Простая просьба

      Хëнджин второй час лежит на кровати, закутанный в плед. Наблюдает, как закатное солнце отражается багряным лучом на кремовых обоях, подсвечивая пробковую доску над рабочим столом. Он хмыкает — это так символично — когда он думает о Чанбине, вселенная подсвечивает пришпиленные там фотографии со старшим, сделанные по приколу в фотобудке. Со своего места Хëнджин отчётливо видит, как они сначала непонимающе смотрят в камеру, полагая, что затвор не работает, и как быстро пытаются принять позы, когда слышат щелчок. На получившихся кадрах они корчат рожицы, беззаботные и счастливые, Хëнджин без стеснения виснет на Чанбине, складываясь от смеха, а тот, придерживая его за спину ладонью, чтобы Хëнджин не навернулся с узкой банкетки, смотрит на него с трепетом.         Хëнджину хорошо и физически больно.         На фоне играет живая гитара, заунывный голос нещадно фальшивит:       «Уууу, итс джаст хаппенс»         Хëнджин закрывает глаза, но образ Чанбина не покидает его. Сильная аура, выразительный профиль и обжигающе стойкий взгляд. И касание — Хëнджина до сих пор коротит от одного прикосновения. Он водит пальцем по костяшкам так, как это делал Чанбин, но ощущения совершенно не те.         «Ю донт ноу ватс гоин он»         Чанбин особенный и бесконечно прекрасный. Рядом с ним Хëнджин чувствует себя самим собой, ему не нужно стараться обратить на себя внимание или понравится. И он не хочет сбежать, спрятавшись в художественной студии от всего мира. Чанбин принимает его таким, какой он есть (Хëнджин знает, что бывает бесячим и невыносимым), он чувствует его на подсознательном уровне, понимая, что младшему нужно, даже если он об этом не просит.         Чанбин заботится о нём и помогает. А Хëнджин подрывает образовавшееся между ними доверие своими действиями и непрошенными чувствами.         «Иф итс райт ор вронг?»         Хотя всё предельно понятно. Хëнджин догадывается, что именно он испытывает к Чанбину. Но ведь это не может быть правдой? Он ведь ошибается, принимая благодарность за...       «Ю фалл ин лав!»         Хëнджин невыносимо тоскует по Чанбину. Так сильно скучает по его невозмутимому виду, по теплу его рук и дурацкому смеху, по квадратной улыбке, обращённой именно к нему. Хëнджин зажмуривается, пытаясь заглушить внутренний голос, но слова назойливой песни, бьющие в нужную точку, продолжают лезть под кожу, терзая нутро.         «Уууу, Ю фалл ин лав! Уууу, Итс джаст хаппенс, хаппенс, ауч!»         — Ты кинул в меня ДвэДжи? — возмущается Минхо, потирая лоб.         — Заткнись, пожалуйста, хëн. — Просит Хëнджин, массируя виски. Вот бы сейчас это сделал Чанбин как тогда. — И прости. Но невозможно больше слушать твои стенания.         — Я тебе помогаю, а взамен никакой благодарности. — Минхо, оскорблённый в своих лучших намерениях, отставляет гитару и не вставая с кресла, пытается дотянуться до валяющегося плюшевого единорога.         — Я ценю это, правда. — Хëнджин ему действительно благодарен. — Но ещё одна строчка, и я пойду вешаться. И вообще, откуда у тебя гитара?         — Да так, — Минхо заговорщически пожимает плечами. — Сеанс моральной поддержки окончен, я пошёл.         Хëнджин вытягивает руки, чтобы тот подал ему ДвэДжи.         — И ты бы прибрался тут, — Минхо окидывает взглядом комнату, намекая на разбросанные повсюду рисунки и кисти. — Раз ничем больше не занят.         — Я занят страданиями! — Восклицает Хëнджин, картинно откидываясь на подушки, прижимая к себе их с Чанбином ребёнка.         — Ну-ну, — шепчет Минхо, выходя. — Если что, я в своей комнате — стучи.         Хëнджин угукает, зарываясь носом в гриву единорога. Она пахнет леденцами, которыми его угостил Чанбин — оставил целый пакет после того, как они закончили заниматься. ДвэДжи пахнет солёной карамелью с нотками клубники, а Чанбин постоянно пахнет едой, курочкой или дымком от гриля — Хëнджину так нравится этот запах, что он заставляет себя не кусать старшего в открытое предплечье, когда порой так накатывает, что трудно сдержаться.         