дружественная тьма, готовая скрыть всё, что бы они не пожелали. Без суеты они разделись, каждый проводил другого долгим внимательным взглядом, и зашли в темную воду. Она напоминала парное молоко, поэтому они долго из неё не вылезали, пока зубы не начали заметно друг о друга стучать. Молча они выбрались на берег и легли плечом к плечу на заботливо постеленном Мишкой покрывале.       Юра, сняв очки, недолго смотрел в небо, усыпанное белым мелким горохом, позже всё его внимание обратилось к лежащему рядом Мишке. Он повернулся набок, встретился с ласковым взглядом и робко коснулся кончиками пальцев чужого плеча. По мокрой коже они скользили прекрасно, и он повел ими вверх, по шее до челюсти, обвел чёткую линию подбородка; стал спускаться ниже, задержался на дернувшемся кадыке. Миша не спускал с Юры потемневших, блестящих глаз.       Юра спустился ниже, обвел очерченную мышцами грудь и нарочно коснулся соска. Миша снова сглотнул, в этот раз тяжелее, и приподнялся в локте. Стояла тишина. Словно сама природа не могла нарушать этого таинства: все сверчки замолкли, ветер затих, больше не шелестели листья и не шуршала трава. Было до звона в ушах тихо. Только громкое сердцебиение и замиравшее дыхание прерывали тишину. Только Мишин шумный вдох, когда Юра щекотно провёл пальцами по животу и добрался до резинки трусов. Но пальцы не успели забраться под неё, Миша перехватил чужую ладонь. Переплёл пальцы, Юра тоже приподнялся, не сводя глаз с Мишкиного лица. Миша выпрямил опорную руку и теперь нависал над ним.       — Юра... Можно я..? — Мишка заметно колебался, приближался до невозможности и снова отступал. Но Юре некогда было удивляться Мишкиной выдержке, он еле заметно кивнул и приоткрыл приглашающе губы.       Миша, как зачарованный, больше никуда не глядя и, кажется, не дыша, сначала неуверенно прижался к чужим губам, но, почувствовав Юрин жаркий ответ, стал целовать по-настоящему. Юра поманил его, уложил на себя, обхватил за мокрую спину длинными руками и целовал, целовал, целовал...       Миша не помнил, когда ему было так же хорошо, наверное, лучшего он и не знал. Самозабвенно целоваться с Юрой, прижиматься к его холодному от капель озерной воды животу было до одури горячо. Горячее было только то, что сквозь сырые плавки, Миша чувствовал Юрин стояк. Он перекинул ногу через чужие бедра и потерся о его член. Юра тихо застонал Мишке в губы. Миша сделал так еще и ещё, глотая Юрины стоны, и отстранился, коротко облизнув верхнюю губу. Юра, как притягиваемый магнитом, тоже приподнялся, жаждуще глядя на Мишку, который сполз с его бёдер и устроился теперь между ног. Юра потянулся за поцелуем, но Миша только по-пёсьи лизнул его в губы и сразу после стянул с Юриных длинных ног бельё. Кинул взгляд и задержался, восхищенно рассматривая распластанного по покрывалу абсолютно обнажённого Юру. Луна белыми мазками покрыла Юрину, казавшуюся совсем гладкой, кожу, облила молоком его острые черты и сделала это так нежно, что Мишка чуть не заревновал.       — Юра, блядь, ты почему такой невозможный, — он повёл носом по чужому бедру, огладил рукой с другой стороны и поцеловал острую коленку. — Я, блядь, не верю, что ты существуешь… Разве законно быть таким охуенным, Юр?       Юра хотел что-то ответить, но Миша обхватил член ладонью и медленно провёл вниз-вверх. Юра охнул и опустился обратно на локти. Мишка размазал большим пальцем капельку естественной смазки по головке, сплюнул на ладонь и обхватил член плотнее. Со слюной дело пошло легче, Миша стал набирать ритм, усердно работая кулаком, которым недавно хотел разбить Юре лицо. Он наклонился, поймал снова Юркины манившие губы, заглушил на время тонкие стоны и собственное сбитое дыхание. Несколько минут, и Мишка вновь оторвался от чужих губ, чтобы прикусить мочку уха и провести носом по шее, втягивая любимый запах, оставить на ней несколько пламенеющих засосов и в конце концов обратиться к вставшим от возбуждения соскам. Юра сначала простонал что-то нечленораздельное и выгнулся, потом зашипел, когда Миша больно прикусил один из них и тут же мокро зализал. Боль немного отсрочила неминуемую разрядку, но пара влажных поцелуев вернули Юру к утраченному несколько минут назад состоянию. Чем больше приближался конец, тем жестче становились ласки: Миша уже не целовался, а боролся с Юриным языком за первенство, иногда нечестно кусая за губы и прихватывая изредка зубами челюсть, Юра в отместку царапал Мишке спину короткими ногтями; правая Мишина рука тоже стала двигаться резче и быстрее.       — Миш, я сейчас, — Юра обхватил его руку на своём члене и несильно сжал.       Миша провел рукой ещё несколько раз, особенно быстро, и Юра стыдливо прикрыл рот рукой, чтобы не издать излишне громкий стон, когда белесые капли окропили его живот, а в глазах временно потемнело. Миша догнал его, всего пару раз проведя по собственному члену и кончив со сдавленным охом. Медленно опустился рядом, переплёл их ноги и устроил голову на Юрином плече. Короткая летняя ночь подходила к концу, на горизонте начало светлеть.       — Юр.       — Что, Миш? — Юра обнял его, поудобнее устраиваясь.       — Ты вот, когда уедешь, чем будешь заниматься? — Мишка вопросительно на него глянул.       — Миш, ты… Ты же не хочешь, чтобы я уехал, — Юра знал, что сейчас собственноручно подписывает себе приговор, ставит крест на учебе и карьере, но, глядя на Мишкины честные (он знал, что такими они бывали только с ним) глаза, на еле заметную на ресницах влагу, он не мог поступить по-другому. — Хочешь, я…       Миша прервал его:       — Нет, не хочу, Юр.       — Миш, ну хочешь, вместе поехали, а? Миш, — Юра свободной рукой ласково погладил его по щеке и оставил короткий поцелуй на плече.       — Нет, Юр, не могу, у меня тут мамка, Жека. Я им нужен.       — Поедем, Миш, я помогу. Работу найдем, денег будем посылать сколько нужно, — Юра свёл брови домиком.       Мишкины губы задрожали, он поднялся и стал натягивать шорты прямо на испачканные трусы.       — Не в том, Юрочка, дело. Я, если б мог, я бы за милу душу с тобой сбежал, куда угодно, насколько угодно и вообще, но, — он развел разочарованно руки, — увы.       Юра встал за ним следом, стер полотенцем начинавшую подсыхать сперму, и тоже судорожно стал одеваться. Он не мог себе представить, как можно отпустить сейчас Мишку: это было категорически нельзя делать.       — Миш, ну хорошо, давай я на заочку переведусь, ты поступишь — тоже переведёшься, будем жить здесь! — Юра стал семенить ногами за широко и решительно шагающим от озера Мишкой.       Миша вдруг остановился, повернул голову и посмотрел на Юру:       — Я подумаю.       Юра улыбнулся ему, как улыбаются вышедшему из-за грозовых туч солнышку, подошел ближе и чувственно поцеловал. Миша сам себя выдал, не удержавшись от улыбки в поцелуй. Поэтому Юра знал наверняка: Мишка согласен.