Сингулярности

      На Комарре имеет значение, кто твои родители.       Мать была скачковым пилотом одного из торговых флотов, отец — инженером на электростанции. Он любил вид купола, изгибающегося над головой, и не брал тебя в поездки за пределы планеты; она часто месяцами не бывала дома и появлялась в твоей жизни лишь на краткие и волнующие периоды материнской заботы, а когда тебе было пять, она взяла тебя в короткий полёт — надо было доставить плазменные пушки одному из соседей. Во время последнего скачка второй пилот милостиво отошёл в заднюю часть командной рубки, и мать посадила тебя в кресло рядом с собой. Шлем нейроинтерфейса криво надвинут на непослушные волосы, перед глазами — широкое смотровое окно. Последнее — декоративный отголосок более утончённой эпохи мореплавания, совершенно бесполезный по сравнению с навороченными мониторами перед креслом матери, но ты всё равно не могла оторвать взгляд.       Ты перенесла скачок с минимальным недомоганием (о чём мать с гордостью сообщила тебе), и черноту космоса впереди пронзили огоньки далёких звёзд. Прямо посередине — кажущееся более близким пятно, которое, когда мать увеличила скорость, превратилось в шар, расписанный синим, коричневым и красным.       Голос матери был усталым и настороженным. Строгим, но понятным языком она объяснила тонкости ПВ-перехода, и ты хорошо разобралась в причинах её утомления. Спустя некоторое время ты поймёшь, как мало людей в этом разбираются. «Видишь, Тори? — спросила она, оторвавшись от мониторов и показав на приближающуюся планету. — Это Барраяр».       Она произнесла это как-то необычно, так, как всегда говорят об этой маленькой захолустной планете; тогда ты была слишком маленькой, чтобы понять такую интонацию. Потом ты узнаешь, что причина этому — смесь презрения и жалости, и до тебя дойдёт, что презрение так сильно, потому что сильна жалость. Но это будет потом, а тогда слово «варварский» вошло в твой лексикон.       В тот раз ты не спустилась на планету, остановившись на одной из космических станций на время разгрузки бетанского оружия, а потом вернулась к отцу, с тревогой ждавшему тебя все эти недели. Поездка надолго отпечаталась в памяти, и когда два года спустя мать пропала в ПВ-туннеле и представитель «Тоскане Индастриз» пришёл сообщить, что она не вернётся, всё, о чём ты думала, — это её лицо, когда она готовила корабль к скачку.       Разумеется, ты хотела узнать, куда она делась. Ты была любознательным ребёнком и не стеснялась задавать вопросы. Ответы были абсолютно неудовлетворительными, и слово «трюизм» вошло в твой лексикон. Не в буквальном смысле — хотя ты с жадностью поглощала книги, это конкретное слово ещё тебе не встречалось, — но, по существу, ты прекрасно понимала, что происходит.       И тогда ты решила поискать ответы где-нибудь ещё. Ошеломлённый, убитый горем отец уступил твоим просьбам и предоставил книги и статьи по физике ПВ-переходов — одна заумнее другой. Стало очевидно, что они не поведают, что случилось с матерью, что практический опыт нахождения в пятимерном пространстве так же непостижим для науки, как и тайна смерти, но зато ты обрела новое увлечение. Хитросплетения теоретической физики заполнили твою голову, как поле Неклина — голову пилота. Отец был сбит с толку, а учителя были (по-разному) консервативны или доброжелательны, но (равным образом) несовершенны.       Едва ли ты замечала их реакцию. Вот значение, вот истина; но пройдут годы, прежде чем ты будешь мыслить такими терминами. Пока же учёба нужна была, чтобы утолить жажду ненасытного ума.

