Дела сердечные

Эксперимент не был болезненным. Ла Зарра лежала на лабораторном столе, и к ее телу были подсоединены трубки, которые откачивали кровь в небольшие емкости. В лаборатории стоял сильный запах антисептика и слабый запах крови, который впитался в одежду, оставшуюся на девушке. Йере тихо напевал себе под нос мелодию, делая записи в журнале, и ручка громко царапала бумагу в тишине.  Даже сейчас, Фатима была в благоговении перед ним. Как обычно. Отложив ручку и отодвинув журнал, Йере внимательно осмотрел свою подопытную, а потом подошел к ней, и его холодная рука в перчатке поднялась, чтобы откинуть волосы с лица Хафди. Его прикосновение задержалось на мгновение дольше, чем следовало, прежде чем рука скользнула ниже, нежно коснувшись изгиба шеи девушки. Он заговорил спокойным и ровным голосом. — Еще один день, еще один забор крови для анализа, моя прекрасная Ла Зарра. Как ты себя сегодня чувствуешь? Фатима не отрывала глаз от руки Йере, скользящей по ее коже. В этом прикосновении было что-то слишком интимное, но Хафди ничего не сказала. Она привыкла к странностям молодого мужчины и научилась не задавать ему вопросов. — Весьма неплохо, доктор Пеухенен, — ответила Фатима ровным голосом, несмотря на скрытое волнение. — Что еще запланировано на сегодня? — Мы понаблюдаем за работой твоего сердца. Томми, ассистируйте. Хафди глубоко вздохнула, стараясь сохранять спокойствие, пока Томми готовил оборудование. Она ненавидела обследования, связанные с сердцем: они всегда казались ей такими навязчивыми и такими... Инвазивными. — Хорошо, — тихо сказала она, пытаясь скрыть беспокойство в голосе. Но ее жажда Йере была сильнее беспокойства. Томми, ассистент доктора Пеухенена, подсоединил электроды к груди Фатимы, фиксируя их гелем. Затем он повернулся к монитору, на котором в режиме реального времени отображались показания частоты сердечных сокращений и ритма Хафди. — Просто дыши, по возможности нормально, дорогая, — сказал Йере, нежно прикасаясь к коже Фатимы. Когда на небольшом экране появилась 3D-модель сердца, девушка была немного поражена. — Впечатляет, правда? — пробормотал Пеухенен. — Твое сердце совершенно необыкновенное, Ла Зарра. Фатима молча кивнула, не отрывая взгляда от изображения. Такая картина делала вид ее сердца монструозным. Йере наклонился ближе. — Ты поистине уникальна, моя нежная. Хафди старалась сохранять спокойствие, но каждое слово из уст Пеухенена, казалось, вызывало странную смесь эмоций. Она привыкла, что к ней относятся как к диковинке, как к капризу природы, но когда он так поступал, все ощущалось иначе. Это было нечто большее, чем просто восхищение. Когда Томми убрал электроды, Йере осторожно приложил холодный стетоскоп к груди Фатимы. — Оно бьется... Медленнее, чем у обычного человека, — задумчиво пробормотал он, наклонив голову. — Но так сильно. Не терпится увидеть этот алый рубин под твоей мраморной плотью. Он наклонился, и дыхание коснулось уха Хафди. — Будет совсем немного больно, ты, королева Ла Зарра, даже не почувствуешь этого, но нам нужно немного раскрыть твои ребра. Твоя регенерация поможет нам вернуть все обратно, когда мы закончим. У Фатимы перехватило дыхание: не от страха, а от странного трепета покорности. Она закрыла глаза, пока Томми готовил скальпель для Доктора. — Делайте, что считаете должным, доктор Пеухенен, — пробормотала она хриплым от благоговения голосом. — Мое тело в вашем распоряжении, чтобы вы могли его препарировать... Как и всегда. Капля крови скатилась по ее груди, когда лезвие раздвинуло кожу. Она не дрогнула. — Только... Не молчите. Йере тихонько усмехнулся, продолжая лишь только едва слышно бормотать во время работы над грудиной Ла Зарры. Его пальцы, хотя и обтянутые толстой резиной перчаток, нежно скользили по обнаженной коже девушки, с мастерской точностью вскрывая слои мышц и костей. Несмотря на инвазивность процедуры, в Хафди трепетало странное ощущение близости, и это было своего рода таинство между хозяином и подопытной. Фатима была полностью пассивна, позволяя Йере манипулировать собой, как ему вздумается, ее тело подчинялось воле ее бога. — Вот так, просто расслабься... Прохладный воздух лаборатории коснулся до обнаженных органов девушки, вызвав дрожь