Мёртвые звёзды

Чаепитие, граммофона всё равно здесь нет. Он стоит в другой комнате, да и прослушка в нём установлена не на каждый день, только если проверить кого надо, как недавно было. Воины доверяют Зику, как старшему. Доверяли точно когда-то. Кольт тоже верит Зику. — Бешеная вишня, — кивает тот, когда Кольт спрашивает про веточки в стакане, — я по настроению собираю. Засыхают, и с ними чувство уходит. — А мы красавкой называли. — Так вы, Грайсы, вроде как переселены были в Либерио, крупнейший новый концлагерь, с других мест вместе с прочими «лишними». Лет пятьдесят назад, это в курсе истории есть. Оттуда и диалект принесли. — И то верно, — Кольт вздыхает. — Интересно, как там жилось… Он не спрашивает, по какой причине командир чувствовал себя в тот день так ужасно. На кого злился… или, может, просто раздражён был сильно кем-то? Гадать долго можно. Кольт не привык к тому. Он в целом мог бы сказать, что не имел привычки задавать лишние вопросы. Он так же принял за данность, когда его выбрали наследником Звероподобного. В конце концов, на его семью всё ещё посматривали косо. Не так сильно, как раньше было, когда Фалько совсем ребёнок был. Мальчику повезло, что он совсем ничего не запомнил; сам Кольт тоже смутно помнил те времена. Только печальный взгляд мамы, напевающей колыбельную им обоим, а папа тем вечером вернулся позднее, он левую руку придерживал у тела, не поднимая. Мама тогда устало сказала ему не шуметь, потому что думала, что оба спали. Кольт одним глазком взглянул на папу и испугался его лица. Он не закричал, кричать было нельзя. Можно было сильнее прижать спящего Фалько к себе и удерживать слёзы внутри. — Опять о прошлом задумался? — Зик, как всегда, понимает всё. Или, может, картина эта легла в одно-единственное мгновение, растянувшееся только в мыслях Кольта? Но Зик мягко улыбается, кажется — понимающе. Может, и вправду понимает, может — нет, он ведь собственных родителей сдал властям, но иначе никак, иначе сам сгинул бы в раю. И глядит он в любом случае ласково. Да, мыслей его Кольт в жизни не разглядит, но действия говорят сами за себя. — Иди сюда, — незлая усмешка, когда Кольт, вместо того чтобы встать и обойти, пролазит под столом, возникнув уже на коленях Зика. Наедине с командиром ему можно всё, чем он внаглую пользуется из раза в раз. Сейчас — совсем чуть-чуть, надо просто-напросто обнять, лишь бы в глаза не смотреть. Кольт боится, что сейчас найдёт там ту же стену, вроде стеклянную, но непроходимую. И никогда ведь не боялся смотреть в глаза, но у командира взгляд в последнее время отстранённый и недосягаемый. Отмеренный проклятием срок подходил к концу, а на носу было продолжение войны с Парадизом. Кольт предпочитал не думать о будущем, когда настоящее даёт шанс расслабиться. А Зик — тёплый и мягкий, самое то, чтобы задремать у него на коленях и хоть ненадолго перестать думать о чём-либо вообще. Ни о хорошем, ни о плохом. Только о теплоте ладоней, поглаживающих спину. Зик не помогает, мурча под нос что-то. Голос его всегда такой успокаивающий, подобный полушёпот — точно. И всё равно — хранит секреты. Самый старший из кандидатов, с другими детьми дружил только понемногу, всегда у себя на уме. Кольт знает, Зик останется таким на всё оставшееся время, пока не настанет момент унаследовать силу его титана. Тогда, может, и раскроет наконец свои тайны кальцитовый командир. Впрочем, не то чтобы надеяться на то стоило. Зик часто вредничал. С него станется даже на том свете пошутить. Так спокойно, что сознание не сразу цепляется за то, что его несут на руках. Зик идёт в спальню: уже вечер был, когда Кольт к нему пришёл, а сейчас, видимо, ночь настала. Кольту иногда кажется, что это несправедливо — что когда спокойно всё, время быстро идёт. Не хватает. — Спи, спи… — шепчет Зик, чувствуя, как ноша его встрепенулась, — не выгонять же тебя буду. Наверное, выглядело бы до жути смешно. А также несколько нелепо. Даже при том, что начавшиеся между ними отношения они держали очередным секретом Зика. Но старики всё равно посматривали, косились старушки; не в первую очередь от того, что посмели эти дьявольские отродья ступить на нормальную землю, а уже потом от того, что мужчина ведёт куда-то юношу под руку — большее, что они могли себе позволить, неспешно прогуливаясь по осенним паркам. В концлагере таких почти не встречалось; в пятнадцать лет только Зик, поцеловав одного парня, чьё имя уже не вспомнит, потом обернулся и увидел мужчину, небрежно бормотавшего проклятия. Марлейцы не любили тех, кто отличался. А таким