***

      На Комарре имеет значение, кто твои покровители.       Каждый житель планеты имеет доступ к качественному образованию. Это можно понять. Также можно понять, что для некоторых доступ легче; причина не столько в высокой стоимости обучения, сколько в том, что попечителей высшего образования трудно впечатлить, и с гораздо большей вероятностью ты привлечёшь их внимание, если кто-то с конкретной фамилией проявит интерес к твоей судьбе.       Когда тебе было десять, учителя математики из твоей заурядной школы сдались и решили переложить груз твоего обучения на чужие плечи. Преподаватели всё более высокой квалификации передавали тебя из рук в руки, точно живую плазменную гранату, и, хотя ты об этом не знала, твоё имя звучало на званых ужинах, которые посещали планетарные акционеры, обладавшие достаточным весом в экономике и заинтересованные в расширении комаррских интеллектуальных изысканий.       Ты была ужасно одарена и ужасно удачлива и вскоре привлекла внимание не одной, а двух персон, которые, при желании, могли бы воистину облегчить тебе жизнь: Ребекки Гален (из тех самых Галенов) и Анны Тоскане (из тех самых Тоскане).       Разбрасываться деньгами и наблюдать со стороны было не в характере этих внушающих уважение женщин. Они хотели встречаться с тобой, с твоими учителями и оценивать окупаемость инвестиций так же регулярно, как продвижение торговых флотов. Они хотели подготовить тебя к жизни более значительной, чем жизнь простого планетарного акционера, и были готовы потратить на это немалые деньги.       «У тебя есть долг перед Комаррой», — сказала Ребекка Гален в твой тринадцатый день рождения. В то утро сера Гален прошлась с тобой по самым дорогим магазинам в куполе Солстис и купила одежду, которая будет такой же неуместной в Солстисском университете, где ты проводила большую часть времени, как и детские брюки и блузки, которыми был забит твой шкаф. Неслыханная щедрость, которая заставляла отца чувствовать себя неудобно, но он решил, что не вправе возражать.       Ребекка Гален привезла тебя в свой уютный, скромно обставленный дом в сияющем небоскрёбе. Она подала чай, усадила на твои колени одного из младших племянников и начала читать лекцию о будущем планеты.       — У тебя есть долг, — говорила она, — потому что Комарра, как ни одна другая планета в обитаемом космосе, борется за каждый вдох. Каждым мгновением своей жизни ты обязана тщательному планированию и безграничному трудолюбию поколений акционеров. Мы всегда на волосок от полной катастрофы. Никогда не забывай об этом.       Маленький Давид пристально разглядывал тебя, вдумчиво грызя кулак. В ответ ты посмотрела на него. Дети заставляли чувствовать себя неуютно. Ты предпочитала не причислять себя к ним.       — И что я должна? — спросила ты. Хотя ты не была уверена, что чувствовать по поводу модной одежды, но точно знала, что лучше бы запускала моделирование в университетской лаборатории, чем вела эту беседу.       — То же, что и каждый акционер: свои ресурсы и таланты. Твои весьма значительны. Наши вложения в них, если ты заметила, им соразмерны. Мы ожидаем повышения стоимости. Не ради себя, — пояснила она, — а ради Давида. Ради твоих детей. Ради первого поколения акционеров, которое откроет стеклянные двери куполов и выйдет под открытое небо, и ради твёрдого намерения однажды воплотить эту мечту в жизнь. Мы построили процветающее общество из ничего — меньше, чем из ничего. Наши ресурсы лежат в далёком космосе и в уме и смекалке наших акционеров. Мы не можем позволить себе принимать подарки как должное. В этом, моё дорогое, гениальное дитя, заключается суть покровительства. Не принимай его как должное.       Давид Гален вытащил кулак изо рта со смачным чмоканьем. Слюнявыми пальцами он схватился за лацкан пиджака, стоящего больше, чем месячная зарплата твоего отца. Солнечный отражатель посылал вечерний свет в окно.       Сенатор Гален поставила локти на стол и устремила на тебя пытливый взгляд. Твоей матери она бы понравилась, чего не скажешь о тебе самой.       — Что ты сделаешь ради Комарры?       Ты не знала, что ответить.       Через две недели небеса разверзлись и пролился огненный дождь.