по ее коже. Но ее сознание вцепилось в звук голоса Пеухенена, позволяя ему омыть ее, словно успокаивающей волной. Конечно, боль была. Она была тупой и далекой, но она была. Хафди прикусила губу, когда лезвие скальпеля встретило сопротивление; ребро ему упрямо не поддавалось. Сквозь стиснутые зубы она прошептала:  — Доктор... Йере замер, а его взгляд метнулся вверх, чтобы встретиться с взглядом Фатимы. Его скальпель замер у ее кости. — Больно, королева Ла Зарра? — спросил он немного громче шепота, и почти нежно. Затем он медленно и неторопливо повернув запястье, добавил: Или это вас возбуждает? Тонкий треск разнесся эхом по стерильной комнате, когда ребро поддалось. — Тшшш... Дыши, — промурлыкал Йере. — Такая прекрасная преданность заслуживает награды. Скоро... Я освобожу тебя. Он наклонился ближе, опять коснувшись губами до уха Фатимы. — Может быть, и чего-то большего тебе дам тоже. Девушка глубоко вдохнула, запах антисептика и своей собственной крови наполнил ее ноздри. Боль стала острой, почти невыносимой, но прикосновение ее хозяина, обещание чего-то большего стоило того. Большего... Подумала она, и что-то в груди на мгновение вспыхнуло нежностью. Но это быстро затмила потребность угодить, служить, поклоняться своему поводырю. Дыхание перехватило. Она опять закрыла глаза, сосредоточившись только на прикосновениях Йере и на его словах. Пеухенен продолжал свою работу, все время тихо напевая. Он работал с точностью и сосредоточенностью хирурга, но за каждым прикосновением скрывалась нежность. Он знал Хафди слишком долго, чтобы полностью отстраниться духовно, и это было больше, чем просто очередной эксперимент. Это был момент общей уязвимости, разделенный между двумя существами, которые стали чем-то большим, чем просто ученым и препаратом. Запах крови становился сильнее, когда Йере раздвигал мышцы и сухожилия, обнажая больше внутреннего мира Фатимы. — Почти получилось, малышка, — промурлыкал он. — Еще немного...  Девушка лишь только немного могла сосредоточиться. Запах своей собственной крови, и ощущение, как ее плоть разделяется и перестраивается: все это было ошеломляюще. Но сквозь туман она еще слышала слова Йере, и его голос, словно некая сила, удерживающая ее на этом уровне, не давал ей потеряться в ощущениях. Ей хотелось сказать что-то, воздать мольбу или потребовать, но во рту пересохло, и голос застрял в горле. Все, что она смогла сделать, это поднять дрожащую руку, нащупав свободную руку Пеухенена. Он на секунду замешкался, лишь только на мгновение, прежде чем переплести пальцы в перчатке с скользкой от своей собственной крови рукой Хафди. — Какое хрупкое пожатие, Ла Зарра, — пробормотал он, и в его голосе послышалось веселье. — И ты все-таки как утопающая, цепляющаяся за молитву. Он нежно, сжал ее руку. — Но смотри, малышка... Твое сердце только что екнуло. Секунда тишины. Затем...  — Кажется, даже дивы могут дрожать. Вскоре сердце было на виду, пульсируя медленно и глубоко: багровое, нечеловеческое и живое. Каждый удар отдавался волной в разорванной плоти, такой мощной волной, но пугающе безмятежной. Щупальца темных вен пульсировали слабой биолюминесценцией: отголоски прикосновения нечто неземное. Йере склонил голову, завороженный. — Вот ты где... Жизненная сила, — он поднял стеклянный зонд и нежно провел им по органу. Сердцебиение. Фатима ахнула, слегка выгнувшись на столе. — Чувствительная внутри, — задумчиво проговорил Пеухенен, улыбаясь. — Скажи мне... Это больно? Знать, что эта сила дана, а не заслужена? Что каждый твой вдох, это потому, что я позволил тебе его? Его голос упал до шепота. — Даже сердце тебе не принадлежит... Оно мое. Хафди содрогнулась, у нее перехватило дыхание. Она с трудом сглотнула, горло пересохло. Истина в его словах была неоспорима: само ее существование зависело от его доброй воли. Жизнь была даром и игрушкой, которую могли отнять в любой момент. Она медленно кивнула. — Да, Доктор, — прерывисто прошептала девушка. — Вы владеете мной всей... Сердцем, телом и даже душой. Губы Йере согнулись в довольной улыбке. Он убрал зонд и отложил его в сторону, а затем нежно приложил голую руку (теперь уже без перчатки) к обнаженному сердцу Фатимы. От его ладони шло тепло, не плоти, но