Хëнджин не видел Чанбина целых пять дней после случая у фонтана. Старший сказал, что помогает Чану с дипломным проектом — что-то изменилось на финальной стадии и необходимо в кратчайший срок сделать кучу замеров. Хëнджина съедают сомнения — что если он всё испортил и это просто повод не видеться с ним, отдалиться на сколько возможно? Хëнджин ведь тоже мог бы им помочь, только скажите, как. Нет, Хëнджин качает головой, вряд ли бы он помог, да и Чанбин тоже, окажись они рядом, постоянно бы отвлекались на всякую ерунду и только бы добавили Чану работы.         Чанбин ему пишет, совсем немного в обеденный перерыв и перед сном — их переписка такая же лёгкая, с искренним беспокойством и привычным подтруниванием. Только Хëнджин даже через экран ощущает, насколько старший устал. В четверг тот засыпает во время их разговора по телефону. Хëнджин не сразу об этом догадывается, полагая, что тот о чём-то задумался, а потом слышит знакомое посапывание — будто вагон с углём вот-вот сойдёт с рельс — Чанбин сопел точно также, завалившись на его предплечье, когда до конца фильма оставалось двадцать минут. А это значит, что заснул он не своей кровати, а на диване в гостиной и если его не разбудить, то на утро будет ломить всё тело. Хëнджин его тихо зовёт, но Чанбин не реагирует — настолько организм требует покоя. Хëнджин сдаётся, Чанбину действительно нужен отдых, и лишь шепчет в трубку «чу-чух», подстраиваясь под его ритм, «спокойной ночи, хëн», и отключается.         В пятницу Чанбин, как следовало ожидать, жалуется на боль в спине, но благодарит Хëнджина за его мягкий усыпляющий голос, и что пожалел его, не разбудив. Хëнджин не отвечает, что старшего было не добудиться, а только краснеет от комплимента, в груди растекается надежда на что-то, и он не может прийти в себя, смакуя мысль, что старшему приятен его голос, пока не получает разбивающее иллюзии сообщение.              Бини-хëн:       Готовишься к завтрашней вечеринке?         Хëнджин замирает. Только не это.         Бини-хëн:       Я помню, что обещал быть твоим сопровождающим       Но       Может, в этот раз справишься без меня?         Нет-нет-нет. Хëнджин без него не справится. Хëнджин вообще передумал.         Суть вот в чём. Когда Хëнджин впервые стучался в комнату Чанбина, план был прост: узнать от него побольше о Чане и попробовать подкатить к тому на предстоящей вечеринке Джисона. «Подкатить» громко сказано, скорее проявить инициативу, обозначив свою заинтересованность. Проблема в том, что планы Хëнджина — он убедился в этом на практике — всегда меняются в процессе или более точными словами — идут по одному месту. Вот и сейчас, спустя несколько месяцев, он уже не горит желанием идти на вечеринку, где будет куча незнакомых людей и Чан, к которому нужно подкатывать. А Хëнджину что-то не хочется. Совсем не горит и не кажется жизненно необходимым. Безусловно за это время он стал ближе к Чану, познакомился с его окружением и увлечениями, он до сих пор восхищается им как человеком. Вот только тот всё равно ощущается эфемерным и не таким желанным как раньше. Вообще не желанным в романтическом плане.         Кажется, Хëнджину нравится Чанбин — огромный медведь с добрым сердцем. Только Хëнджин не может сказать об этом Чанбину, огорошить его невнятным и ненужным признанием, лишив себя друга. Поэтому он должен пойти на злосчастную вечеринку — не ради Чана, а чтобы у него был повод увидеть спустя столько дней своего хëна.         Хёнджиниღ:       Пожааалуйстаааа, хëн!       Ты же мне обещал         Бини-хëн:       Уф         Хëнджиниღ:       Я соскучился т_т         Бини-хëн:       Тебе будет не до меня(       Я тоже         Хëнджиниღ:       Смотри, кто тебя просит       Ради нас, плз         Он делает селфи в обнимку с ДвэДжи, строя скорбно-умоляющее лицо, и только после отправки замечает, какие у него опухшие глаза, надеясь, что Чанбин никогда не догадается, что он плакал, обвиняя себя во всех смертных грехах.       Бини-хëн:       Ради таких милашек я пойду и на край света!       Хëнджиниღ:       СПАСИБООО       Хëн       Ты лучший <З       В субботу Хëнджин совершает набег на шкаф Минхо, выуживая из гардероба несколько шёлковых блузок, расшитых стразами (у того явный пунктик на блестящие стильные вещи) и несколько украшений на запястья и шею. С пакетом вещей он заходит в кондитерскую, покупая два стаканчика латте со взбитыми сливками и большую коробку печенья с шоколадной крошкой. Его сердце стучит как умалишённое от предвкушения встречи с Чанбином, пока он поднимается по лестнице общежития и стучит в комнату, ставшую вторым домом.         — Привет, — Хëнджин медлит секунду, рассматривая Чанбина — взъерошенного и родного, совершенно не изменившегося. Пакет с одеждой падает на пол, он ставит стаканчики с кофе и ароматную коробку печенья на стол, заваленный чертежами, и бросается Чанбину на шею. Стискивает в объятиях так сильно, на сколько хватает сил, утыкаясь носом в пушистую макушку. Чанбин на секунду теряется, но дарит ему ответные объятия, поглаживая по плечу. Хëнджин отрывается от него с неохотой, но улыбкой на пол лица — он только увидел старшего, а день уже кажется самым удачным за долгое время.         — Ты чего такой радостный? — Чанбин чуть мнётся у порога. — Не терпится увидеть Чана на вечеринке? — Кажется, что он шутит, но во взгляде смешинки отсутствуют.         — Что? — Хëнджина обдаёт холодной водой. — Н-нет. — Он отрицательно мотает головой, будто это докажет правдивость его слов. Хëнджин так скучал по нему, а теперь не осмеливается сказать это лично, прикусывая язык. — Ты знал, что Чан любит оливки? Вот это гадость, скажи?         Он смотрит на Чанбина с надеждой, что тот подхватит шутку, что улыбнётся и вновь станет собой, до только что произнесённых слов. Чанбин кивает и чешет затылок. Хëнджин не может поверить, что старший явно нервничает и смущается, но из-за чего?         — Хëн, прости, что втянул тебя в это, — начинает Хëнджин, чувствуя себя виноватым. — Ты устал, хочешь, я уйду? Только выпей кофе с печеньем, я принёс твоё любимое.         Чанбин трёт ладонями лицо, поднимая на него взгляд.         — Прости меня, — говорит он. — И останься. Иди сюда.         Он обнимает Хëнджина ещё крепче, до хруста костей, шепча едва разборчивое из-за их положения «спасибо». Хëнджин закрывает глаза, тая в его руках, ощущая под ногами «землю» и вернувшиеся спокойствие.         Под разговоры о событиях прошедших дней они приканчивают кофе и половину коробки с печеньем. Возможно, к вечеру у них разболятся животы, но Хëнджин ни о чём не жалеет — Чанбин снова с ним, разговорчивый и до милоты забавно-обнимательный. А живот... Ну, это может стать поводом уйти с вечеринки пораньше.         — Ты собрался на Хэллоуин? — смеётся Чанбин, глядя на пухлую косметичку в руках Хëнджина.         — Неа, стащил её у Минхо. — Заглядывает внутрь, ковыряясь в тюбиках. — Знать бы ещё для чего всё это нужно!         — Сейчас и разберёмся, — поддерживает Чанбин, и Хëнджин тихонько хихикает.         Они перебираются в его комнату из гостиной, устраиваясь на кровати с ногами — хоть Чана в общежитии нет, и они никому не мешают — здесь лучше освещение и гораздо уютнее. Хëнджин высыпает между ними на покрывало содержимое косметички, пакет с одеждой валяется у изголовья. Он никогда раньше не красился — не было повода — и сейчас немного боязно приступать.         — Я точно знаю, для чего нужен вот этот... кхм, — Чанбин держит в руках тональное средство в фалообразной упаковке, вертя его словно звездолёт.         — Это тональник, извращуга! — Хëнджин хлопает его по руке, отнимая тюбик. Упаковка и правда странная, будто специально сделанная для подобных ассоциаций. — Замажем синие луны на моём лице! — Имеет в виду мешки под глазами от недосыпа последней недели. — Поищи, пожалуйста, тушь. — Чанбин подаёт чёрный тюбик.         Хëнджин видел в рекламе как делают акценты на скулах, как добавляют румян и что-то ещё, но он не хочет выглядеть вычурно, боясь, что рука дрогнет и он запорет уже нанесённое.         — Скорее бы наступил Хеллоуин, — мечтательно думает вслух. — Я бы оделся Криком: никакого макияжа и хлопот с выбором костюма, это вечная классика.         — Классика из прошлого века, — беззлобно поддевает Чанбин. — Но понимаю: всегда можно отказаться от лишней выпивки или скучного разговора, уйдя, ведь никто не узнает, что под маской скрываешься ты, чувааак! — Он делает вид, что кричит последнее слово в трубку из сложенных пальцев, и Хëнджин отвечает ему «чувааак» так же бодро и весело.         — А ты какой костюм выберешь?         Чанбин молчит, прикусывая губу, но поднимает решительный взгляд на Хëнджина, озвучивая:         — Я бы хотел парный костюм: Невеста в окровавленном свадебном плате и Франкенштейн в костюме-тройке.         — О, — отвечает Хëнджин, задумавшись. Звучит креативно. — Хочешь пойти на Хеллоуин с Ханной? — Он тут же прикусывает язык, но слова вырвались быстрее, чем он успел подумать.         — Нет, — удивляется Чанбин. — Может... с тобой? Хотя ты уже выбрал Крика. — Поспешно добавляет, махнув рукой: — Забудь и не бери в голову.         Хëнджин на автомате кивает и берёт в голову. Думает о желании Чанбина пойти на праздник именно с ним (до Хеллоуина ёще целое лето и половина осени), и о необычном желании старшего увидеть его в свадебном платье.         — Невестой оделся бы я, — поясняет Чанбин, видя, как в голове Хëнджина скрипят шестерёнки. Его шея и уши краснеют, будто он выдал постыдный секрет. — Но я так никогда не сделаю, не переживай. Держи блеск.         Хëнджин снова кивает, на автомате забирая блеск из его рук. На автомате мажет губы, представляя Чанбина в свадебном платье и обязательно белых массивных кроссовках, и вспыхивает. Возможно, это странно, но он не испытывает негативных эмоций от представленного. Это же будет всё тот же Чанбин, дерзко-горячая версия.         Видимо Чанбин думает иначе, продолжая смотреть на свои сложенные в позе лотоса пятки.         — Хëн, — Хëнджин зовёт его, наклоняясь ближе. Он не хочет смутить ещё больше, но чувствует, что обязан показать свою поддержку. Хëнджин опускает ладонь на его колено, без лишних движений, просто оставляет её покоиться на спортивной штанине и с благодарностью произносит: — Спасибо, что поделился со мной. Я никому не скажу.         Чанбин поднимает на него взгляд, и теперь Хëнджин держится за его коленку не чтобы поддержать, а чтобы самому удержаться на месте. Не отводя взглядов, они смотрят друг другу в глаза, Хëнджин чувствует, как сильнее впивается через штаны в кожу старшего, а тот смотрит на него таким взглядом... Хëнджин не может его описать, только приблизиться, подставляя лицо.         — Тут есть блёстки, — отмирает Чанбин, показывая кругляшок с серебряными тенями. Хëнджину кажется, что тот схватился за первую попавшуюся вещь. — Попробуешь?         Хëнджин кивает, всё также загипнотизированный взглядом старшего. Не двигается с места, лишь вытягивает шею — теперь его лицо в нескольких сантиметрах от Чанбина. Он чувствует его горячее дыхание на кончике своего носа. Хëнджин закрывает глаза и ждёт. Чанбин считывает просьбу в его жесте и открыв баночку с тенями, подушечкой указательного пальца наносит их на трепещущие веки Хëнджина.         — Чёрт, — Выругивается Чанбин.         Хëнджин распахивает глаза. Он будто парит в ощущении дежавю, приятный туман кружит голову.         — Тебе безумно идёт. — Чанбин замирает, в открытую любуясь Хëнджином, рассматривая не только тени на его лице. Там, где он проходится взглядом обжигает кожу, Хëнджин подрагивает, ощущая фантомные прикосновения. Он кутается в этот взгляд, полный нежности, восхищения и обожания, готовый под ним сгореть. И Чанбин добивает его, произнося еле слышно: — Ты очень красивый, Хëнджин. Косметика тут ни при чём.         Хëнджин издаëт неразборчивый звук, похожий то ли на писк, то ли на стон, и сам так пугается этой реакции, что прячет лицо в ладони, совершенно забывая о нанесённой косметики.         — Ой, посмотри, ничего не размазалось? — Чанбин аккуратно стирает небольшую полоску на его щеке, задерживаясь пальцем на секунду дольше положенного. — Хочешь, и тебе сделаем блёсток?         — В другой раз, — Чанбин отказывается, отодвигаясь чуть дальше. Нутро Хëнджина протестует, но так он может спокойно вздохнуть, без кульбитов пылающего сердца.         — Тогда помоги выбрать блузку, — просит, доставая из пакета одолженные у Минхо вещи. — Я даже не знаю, эту или может быть эту? — Перебирает принесённые вещи. — Что думаешь?         Чанбин тщательно рассматривает блузы, яркий румянец сошёл с его кожи, оставив лишь алые пятнышки на щеках. Хëнджин задумывается, как ему это идёт — контраст между внешней силой и смущением на лице.         — Может вот эту? — Чанбин протягивает ему блузу цвета индиго, глубокого, словно море, которое он видел тогда у фонтана. — В этой ты был в галерее, а в этой на дне рождения Йеджи. А эта не подходит к твоему цвету кожи, слишком невзрачная. Согласен, или ты хотел надеть другую? Я не настаиваю...         Хëнджин успокаивает его и благодарит за сделанный выбор. Он хочет надеть именно то, что понравилось старшему. Ему льстит, что Чанбин помнит о вещах, в которых Хëнджин приходил ранее.         