***

      На Комарре имеет значение, кто твои коллеги.       Война не повлияла на твою жизнь так значительно, как ты ожидала. Ты продолжала ходить на лекции в университете, проводила всё доступное время в лаборатории. Отец всё дольше задерживался на работе, когда энергоустановки достигли полной мощности, а потом и превысили её. Вы редко пересекались дома, о чём ты не сильно жалела: общие темы для разговора находились редко.       В своём отношении к Барраяру ты быстро уподобилась старшим студентам и профессорам, с которыми проводила большую часть времени. Сильнее всего их раздражал беспорядок в работе, ресурсы, утекавшие на оборону планеты, неприкрытое лицемерие Беты, которая одной рукой защищает права человека, а другой производит оружие для этих воинственных варваров.       (Слишком не задумывайся о том, откуда взялось это оружие. Не вспоминай, что Комарра контролирует единственный путь на Барраяр, и как она распорядилась этим контролем, и, конечно, забудь, что мать когда-то доставляла плазменные пушки. Во что бы то ни стало не думай о том, в какой степени Комарра сама развязала эту войну.)       Потом был захвачен солнечный отражатель и взгляды изменились: ненависть сменилась отчаянием, хотя презрение, питаемое твоим народом к отсталому соседу, никуда не делось. А потом война пришла в города.       Она закончилась почти так же быстро, как и началась. Сенаторы сдавались один за другим; города открывали двери барраярцам, потому что закрыть их означало перекрыть воздух и денежное снабжение. Годы изоляции лишили Барраяр рассудка и человечности, но научили выживать. Комарра — космический оазис знаний и прогресса, но отрезанная от сети ПВ-туннелей, она станет ничем.       Однажды днём пришло объявление, что лаборатории и библиотеки закроются раньше обычного. Всем гражданам Солстиса настоятельно рекомендовалось вернуться домой и ждать дальнейших новостей. Общественный транспорт был остановлен, и люди в зелёной форме стояли на каждом углу. До того дня ты ни разу не видела нейробластер вживую. Барраярцы носили их открыто и как бы невзначай, словно им ничего не стоило оборвать чью-либо жизнь.       Один из профессоров проводил тебя до дома. Бледный как смерть отец сидел у комм-пульта. Ты не помнила, когда в последний раз так поступала: подошла к нему, и он крепко тебя обнял, и вы вдвоём следили за новостями, по крупице поступавшими со стадиона неподалёку.       С тех пор ты не встречалась с Ребеккой Гален.       Теперь ты начала встречаться с Анной Тоскане.       Солстис оставался торговым центром, и барраярцы отчаянно желали, чтобы поток денег через город возобновился как можно скорее. В противном случае они бы собрали меньше пошлин. С деньгами вернулись концерты и ужины. Она брала тебя на некоторые из них, чтобы ты продолжала общаться с правильными людьми, и тебе казалось, что внешняя сторона жизни не сильно изменилась со времён вторжения.       В один из таких вечеров она дала тебе высокий бокал игристого вина и пригласила за свободный столик. В кои-то веки её не окружала толпа помощников, журналистов и партнёров по бизнесу, следующих за ней по пятам. Всё её внимание принадлежало тебе, и ты не знала, что с ним делать.       — Пригодился ли вам компрессор частиц? — спросила она. Лично ты не имела никакого отношения к новому компрессору частиц, но он был построен на деньги, полученные по гранту «Тоскане Индастриз», и ты понимала, что она свалила тебя в кучу со всем Солстисским университетом.       Ты поблагодарила от лица университета, и она рассмеялась.       — О, держу пари, они благодарны, — сказала она. — Скорее даже, испытали облегчение. В этом и был замысел: заверить их, что новая Комарра не забудет о важности научных исследований.       — Новая Комарра или Барраяр? — спросила ты.       Она пожала плечами.       — Сейчас разница существенна, но подожди несколько поколений и увидишь, будет ли это иметь значение. — Ты посмотрела на свои руки. — Что говорят в твоём университете?       — О чём?       — О Тоскане, — сказала она, — и о том, откуда взялись деньги на этот компрессор. — Когда ты не нашлась, что ответить, она покачала головой: — Забудь. Я знаю, что они говорят. В принципе, они правы: я продалась Барраяру так, как Галены никогда себе не позволят. Это беспокоит тебя? — Беспокоит, но и это она без тебя знает. — Но, как я заметила, университет продолжает брать мои деньги. Моё имя не появится на мемориале комаррскому сопротивлению, и я этого не желаю. У меня есть свои племянники и племянницы. Как ты думаешь, какое будущее я должна оставить им? — Она подняла бокал, чтобы рассмотреть бурлящую жидкость. — Это вино произвели на винограднике на барраярском Южном континенте. Ты ведь знаешь, что на Комарре не растёт виноград. Подожди несколько поколений. Увидишь, будет ли это иметь значение.       Именно тогда слово «коллаборационист» вошло в твой лексикон.