чего-то более сакрального. Чего-то иного. — Хорошая девочка, — пробормотал он. — Такая преданность... Она волнует даже мою ледяную кровь. Он наклонился, пока его дыхание не коснулось губ Хафди. — Однажды я позволю тебе ее доказать. Однажды я попрошу тебя отдать мне это сердце безвозмездно... И ты сделаешь это. Пауза. Шепот. — И я приму его с благодарностью. Девушка была такой низкой по сравнению с молодым мужчиной, и она чувствовала себя маленькой под его прикосновением, и ничтожной не только из-за роста, а и также из-за его присутствия. Зафиксированное и вскрытое на столе, ее величественное тело было беспомощно, она ничего не могла сделать, пока Йере стоял рядом с ней, словно скульптор перед мрамором. — Не беспокойся, нежная, — задумчиво проговорил Пеухенен, с легкой насмешкой проводя пальцем по груди Хафди. — Сила измеряется не ростом... А тем, насколько охотно ты можешь преклонить колени. Девушка закрыла глаза. И прошептала: — Только для вас... Доктор. Ее сердце билось. Удар. Ритмично и ровно, как метроном. Удар. Это было почти гипнотическое зрелище: как сокращалась и расслаблялась мышца в такт прерывистому дыханию Фатимы. Удар. Йере завороженно смотрел, держа руку на пульсирующем сердце. — Какая стойкость, — он прошептал почти про себя. — Оно бьется так же сильно, как и всегда. Его пальцы проскользили по извилистому контуру выступающей вены, темной на фоне бледной кожи Фатимы. — Это... Поразительно, — выдохнул он, а в его голосе послышалось искреннее восхищение. Он наклонился поближе, внимательно рассматривая сердце. Удар. Еще одно беззвучное биение органа в ответ. Словно он понимал слова. Тишина была почти благоговейной, а воздух был насыщен ароматом крови и антисептика. Пеухенен молчал, полностью сосредоточившись на сердце перед собой. Это было завораживающее зрелище. Живой ритм. Он медленно провела пальцем по вене, наблюдая, как она трепещет под его прикосновением. Хафди пошевелилась, тихо выдохнув. Звук был едва лишь слышен, но этого было достаточно, чтобы привлечь внимание Йере. Он поцеловал Фатиму в губы, не убирая руку с ее сердца. Девушка напряглась от неожиданного прикосновения: не потому, что оно было нежеланным, а от удивления. Ее глаза расширились, сердце едва лишь заметно ускорило ритм. Но затем, так же быстро, как она напряглась, она расслабилась. Ее веки затрепетали, а губы приоткрылись, открывая Пеухенену желанный доступ. Поцелуй был собственническим, но в то же время странно нежным. Одна рука схватила Хафди за подбородок, удерживая ее, а другая продолжала лежать на ее трепещущем сердце. Медленно, неохотно молодой мужчина разорвал поцелуй. Она посмотрел на девушку сверху вниз, его глаза потемнели от похоти. — Твое сердце колотится, — прошептал он, коснувшись большим пальцем ее нижней губы. — Не от страха... А от того, как ты благоговеешь передо мной. Он нежно сжал пульсирующий орган, и ровно настолько, чтобы он задрожал в его руке. — Такая сила... Такая преданность. И все-таки ты так прекрасно уступаешь мне свои жизненные силы. Тихий смешок. — Моя идеальная куколка. Фатима судорожно вздохнула, тело было предательски слабым. Не должно было быть так легко вывести ее из равновесия. Однако одно простое проявление искаженной любви, и она задрожала под прикосновением Йере. Ее сердце колотилось, отчаянный ритм отдавался эхом от стен ее разума. Сердцебиение...  Хафди немного лишь могла встретиться взглядом с Пеухененом, но она попыталась. Он с тихим восторгом наблюдал за бешеным пульсом под своей рукой. — Видишь, как оно сходит с ума из-за меня? — прошептал он, прижимаясь чуть сильнее. — Даже твое тело знает своего хозяина. Ты можешь другими, моя нежная... Но здесь, вот так, ты всего лишь трепетная плоть в моих руках. Опять пауза. Опять шепот. — И я обожаю то, как ты это на самом деле любишь. Он слегка вытащил сердце Хафди из ее груди, и за ним последовали вены и артерии. Девушка застонала, издав резкий звук мучительного удовольствия. Ощущение было не похоже ни на что, что она когда-либо испытывала: интимное насилие, и причем насилие, которого она жаждала. Руки Пеухенена были уверенными, а его прикосновения нежными, но сильными. Он старался не порвать и не повредить нежные ткани, но его хватка была