людям друг друга не любить объективных причин не было. Тем более, как не выслуживайся — дьяволом и останешься. Хоть лежишь в постели командира, хоть нет. Зика тоже почему-то нет. Когда он ушёл? Или он ещё в доме, но у него дела? — Зик? — Кольт подаёт голос, показавшийся ему слабым, будто он болеет или не спал несколько суток. Ему отчего-то становится страшно: на шее тяжёлый камень предчувствия, а по конечностям растекается неприятная слабость. Возможно, Зика уже нет. Как тут знать, не перемешались ли в его голове воспоминания. Зик ведь вредничать и шутки шутить любит. Но нет, командир откликается, а это значит, что у них есть ещё один год. Наверное. Странный жар всё ещё опаляет его сердце, когда он просит Зика подойти. — Да, дорогой мой? — это обращение всё ещё непривычно Кольту, хотя Зик так называл его с тех пор, как на уже покорённой территории вынес его из окопов на руках и в порыве непонятной ему самому радости повалил на траву. Утро прохладное, выпавшая на молодую зелень роса, а им двоим жарко. И всё равно не позволял подступить близко. Точнее, близко он был, даже слишком, его можно было поцеловать, ему можно было раздвинуть ноги, почти срывая одежду, взять — осторожно даже, стараясь не причинять боли, но Зик ничего не говорил, не стонал никогда, а благодаря регенерации уже через час был как новенький. Но в глаза ему смотреть — никак, там боль, другая, одновременно будто унимается, но всё ещё колет его в сердце. Как бы Кольт ни хотел помочь, хоть попробовать, но Зик никогда не поднимал разговора, уводил его в сторону. Пошли-ка мячик побросаем? (Редкие моменты, когда на лице командира проступала улыбка самой настоящей радости. Кольт запечатлел в памяти каждую.) Погода неплохая, давай лучше прогуляемся? (Гуляли они всегда молча, боялись.) Хочешь, расскажу тебе о своей скромной коллекции? (Раньше Кольт даже не догадывался, что в окрестностях Либерио можно найти столько всего интересного, от всяких растений до остатков древней жизни.) Иногда мог выйти на балкон, закурить. Кольт — за ним, но молчал, тоже наблюдая за происходящим ниже. Глубоко в душе Кольт хотел помочь, но боялся задевать Зика, видя, как тот избегает подобных разговоров. Кольт тоже не горел желанием вспоминать детство. Мама с папой были добрые, но очень-очень усталые, тревожить их нельзя, посиди пожалуйста с Фалько, пока мы отдохнём, хорошо? Одна фраза, и хотя бы сегодня Зик останется, хотя бы пока Кольт не заснёт. «Мне страшно» — пусть утешит, не будет стоять в стороне… пока может. — Зик… — Кольт выдыхает, слова стоят комом, который всё никак не выкатится. Он не хочет плакать, но почему-то потирает полные слёз глаза. — Почему ты плачешь? — спрашивает он, но правда в том, что Кольт не знает. Раньше получалось сдерживать слёзы, перед всеми — хотя, конечно, больше всего не хотелось, чтобы таким его увидел брат, слабым, не способным ничего сделать. — Я… Я не знаю, — в ответ только шёпот, будто голос сорвался. Кольту очень больно от того, что, как ему показалось, только произойдёт, такой же шёпот подсознания, подсказывающего: что-то нехорошее скоро произойдёт. Зик тяжело вздыхает. Но не уходит. Кольт не знает, что стал бы думать о нём, если бы он ушёл. А во всём виновато глупое предчувствие. Которое, быть может, даже ошибается. Такое было, очень часто. Хочется верить, что у Зика есть ещё время, у них есть ещё немного времени, а кричащая интуиция просто ошибается из-за того, как ведёт себя Зик сейчас. Или он всегда был таким? Просто Кольт стал замечать, что с ним происходит? Вот только на самом деле он не знает, а предвидеть будущее не дано никому. В элдийских сказах разве что Прародитель мог, но это единица, божество, которое может всё. Простому человеку, самому обыкновенному, не сметь постигать тайны мира. Зик ложится рядом, его руки заключают Кольта в нежное кольцо объятий. Он шепчет бессмысленные слова, так непохоже на него, ведь обычно он молчит. Лишь недавно начал, притом словно подсматривал за действиями других, пытаясь соответствовать тому, как ведут себя… любовники. Словно пытался наверстать упущенные моменты неважной но необходимой нежности, которой прежде едва ли дарил и редко принимал. Перед тем, как он засыпает, до ушей Кольта доносится горячее дыхание «Извини меня». Он не знает, за что Зик просит прощения, а мысли слишком путаются, чтобы думать об этом. Ну а утром они сами собой уходят, оставляя неприятное ощущение покинутости. Как холодное пустующее место рядом. Через четыре дня начинается фестиваль. Кольт к Зику не приходил, и вели они себя не то