***

      На Комарре имеет значение, кто твои партнёры.       Будучи подростком и молодой женщиной, ты исследовала сферу отношений между людьми с изяществом человека, чьи товарищи в два раза его старше. Обучаясь в двух аспирантурах, ты прошла через серию случайных связей и побывала в нескольких коротких отношениях, прежде чем решила, что лучше эти усилия потратить на исследования. Целыми месяцами ты не разговаривала ни о чём, кроме новейших направлений в теории пятимерного пространства, пока неслыханно упрямый биохимик, с которым вы иногда ездили в лифте, не убедил тебя выпить с ним.       Он был умён и красив и, пожалуй, слишком хорошо знал об этом. Бар был битком набит людьми, и музыка волнами прокатывалась по животу, так что ты с трудом слышала разговор. Разобрать удалось только межфакультетские сплетни, касавшиеся последней статьи в журнале по биомедицине, о котором ты никогда не слышала и который не собиралась читать. Ты заказала ещё выпивки, и он наклонился, взял твоё запястье и уверенно поцеловал обнажённую шею.       Ты сдержала вздох, посмотрела через его плечо и увидела, что она наблюдает за тобой: тёмные глаза, копна коротких волос, понимающая полуулыбка — вызов и приглашение. Когда он отошёл в туалет, она заняла его место и не ушла. Можно предположить, что он вернулся через несколько минут, но ты его не заметила, и он больше тебя не трогал.       Её звали Франческа. Она изучала древнюю литературу, что ты находила очаровательным в своей бесполезности, пока не столкнулась с бритвенной остротой её интеллекта, который изрезал на куски твои предубеждения. Она никогда не сокращала твоё имя, как отец и мать. Вместо этого она уделяла равное внимание каждому слогу: «Вит-то-ри-я» разливалось глубоким контральто и ломало твою броню научной отстранённости.       — Нам всем следует учить итальянский, — пробормотала она однажды вечером. Ты рассмеялась. Вино смягчило её голос и взгляд, и резкое искусственное освещение твоего кабинета превратилось в жёлтое сияние. Она придвинула стул поближе, не отрывая от тебя глаз. — Нет, я серьёзно. Особенно тебе. Я научу.       Ты откинулась на спинку стула и скрестила руки на груди.       — Лучше, если бы все изучали физику.       На её лице появилась гримаса такого отвращения, что тебе захотелось оскорбиться, ведь ты тоже говорила всерьёз. В абстрактности, сложности, логике есть столько красоты, и так мало людей это ценят. Ты искала слова, чтобы объяснить это, и не смогла, возможно, из-за смущения от того, насколько искренни твои чувства.       Ты сделала ещё один глоток вина и процитировала слова другого физика.       — Математика — вот язык, на котором Бог написал Вселенную, — заявила ты с лёгкой и небрежной улыбкой. Слово «Бог» было произнесено с иронией. Остальное было совершенно точным.       Она забрала бокал и погладила твой бок. Ты затаила дыхание.       — Но человеческую душу он писал на итальянском. — Ты не была уверена, иронизирует ли она. Вопрос стал теоретическим, когда она села к тебе на колени, прижалась всем телом и наклонилась, чтобы прошептать на ухо: — «Per grazia fa noi grazia che disvele a lei la bocca tua, sì che discerna la seconda bellezza… — её рука скользнула вниз, — che tu cele*».       Она раздвинула границы твоего маленького мира именно тогда, когда было бы благоразумнее оставаться в контролируемой рабочей среде. На улицах бушевало восстание, бомбы взрывались в кафе, которые ты часто посещала, барраярцы в защитной экипировке заменили более-менее знакомую службу безопасности купола. Увлечённая Франческой, ты неожиданно для себя посетила серию стихийных протестов, а потом и организованный митинг, на котором Франческа кричала до хрипоты, а ты держала плакат, который кто-то сунул тебе в руки, со смесью страха, гнева и приятного возбуждения. Первое впечатление легко объяснить, второе — уже сложнее. Тщетно ты пыталась отследить его корни то до давления бушующей толпы, то до скрытого патриотического рвения, о котором не подозревала. Достигшие крайней точки возбуждения протестующие буйствовали вокруг тебя. Ты старалась начертить их векторы, длина которых росла и уменьшалась пропорционально умениям ораторов, а направления повернулись, когда вдали показалась военная техника.       Как бы ты не старалась наблюдать, критическая точка была так же неуловима, как и неизбежна; решение уравнения устремилось к асимптоте, и барраярцы открыли огонь по протестующим.       Стреляли только из парализаторов, но всё равно это привело к скоплению бессознательных тел и потоку массовой паники. Почти сразу ты потеряла Франческу, оказалась выдавлена на край кричащей толпы, стиснутой внутри периметра оцепления. Один из военных нацелил парализатор прямо тебе в лицо. Ты отреагировала инстинктивно, вцепившись в его руку, и он сбил тебя с ног мощным ударом в голову и пнул по рёбрам. Тебя одной из первых погрузили в бронированную машину. Прежде чем закрылась дверь, ты слышала, как рёв плазменного огня заглушил треск парализаторов, а потом крики сменились ужасающей тишиной.       