неумолимой. Сердце, освободившееся от оков костей и мышц, трепетало в руках Йере, живое и яростное. Дыхание Фатимы стало прерывистым. — Какой прекрасный орган, — прошептал он, держа бьющееся сердце в ладонях. — Такое одновременно мощное, но такое хрупкое. Он смотрел на него со смесью благоговения и восхищения. — Оно может прожить и вне твоего тела, — Пеухенен посмотрел на Хафди. — Посмотри же на него. У Хафди перехватило дыхание. Вид ее сердца, пульсирующего в руках Пеухенена, был одновременно ужасающим и захватывающим, оно было ее частью, и самой ее сущностью, и все-таки вот оно, в руках Бога. Она не могла отвести взгляд. Каждый удар сердца вызывал дрожь по всему телу, напоминая, что она полностью во власти. Йере заметил ее взгляд и слабую лукавую улыбку, играющую на ее губах. — Теперь видишь, не так ли? То, как ты зависима от меня? Он слегка сжала сердце, внимательно наблюдая за реакцией девушки. — Вот твоя слабость. Она делает тебя человеком. Жалкой. Хрупкой. Пеухенен опять поцеловал ее, держа ее сердце. Поцелуй был глубоким, всепоглощающим, и отражающим то, как он сжимал сердце Хафди: собственнически и абсолютно. Когда их губы опять встретились, молодой мужчина сильнее сжал пальцы. Сердцебиение...  Сердце пульсировало в такт поцелую: отчаянно и нетерпеливо. Кровь хлынула по венам, связывающим его с телом, словно светящиеся нити жизни. Багровый туман витал в холодном воздухе там, где ткани были напряжены до предела. Фатима застонала в губы Йере, и ее тело выгнулось, несмотря на ограничения, разрываясь между агонией и экстазом. Она была низвергнута: богиня на коленях. Низвергнута не чужой силой, а своей преданностью. Пеухенен медленно отстранился, а еготеплое дыхание коснулось до приоткрытых губ Хафди. — Как восхитительно ты послушна. Фатиме следовало быть в ярости. Ей следовало чувствовать себя поверженной, униженной. Вместо этого она чувствовала лишь только желание. Йере тихо, бархатисто и понимающе усмехнулся. — Ах... Вот она. Истина, скрывающаяся за дрожью, — он сжал сердце до предела, и девушка ахнула, опять выгнувшись от ощущений. — Тебе не нужна свобода, — прошептал Пеухенен. — Ты никогда ее не хотела. Ты хочешь, чтобы тебя держали. Сдерживали. Владели тобой. Ты хочешь, чтобы ты твое сердчишко билось только тогда, когда я позволю... Чтобы ты жила только потому, что я так говорю. Еще одно медленное сжатие. — И ты позволишь мне вырвать его полностью... Не так ли? Просто чтобы доказать свою ко мне любовь? Губы девушки приоткрылись, голос дрогнул, когда она ответила: — Да. Повисло долгое, напряженное молчание. Взгляд Йере скользнул по дрожащему телу Фатимы. Он выглядел завороженным, словно увидел ее в новом свете. Медленно он опустил обнаженное, бьющееся в отчаянном ритме сердце обратно в грудную полость Хафди. Вены, артерии и окружающие ткани органов сами собой втянулись, восстановив изящную структуру, которая когда-то была такой прочной. Пеухенен наблюдал, как остатки плоти сомкнулись на органе, оставив лишь только злобный красный шрам на мраморной коже. — Ты моя. Девушка свалилась вперед, тяжело дыша. Ее грудь ныла от глухого эха боли, а сердце все еще билось и все еще пело в ритме слов Йере. Она должна была чувствовать унижение: ее разорвали на части, ее самый важный орган держали и ласкали, словно игрушку. Но все, что она чувствовала, было блаженством и извращенной и опьяняющей эйфорией. На мгновение она затаила дыхание, и лишь только дрожала под пристальным взглядом Пеухенена. Когда сердце окончательно вернулось на свое место, Хафди потеряла сознание. Йере бесстрастно смотрел, как закрываются глаза девушки, и ее величественное тело наконец замирает. Лаборатория тихо гудела, в ней оборудование жило своей жизнью. Инструменты, запачканные кровью, были разбросаны по столу. В воздухе витал густой запах железа и озона. Йере нежно погладил рукой лоб Фатимы, откидывая назад локон с какой-то почти нежностью. — Спи спокойно, моя прекрасная куколка, — пробормотал он. — И смотри сны обо мне, держащем твое сердце... Потому что впредь так и будет. С этими словами он повернулся к лаборанту Томми, пока его белый халат развевался, и оставил девушку разбитой и морально уничтоженной на хирургическом столе. Но живой. Всегда живой.