чтобы как чужие, скорее, как те, у кого не хватает времени даже на простой разговор. Сил собраться и всё же сделать это, несмотря ни на что, тоже не хватает, но на фестивале Кольт всё же отвлекается от червя нехорошего предчувствия. Он улыбается, понемногу пробует еду вместе с другими кандидатами, видит, как на него бросают разные взгляды — элдиец-кандидат ведь. Он почти чувствует себя счастливым, проводя время с друзьями, взрослыми и не очень. Даже радуется празднику, который так внезапно прошёл в концлагере. И не видит рядом Зика. Его попросту нет нигде. Возможно, он остался дома: Кольт помнит, он говорил, что не любит такие мероприятия. Хочется зайти к нему, поделиться хоть частью того общего подъёма, испытуемого, наверное, всеми, кроме Зика. Но на подходе к его дому Кольт видит задёрнутую занавеску, окна закрыли глаза. И он уходит ни с чем. А там и Тайберы готовы дать представление. На этот раз Кольт чувствует, что должен прийти пораньше, и видит Зика, а ноги несут к нему, поговорить. Видимо, ни о чём. Может, и о конкретном. «Не беги ко мне, если что-то произойдёт, хватай брата и беги от меня.» На площади их не услышат, все слишком далеко, главное вовремя встрепенуться, когда подойдут другие воины. Он не понимает, что именно видит в глазах Зика, но чем ближе к началу, тем больше оформляется эта гремучая смесь вины и печали от того, что ещё не произошло. Отдельная игла вины, когда Фалько прибегает, просит отвести куда-то Райнера, оформляется в виде задержки открытия его глаз: Зик жмурит их на секунду больше, и обычный рефлекс становится усилием мысли. Их всё ещё нет, когда перед началом какой-то солдат, марлиец, просит всех воинов пройти с ним. Дети остаются с Кольтом, и он защитит их во что бы то ни стало, когда Атакующий титан, словно дьявол, вырывается из-под земли. Отчаянный крик Габи режет уши своей уместностью: девочка только что увидела смерть своих друзей. А у Кольта в голове вертятся лишь две мысли: первая — «Где же Фалько?» — была главной, но вторая билась вслед за ней: «За что Зик просил прощения?» Далее Кольт действует механически, всё ещё потрясённый тем, что до сих пор то плохое предчувствие оказывалось верным знаком. «Лишь бы успеть» — когда Фалько буквально улетает вместе с Габи, чтобы забраться с ней на дирижабль врага. Нежелание верить услышанному — когда узнаёт, что убили Зика. Неужели это был их последний разговор? Ему плохо, когда в один момент он лишается всего (пусть детей ещё можно было спасти). Ещё хуже, когда понимают, что Зик оказался предателем. Именно тогда Кольт как никогда понимает, что на самом деле никогда не смог бы заглянуть в голову командиру: он не позволял никогда даже на мгновение заметить, что что-то совершенно не так. Или, может, Кольт предпочитал глупо улыбаться, не копая глубже, чем позволяет Зик. И только ветер его голосом шепчет: «Не беги ко мне, беги от меня.» Но всё же, получается, это был их последний разговор. Кольт не слушает ветра. Вот только Зик предупреждал бежать от него. Почему-то это сложно: опять ноги сами несут его вместе с Фалько к эпицентру событий. Вина в глазах Звероподобного видна ему так же явно, как указание на его глупость. Предупреждал. Кольт замечает в этих глазах другой план, которого Зик собирается придерживаться. Он хочет умереть, исполнив некую мечту. Он был готов умереть, но не хотел, чтобы умер Кольт. Он был готов умереть, потому что ему в любом случае немного оставалось. А у Кольта в таком случае впереди было бы много лет жизни… но Зик всё же издаёт свой крик. Он предупреждал, а Кольт его не послушал. Если бы Кольт знал, он бы крикнул: «Остановись, пока не поздно!» — пал бы вслед за Зиком, всё равно любил, несмотря ни на что. Но поздно стало ещё в тот момент, когда Зик унаследовал силу титана и значительно сократил свой срок. Пожалуй, если бы Кольт стал винить его за что-либо, то лишь за то, что тот позволил ему влюбиться. Но вместо этого Кольт бросается успокаивать младшего брата. В тот момент всё прочее больше не имеет значения: вот-вот он потеряет всё, что для него важнее прочего, и сердце его сожжено до того, как он умрёт на самом деле. «Прости меня, если сможешь…» — будто бы ветер доносит звуки, что сложатся в слова, но тому, кому они адресованы, уже не дано услышать эту мольбу, ведь он спит под мёртвыми звёздами неизменного тёмного неба. А восстать и вновь заговорить ему не дано, он — просто человек. Даже если здесь их вечность никто не услышит, и можно было бы не бояться совершенно ничего. Потому что время песком утекло сквозь их пальцы.