В камере для задержанных было сыро, тесно и паршиво. Как и остальных, тебя подвергли серии агрессивных допросов о близких знакомых и политической истории. Следователем был молодой лейтенант с гортанным акцентом и скучающим выражением лица. Ещё один мужчина сидел в углу, к его воротнику была прикреплена пара серебряных глаз, лицо с мощным подбородком было слишком невыразительно, чтобы демонстрировать презрение.       «Видишь, Тори? Это Барраяр».       Когда ты по третьему кругу ответила на все вопросы, офицер СБ наклонился вперёд: «Вы свободны. Представитель «Тоскане Индастриз» заберёт вас». Его глаза — обе пары — следили за тобой до двери.       Было неловко от того, что сера Тоскане, у прихвостней которой были дела поважнее, внесла за тебя залог. Но ты выжала максимум из этой возможности, протащила адвоката через ряд камер, пока не нашла Франческу. Её отпустили по твоей просьбе, трясущуюся от ярости, но, к счастью, невредимую. Она повернулась и плюнула в лицо охраннику, который только что снял с неё наручники.       Его лицо, обращённое не к ней, а к сканеру безопасности у входа, застыло, и непрерывность хода времени нарушилась. Когда к пространству-времени вернулась нормальная кривизна, ты кашляла пластбетонной пылью, а в ушах звенело от взрыва гранаты. Барраярский охранник растянулся сверху, всем весом прижимая тебя к потрескавшейся плитке, а его кровь текла в сантиметрах от твоих глаз.       В ту ночь вы с Франческой лежали, прижавшись друг к другу, и слушали, как в новостях подводят счёт погибшим. «Я их ненавижу», — сказала она, по-детски запинаясь, и заплакала.       «Ti amo», — впервые подумала ты.       На этом закончилось твоё участие в восстании. Ты искала убежище в работе, и лишь изредка тебе мешали взрывы в другой части кампуса. А однажды во время обычной дневной прогулки ты столкнулась с симпатичным биохимиком, чьё имя забыла. Он шёл в сопровождении двух офицеров СБ, а его руки были скованны за спиной.       Потом ты его искала. Полный список обвинений против него был опубликован только через два года, когда восстание сошло на нет; после ареста от него не было вестей. А потом ты потеряла даже ту слабую склонность к политике, которой некогда обладала.

***

      На Комарре имеет значение, кто твои акционеры.       В Солстисском университете к тебе всегда были добры, и когда всего лишь в двадцать шесть лет тебе предложили постоянную штатную должность, ты без колебаний согласилась. В обмен на периодическое внимание к молодой поросли магистрантов и контрольный пакет акций в твоём интеллектуальном продукте они предоставляли непрерывный поток грантов и долгосрочные ценные бумаги. Эти преимущества приобрели новую ценность в свете недавней помолвки. Франческа начала говорить о детях (отец, которому, как ты подозревала, она нравилась больше, чем ты сама, полюбил бы её только за это).       Ты писала статьи со скоростью, повергавшей в экстаз заведующего кафедрой. Между тем студенты оказались более интересным вложением времени, чем ты ожидала. Твой подход к ним напоминал подход матери к семейным обязанностям: ты с головой погружалась в их занятия, когда был подходящий настрой, а потом надолго возвращалась к уединённой работе.       До тех пор, пока не родилась твоя дочь.       Она дёргала пиджак и смотрела на тебя ясными, любопытными глазами. «Что я сделала для Комарры?» — думала ты, трогая её щёку кончиками пальцев.       Это не мгновенный процесс — посвящение себя роли матери и гражданина. Ты всё ещё жаждала — всё ещё нуждалась, чтобы потом всецело отдаваться новым обязанностям, — проводить наедине с собой долгие, непрерывные часы. Но в конце концов поняла, что быть планетарным акционером — не односторонняя транзакция. Между делом тебя раскупили по частям: Комарра и ребёнок, университет и жена, Тоскане и Галены, отец и работа. Ты была долгосрочной инвестицией, и пришла пора приносить дивиденды.       Потратив время и приложив усилия, ты зарекомендовала себя как блестящий сотрудник, втягивающий математиков, инженеров и постквантовых неоклассиков в орбиту чистой теории пятимерного пространства, а потом выталкивающий их, чтобы посеять хаос революции в их дисциплинах. Ты научилась считать умы студентов столь же достойными внимания, как модели ПВ-туннелей, и ясность в передаче знаний приводила тебя в такой же восторг, как изящное доказательство теоремы. Ты вела переписку с учёными Беты, Эскобара, Сергияра и даже самого Барраяра. Ты взращивала тела, души и умы детей. Постепенно, вложив немало труда, ты построила по-настоящему близкие отношения с отцом.       Наконец твоя стоимость начала расти.

***

      На Комарре имеет значение, кто твои конкуренты.       Шли годы. Среднегодовая температура снаружи куполов мало-помалу росла. Жизнь в куполах была сытой и приносящей радость, лишь время от времени омрачаемой мелкими бедствиями, привычными для комфортного человеческого существования. Только немного смущало осознание, что твоя планета процветает с молчаливого согласия изолированного соседа. На помолвке старшей дочери ты подняла бокал, благословляя союз. Лучшее вино барраярского Южного континента, подарок «Тоскане Индастриз».       Жених был твоим бывшим студентом, и когда в качестве тостов зазвучали всё более профессиональные — не говоря о сексуальном подтексте — шутки о природе ПВ-туннелей, гости одобрительно смеялись. Ты вернулась за стол.       Франческа потянулась за очередной бутылкой и открыла её в тот самый момент, когда свет начал гаснуть. В леденящей душу тишине вылетела пробка. Вместе с гостями ты устремилась к окну, вытянула шею, чтобы разглядеть, как медленно складывался солнечный отражатель, сжимался, словно мятая распечатка.       В каком-то смысле этот инцидент был более разрушительным, чем когда барраярцы захватили отражатель. Те, кто застал войну, напряжённо ожидали новых потрясений.       Последствия не были общественными или политическими, затрагивающими всю Комарру, но частными и академическими, когда коллега пригласил тебя — или, если точнее, попросил и потребовал — помочь с решением интересной пятимерной задачи на закрытой территории. Ты с готовностью согласилась. Головоломки, которые подкидывал Фортиц, всегда доставляли удовольствие.       В тот раз загадка была не только математической. Фортиц привёл коллегу — странного невысокого человека с дьявольским именем и сомнительной биографией. После недолгого колебания, вызванного больше смущением, чем тревогой, ты обновила клятву верности, потом принесла клятву неразглашения, искоса глядя на офицеров СБ, стоявших у входа в исследовательский комплекс.       Однако математическая загадка была очень хороша. Вместе с Фортицем и Юэллом ты погрузилась в неё с головой: вы перебрасывались вопросами, гипотезами и противоречиями, дорабатывали программы моделирования на комм-пульте, а потом задача захватила твой разум чисто из любви к науке. На какое-то время ты смогла забыть, что это устройство сбросило с неба половину солнца, и сосредоточилась на невозможности вечного двигателя. Ты вскочила на ноги, несколько раз прошлась по безлюдному коридору, пока кровь не забегала по телу, но в голове всё равно крутились одни и те же нелогичные и неполные выводы. Ты остановилась, осмотрела холодный, враждебный пейзаж, вдохнула рециркулируемый воздух. Через несколько минут ты поняла, что не одна.       Он был совсем не таким, каким ты ожидала, этот младший Форкосиган. Ты перестала ломать голову над неразрешимой задачей Фортица и пошла в лобовую атаку на маленького Аудитора, желая выяснить, кто или что владеет контрольным пакетом акций такого человека, как он. Ты давила на его болевые точки так же, как бы подстраивала основные параметры моделирования. Взрыва, к твоему удивлению, не произошло, лишь раскрылась его необыкновенная личность. Он перевёл разговор на другую тему, а потом вы ушли на обед.       Среди твоих знакомых — немало незаурядных личностей, но редко ты делила стол с такой компанией. Беседа была настолько будничной и весёлой, что казалась абсурдной: ты нашла увлекательными истории майора СБ, а потом хихикала над отвратительным описанием армейских сухпайков от Голоса императора. Ты задумалась: что если бы ты чуть сильнее надавила на Форкосигана, если бы приложила силу правильной величины к правильной точке, если бы достигла критического резонанса, и он бы…       О.       Вот оно, озарение, изящное решение запутанной дилеммы. Как Фортиц назвал это: анти-инженерия? Безусловно, разрушение — более лёгкая и менее достойная цель, чем созидание, и к ПВ-туннелям это относится как ни к чему другому. Но в этом было что-то новое, что-то абстрактно красивое и стройное, несмотря на незапланированный побочный эффект испытаний. И настоящее предназначение этого устройства — да, теперь ты понимала, да и кто бы из акционеров этой планеты не понял?       «Каков мой долг перед Комаррой?»       В определённом смысле последние сорок лет были продолжением двух бесед: одной — за чаем в скромной гостиной, другой — за шампанским на роскошном благотворительном ужине. Ты считала, действительно считала, что нашла ответ, который одобрили бы и сенатор Гален, и сера Тоскане. Сейчас пути разошлись. ПВ-туннель, через который летала мать, впустил оружие и опустошение, смерть и диктатуру, но также он привёл сюда Фортица с его быстрым и внимательным умом, студентов, которыми заполнена лекционная аудитория, сделал возможным невероятное слияние семейств Форбарра и Тоскане, сулящее небывалые дивиденды и светлое будущее. Одно твоё слово может сберечь это будущее — к лучшему или к худшему. Молчание сотрёт варваров с неба и взамен принесёт… что?       Такую ответственность Ребекка Гален и Анна Тоскане не могли предвидеть.       Когда ситуация вышла из-под твоего контроля, ты не знала, стоит чувствовать ли облегчение. Однако ты смогла разгневаться. Даже недолгий арест во время Восстания не подразумевал допрос под фаст-пентой. Препарат дал фантастическую ясность, сделал поток энергии от устройства и обратно таким наглядным, как не под силу моделированию на комм-пульте, и всё это — в потоке озарения. Это был уникальный опыт. Погибший (к сожалению?) Радоваш открыл необъятные перспективы в твоей области, и даже когда антидот дал понимание того, в какую передрягу ты могла попасть, разум ликовал от осознания возможностей.       Политические последствия не оправдали ожиданий. В действительности «схлопыватель» ПВ-туннелей не мог ничего схлопывать; от лица Аудитора тебе принесли небрежные извинения и на непримечательном СБшном транспорте довезли до дома Франчески; никаких космических катастроф не последовало. Не важно, что тебя унизили, не важно, что тебе не дали совершить ужасный выбор, — физические исследования ждали тебя.       Через много лет, когда с Сергияра пришла весть о смерти Мясника, ты с интересом наблюдала за публичной и частной реакцией, размышляя, какой она была бы, случись это двадцать, десять — да хотя бы пять лет назад. Времена изменились. Ты — продукт своей эпохи и чувствуешь не более чем быстрый укол удовлетворения.       Возможно, ты бы не стала возвращаться к этой теме, но последний разговор с его сыном всплывал в памяти. Ты напомнила себе, что у твоего предательского молчания не было негативных последствий, и решила, что в других обстоятельствах хотела бы развить знакомство.       Ты собиралась обсудить свою реакцию с женой, но в последние недели Франческа — уставшая и раздражительная, поэтому ты ушла в лабораторию, где хранила перьевую ручку и несколько дорогих листов настоящей бумаги, припасённых как раз на подобный случай. Товары из дерева — роскошь, но некоторые обычаи сохранились спустя века освоения космоса. Своеобразие написанного от руки письма до сих пор кое-что значит. Ты тщательно подбирала слова, чтобы передать скорее уважение, чем скорбь, — вы не были близко знакомы, и ты не хотела показаться неискренней, — и отправила послание на следующий день.       Ответ пришёл точно в срок. Он содержал формальные любезности, и никаких упоминаний о вашей последней встрече. Возможно, писал секретарь: он всё ещё скорбит. Ты рассеянно прочитала письмо и выбросила, не раздумывая, потому что этим утром жене позвонили из больницы. Единственные значимые точки на графике — это результаты анализа крови и слова: «Примерно шесть месяцев».       Только почти разменяв шестой десяток, прожив в браке много лет и воспитав нескольких детей, ты узнала, что значит быть без ума от любви. Ты открыла новую метрику пространства-времени, в которой каждая секунда становится бесконечно ценной и бесконечно страшной, отмечая приближение вычисленного врачами дня, когда вы расстанетесь навсегда. Твои уравнения бессмысленны здесь, в неизученной области, которую бессильны описать физика Ньютона, Эйнштейна и пятимерного пространства, и непривычная неспособность к точным расчётам потрясает так же сильно, как и сам диагноз. Близилась полночь, её разум угасал, тело увядало. Она обнимала тебя и шептала на ухо строки древней поэмы, словно эта взятая взаймы красота была последним, с чем она расстанется: «Nel suo profondo vidi che s'interna legato con amore in un volume, ciò che per l'universo si squaderna, — шептала она, глядя в глаза, — sustanze e accidenti e lor costume, quasi conflati insieme…**»       Когда всё было кончено, её останки забрал департамент захоронения органических отходов — какое прозаичное название! — для обработки и погребения в земле за городом. Воистину, суть и случайность. Физическое воплощение энтропии — право и ответственность всех планетарных акционеров, и дивиденды с её последнего вложения получат спустя сотни лет.       Эта мысль не приносила утешения. Ты с головой ушла в работу, игнорируя письма соболезнования, поступавшие от друзей и коллег со всего обитаемого космоса, сопротивляясь попыткам отца отвлечь тебя. Детям есть на кого опереться, они прекрасно обойдутся без твоей силы, которой ты не можешь с ними поделиться. Ты не испытывала острых приступов горя — только длившийся месяцами период душевного анабиоза, перешедшего в умственное бесплодие.       Во время этого творческого тупика пришло очередное письмо, доставленное лично имперским курьером, скреплённое хрустящей восковой печатью с коричневатым пятном посередине. В нём содержались извинения за недостаток учтивости в первом ответе и деликатно сформулированные соболезнования. Ты не особо задерживала на этом внимание. Последние два абзаца были куда интереснее.       «Где-то я слышал, что работа — лучшее лекарство от горя. Я не вполне уверен, так ли это, но, по крайней мере, больше ничего мне не помогает. Предполагаю, у нас это общее. Если вы ищете новое направление деятельности, позвольте посоветовать вам заглянуть в новую штаб-квартиру Имперской астроэкспедиции в Солстисе. Говорят, их специалисты по пятимерной математике ломают голову над странными данными, и им бы пригодилось мнение эксперта. Не стесняйтесь сказать им, что пришли по моей рекомендации, хотя сомневаюсь, что моё имя откроет перед вами двери, которые не сможет открыть ваше собственное.       Также посылаю вам приложение. Его было легко добыть — у меня есть свои источники, — но было сложно объяснить третьей стороне. Очень конкретной третьей стороне, должен сказать, которая терпит мои методы сильнее, чем следовало бы, но которая сохраняет за собой право ставить их под сомнение, когда заблагорассудится. Надеюсь, вы будете использовать его осторожно и плодотворно».       Давно забытое чувство любопытства всколыхнулось, когда ты обратилась к «приложению», низкой коробочке, по размеру похожей на те, в которых тебе постоянно дарят элегантные световые ручки. Отодвинув крышку, вместо этого ты обнаружила стандартный пневмошприц и пару маленьких ампул. Ты достала одну из защитного углубления и повернула её этикеткой к свету.       Через секунду ты поняла, что держишь в руке. А когда поняла, то расхохоталась. Твоя реакция колебалась между обидой и весельем, пока не установилась где-то в районе восторга. Ты перевернула ампулу с фаст-пентой, и пузырёк перекатился на другой конец.       Какой курьёзный подарок. «Вот значение, — подумала ты, как когда решала математические задачи. — Вот истина». Но это не совсем так, сказала бы Франческа. Истину можно найти и в изяществе математического доказательства, и в грубой силе наркотика. А значение — это то, какие выводы мы из неё делаем.       Смех затухал, превращаясь в улыбку, потом — в тёплое оживление глубоко в груди. «Bene», — сказала ты вслух и убрала ампулу в коробку.       Ты взяла ручку и вернулась к работе.