Забирая выбранную Чанбином блузу, он собирается надеть её прямо здесь, стягивая с себя футболку с названием их команды по баскетболу. Чанбин резко отворачивается, чтобы не смотреть, судорожно начиная складывать оставшиеся вещи в стопку. Только Хëнджин замечает, как он подглядывает в зеркало, расположенное в углу комнаты. Он не возражает, лишь замедляет движения, нарочито медленно застёгивая пуговицы, пока полы блузки не сходятся на обнажённой груди, с наслаждением наблюдая, как лицо старшего становится пунцового цвета. Это маленькая месть, думает Хёнджин, правда не знает, за что именно.         — Хëн, поможешь застегнуть эту штуку? — Хëнджин протягивает ему раскрытые замочки на концах чёрного шнурка, на секунду их пальцы соприкасаются, отдаваясь россыпью иголочек на ладони. Он выбрал среди украшений Минхо лаконичную подвеску в виде маленькой прозрачной слезы.         — Позволишь? — Зачем-то спрашивает Чанбин (потому что он всегда вежливый), собирая волосы младшего в хвост и отводит в сторону, на левое плечо. Замок на шнурке неудобный, поддаётся не с первой попытки, Хëнджин шеей чувствует, как напряжённо дышит старший, пытаясь с ним совладать. Закончив, он бережно возвращает локоны на место, чуть распушая причёску. Хëнджин пытается подавить нарастающий в груди трепет, он боится повернуться и выплеснуть его на Чанбина. Несмело оборачивается, замечая, как между ними искрит. Или ему только кажется?         Хëнджин смотрит на искусанные губы Чанбина — когда он пришёл, они были в порядке. Он не делает ничего резкого или пугающего, только чуть водит носом у лица старшего и прикрывает веки, ощущая аромат пионов. Наверное, новые духи, проносится в голове. Он не может расшифровать взгляд Чанбина — карамель на радужке его глаз становится жжёной. Он опускает руки на плечи Хëнджина и, если сейчас он попросит его остаться и никуда не ходить, Хëнджин ответит согласием. Он ждёт, что Чанбин об этом попросит. Но тот продолжает молчать.         — Что случилось со светлячками из твоего стихотворения, хëн? — с вызовом спрашивает Хëнджин. Сам не знает, откуда в нём берётся эта напористость, ведь он находится в шаге от пропасти.         — Они сдохли в муках, — отрезает Чанбин. Хëнджин падает, подобие улыбки искажает его лицо, но в своих непрошенных чувствах виноват лишь он сам. — Пошли? — Чанбин хлопает его по плечу, будто младшего брата, и это режет Хëнджина больнее всего. — Я только переоденусь, подожди в прихожей, пожалуйста.         Чанбина нет долго, минут пять, но будто бы целую вечность. Хëнджин прислушивается, но из комнаты не доносится ни единого звука. В голову лезут не лучшие мысли, а воображение рисует, как старший пытается выбраться в окно, прыгая с третьего этажа, только чтобы сбежать от всей этой неловкости.         Когда они выходят из здания общежития, Хëнджин берёт Чанбина за руку — тот молча сжимает его ладонь. Этого достаточно, чтобы Хëнджин заземлился и пришёл в себя. Он понятия не имеет, что теперь делать на этой дурацкой вечеринке, но пока Чанбин рядом с ним, он как-то продержится.

***

      На удивление Хëнджина всё идёт не так скверно, как он представлял. Вечеринка по-прежнему полный отстой — в снятом двухэтажном коттедже под сотню человек — на самом деле около пятидесяти, но это всё равно очень много. Играет громкая музыка и она Хëнджину не нравится, не нравятся уже пьяные парочки, обжимающиеся по углам, не нравятся старшекурсники с пивными шлемами на головах, орущие словно спартанцы «пей-пей-пей». Хëнджин хочет домой или в кокон Чанбиновых рук — можно два пункта одновременно. Но они нашли достаточно спокойное, по меркам творящегося вокруг хауса, место, на небольшом диванчике, откуда открывается вид на лестницу, ведущую на первый этаж. Чанбин добыл им по банке пива и немного еды — сочные гамбургеры со шпажками, на которых пришпилены мини-флаги Кореи и Малайзии — личная задумка хозяина вечеринки.       После перекуса Хëнджин прижимается плечом к плечу Чанбина, чуть съезжая на диване. Он зевает и думает о том, чтобы действительно попросить старшего с ним уйти — это было глупой идеей с самого начала — Хëнджин не тот человек, кто чувствует себя комфортно на подобных мероприятиях. Будто услышав его немую мольбу, музыка в колонках сменяется на медленную композицию, Хëнджин узнаёт одну из любимых песен, жалобно смотря на Чанбина. Тот вздыхает, закатывая глаза, заставляя Хëнджина втайне сиять, и протягивает младшему раскрытую ладонь. Хëнджин принимает её, вставая рядом со старшим на расстоянии в шаг. Его руки на плечах Чанбина, голова чуть опущена, он придерживает Хёнджина за талию, пока они медленно двигаются под музыку.          «Я стал твоим сожалением с момента признания», звучит из колонок.         Хëнджин чуть сильнее обнимает Чанбина, будто эти слова про него и старший может оттолкнуть в любую минуту. Хëнджин не хочет его терять, но он так запутался, он же видел, он чувствует, что не безразличен Чанбину, но тот отстраняется от него, закрываясь. Хëнджин сожалеет, что постоянно делает всё не так.         Сейчас ведь всё хорошо? Они продолжают медленно двигаться, когда песня закончилась, сменившись бодрыми битами. Они будто не слышат этого, прижались друг другу, двигаясь в своём собственном ритме, не готовые отпускать. Хëнджину кажется, что разожми он сейчас пальцы и всё исчезнет, все месяцы, проведённые вместе, Чанбин. Он отрывается от макушки старшего, заглядывая в его глаза. И улыбается, замечая, как непостижимым образом блёстка его теней попала тому на лицо.         — Я испачкал тебя тенями.         — Пустяки. — Чанбин дарит ответную улыбку, мягкую, искреннюю и такую нежную, что Хëнджину становится больнохорошо.         Он думает, что сейчас самое подходящее время рассказать Чанбину, что ему больше не нужно следовать плану, что изначальная задумка стала абсолютно бессмысленной и не важной. Только он замечает, как взгляд Чанбина меняется, как в нём появляются нотки горечи и разочарования. Хëнджин оборачивается, следуя за его взглядом, находя Чана, поднимающегося по лестнице.         — Твой выход, боец, — говорит Чанбин, напоминая о цели их визита на вечеринку.         — Я не... — Хëнджину это не нужно.         — Поговори с ним, он... — Чанбин не находит слов, становясь мрачнее тучи.         — Но я не хочу...         Хëнджин не договаривает — Чан видит их и радостно машет, подходя поздороваться.         — Привет, — отвечает сбитый с толку Хëнджин. — Как дела? — Он произносит фразу на автомате, только в этот раз Чанбин не тыкает его в бок, как делал всегда.         — Хорошо. Тут здорово, правда? — Хëнджин бездумно кивает. — А ты как? Вы с Бини поссорились? — В глазах Чана читается искреннее беспокойство.         — Что? — Хëнджин в смятении оборачивается, чтобы спорить у Чанбина о чём тот говорит, но рядом с ним никого нет. — А...         Хëнджину кажется, что он сходит с ума.         — Он чуть не скатился по лестнице… Может пошёл за выпивкой? — Предполагает Чан и Хëнджин опять бездумно кивает. Воцаряется неловкое молчание, Хëнджин выдаёт первое, что приходит на ум:         — Расскажи о кенгуру.

***

      Хëнджин жмёт Чану руку, получая крепкое дружеское похлопывание по спине. После разговора со старшим, он спускается на первый этаж, полный решимости найти Чанбина, чтобы поговорить по душам.         Он заглядывает в каждую комнату, проверяет на кухне и даже врывается в туалет, пугая целующуюся парочку. Чанбина нигде нет, но как тот мог уйти, не дождавшись Хëнджина? Он облокачивается на косяк, переводя дыхание, готовясь совершить марш-бросок до общежития и, если потребуется колотить в дверь старшего, пока тот не откроет, чтобы выслушать.         — Привет, пуп-си-чек, — выросший словно из-под земли Сынхëн салютует ему банкой пива. — Пытаешься охмурить нового защитничка?         — Мне некогда, пропусти. — Хëнджин пытается его обойти, но Сынхëн выставив руку, преграждает дорогу.         — Смотри, каким бойким стал. Остынь, я просто хочу поговорить со своим главным воздыхателем. — Его смех, словно звук покорёженного металла, режет уши.         — Что ты несёшь? — Хëнджин начинает злиться, что теряет драгоценное время на этого слизняка, и эта злость придаёт ему стойкости и уверенности перед Сынхëном.          — Да брось, я знаю, что то любовное письмо ты настрочил для меня, упс. — Сынхëн разводит руками, сально скалясь. Хëнджина сейчас вырвет от его вида и запаха спиртного.         — Дай пройти, — Хëнджин делает шаг в сторону, Сынхëн снова его останавливает.         — Не так быстро, детка. Ты мне должен за это, — он указывает на шрам над левым глазом — кожа срослась неровно, вертикально прерывая бровь. Хëнджин хмыкает, выглядит довольно брутально, чего Сынхëн жалуется. И прикусывает язык чуть не ляпнув, что такого урода уже ничем не испортишь.         — Твой низкорослый дружок постарался, но раз его сейчас нет, — Сынхён оглядывается по сторонам, подтверждая свои слова, уверенный в предстоящей безнаказанности своих действий. — То ответишь за него ты!         — Ты говоришь о Минхо? — Хëнджин хмурится. У него мало друзей и так вышло, что он выше их всех.         — Какой нах Минхо? — Непонимающе хрипит Сынхëн. — Это ублюдок Чанбин сделал, но пришло время расплаты! Сейчас мы с тоб...         После оскорблений в сторону Чанбина, Хëнджин дальше не слушает. Он резко замахивается, врезаясь кулаком Сынхëну в нос. Он целился в челюсть (он вообще не целился), но удар получается таким сильным, что слышен хруст, старший вопит, закрывая лицо окровавленными руками.         — Не смей подходить к нам, — шипит Хëнджин, уносясь к запасному выходу. Он двигается на автопилоте, включённым выбросом адреналина.         Выйдя на задний двор, он выругивается, потирая ноющую ладонь — слишком сильно приложился к Сынхëну, кожа покраснела и наверняка будет синяк, но он не жалеет. Этот гад сам напросился, говоря гадости о Чанбине. Стоп. Получается, Чанбин заступился за него ещë до их знакомства, когда был соседом Сынхëна и хорошенько его отделал. Теперь понятно, почему Хëнджин жил спокойно после вынужденного каминг-аута, радуясь, как хорошо, что никто к нему не цепляется. А это Чанбин стоял незримой защитой за его спиной, марая ради него руки о падаль Сынхëна и бог знает, кого ещё.         Хëнджину кажется это открытие невероятным и таким... трогательным? Сердце заходится в привычно-бешенном ритме, качая по венам любовь к старшему. Он оглядывается по сторонам: на заднем дворе тишина, музыка едва доносится из закрытых окон коттеджа, трава и кусты на лужайке выросли густыми и высокими, скрывая установленные в отдалении качели. Хëнджин решает, что посидит на них пару минут, придёт в себя и приведёт мысли в порядок, подумает, с чего начать свою речь, говорить ли Чанбину о том, что он знает о его многолетней защите.         Как обычно всё идет не по плану. Потому что, дойдя до качелей, Хëнджину больше никуда не нужно спешить — Чанбин, настоящий и явно расстроенный, лежит на спине в траве буквально под ними.         — Хëн, что ты тут делаешь? — Хëнджин присаживается рядом, не боясь окрасить о траву свои джинсы. — Ты упал с качелей, что-то болит?         — Всё болит, — бурчит Чанбин, смотря на чёрное небо. Сегодня на нём совершенно нет звёзд. — Ты поговорил с Чаном?         — Поговорил, — Хëнджин добродушно хмыкает, вспоминая их диалог. — Представляешь, он думал, что мы с тобой встречаемся.         — Мы с тобой? Ха, — выходит совсем не весело. Чанбин складывает на груди руки, обороняясь от услышанных слов.         — А я бы хотел, — Хëнджин смотрит на его насупленное лицо. — Встречаться с тобой.         — Так ты признался ему в своих чувствах? — Чанбин продолжает дуть губы, упрямо смотря на небо.         — Ты вообще слышал, что я сказал? — Хëнджин хочет его лупануть, но сдерживается. Он должен произнести это вслух. — Я не хочу встречаться с Чаном, уже очень давно, хëн. Мне нравишься ты.       — Иди отсюда, — Чанбин машет руками перед лицом, будто прогоняет назойливых мошек. — Я не так много выпил, чтобы ловить подобные галюны.          — Чанбин, я абсолютно серьёзен. Я прекрасно знаю твою норму, нифига ты не пьян, поэтому выслушай, пожалуйста, это важно.         Чанбин произносит «прости» и подтягивается, чтобы привстать, ударяясь затылком о качели. Хëнджин бережно кутает его голову в свои руки, дуя на ушибленное место.         — Я влюблён в тебя, хëн. Уже очень давно. — Чанбин тихо сопит, давая ему выговориться. — Не знаю, когда именно это произошло, ты просто случился со мной и эти чувства, поверь, я пытался их заглушить! Я хотел понравится Чану, но всё, что я чувствую, это желание быть замеченным тобой.         — Это бесчеловечно, — шепчет Чанбин, поднимая на него взгляд. — Говорить сейчас такие слова. Может, пьян ты? — Он ёжится, хотя на улице совершенно не холодно. Его голос надламывается, приобретая нотки горечи: — Ты уверен, что влюблён в меня? — Хëнджин кивает, повторяя несколько раз твёрдое «да». — Уверен, что хочешь каждый день видеть мою физиономию, а не милое лицо Чана?         — Господи, хëн, оставь уже Чана в покое, он мне совершенно не интересен. К тому же у него есть кто-то особенный, оставленный в Сиднее. — Теперь Хëнджин знает, что именно поэтому Чан упахивается на общественных работах, пытаясь заглушить боль расстояния с любимым человеком.         — Значит я запасной вариант? — глаза Чанбина на мокром месте, он часто моргает, прикусывая изнутри щёку, из последних сил пытаясь держаться. Слишком долго он сдерживал в себе чувства, никогда не надеясь на взаимность Хëнджина. Два раза младший разбивал ему сердце, по незнанию, но так легко и беззаботно, а сейчас серьёзно говорит о влюблённости.         — Нет, хëн, эй, — Хëнджин снова держит его лицо в своих тёплых ладонях, стирая пальцами тонкие дорожки слёз. — Я всем сердцем люблю тебя и это мой осознанный выбор.         — Ты готов сказать мне тоже самое завтра утром, при свете дня? — уточняет Чанбин. — Готов...— Он разводит руками по воздуху. — Я не знаю... — Звучит расчувствованно и чуточку жалобно. — Просто скажи это ещё раз.       — Я люблю тебя, Со Чанбин. Твой смех и твои слёзы, твои шутки и серьёзность, люблю тебя за то, как ты смотришь на меня и то, что я при этом испытываю. Я люблю тебя невыносимого и самого понятного и родного, люблю за столько разных вещей, и даже без них. Я люблю тебя просто потому, что ты это ты. И если ты ответишь мне тем же...         — Я отвечаю. — Выпаливает Чанбин. — Я влюбился в тебя, как только впервые увидел. В твой добрый взгляд и наполненность, в твою стойкость и готовность противостоять целому миру, и такую же необъятную тягу к нему. Ты был таким светлым, смелым и полным надежд, а у меня не хватило духа переложить на твои плечи ответственность за свои чувства. А потом ты… — Чанбин замолкает, отводит взгляд, промаргивается.         — Разбил тебе сердце, влюблённостью в твоего соседа по комнате, — заканчивает Хëнджин.         — Дважды! — Восклицает Чанбин, грозя указательным пальцем на небо. Они одновременно хихикают. Часть напряжения мгновенно спадает. — Я не мог отказать тебе в помощи, хоть это было не просто, поверь. Но я никогда не пользовался намеренно ситуацией! — Чанбин смотрит на него предельно серьёзно. — Знай, что я никогда бы не стал давать тебе плохих советов или пытаться перетащить на «свою сторону».         — Я знаю, хëн, ты не такой человек. Я люблю тебя и за это. — Старший никогда на него не давил, Хëнджин ему безоговорочно верит.         — А потом мне стало этого мало, — продолжает Чанбин. — Прикасаться к тебе без возможности поцеловать, застыть в касании без возможности стать ещё ближе. Мне казалось, я схожу с ума и нужно надавать себе оплеух, чтобы наконец отпустить тебя. — В глазах Чанбина вновь загораются знакомые Хëнджину галактики: — Ты правда испытываешь ко мне те же чувства?         — Правда, — Хëнджин кивает. — Но будет лучше, если я докажу, позволишь? — Чанбин отвечает согласием. — Только я никогда не целовался по-настоящему...         — Ты просишь тебя научить? — Чанбин выгибает бровь.         — Пусть это будет моей ещё одной простой просьбой. Исполню за это любое твоё желание!         Хëнджин чувствует, как молниеносно меняется атмосфера вокруг. Они флиртуют и что-то дерзкое, томное и горячее образуется между их лицами.         — За каждый поцелуй будешь должен мне пять, — шепчет Чанбин, сокращая последнее расстояние.         — Согласен, — слетает с губ Хëнджина на раскрытые губы Чанбина. Они сухие и сильно искусанные, тёплые и долгожданные.         Чанбин прикасается к его подбородку, едва наклоняя, бережно проводит ладонью по скуле, виску и зарывается в волнистые волосы, убирая прядку за ухо. Он целует Хëнджина почти невесомо, нежно и сладко. Так бережно и аккуратно, будто он самое хрупкое и дорогое, что есть у Чанбина на свете. Хëнджин закрывает глаза, цепляясь руками за ворот футболки Чанбина, когда их поцелуй становится глубже и требовательнее. Хëнджин начинает гореть, следуя за действиями старшего, не удержавшись, прикусывает его нижнюю губу. Чанбин издаёт рык, но всё ещё собранно держится. Пользуясь его слабостью, Хëнджин прижимается вплотную, заваливая их на траву — она сухая и мягкая, скрывает от посторонних глаз.         — Я люблю тебя, — шепчет Хëнджин, отрываясь от ставших припухшими губ. — Буду повторять тебе это каждый день. — Хëнджин звучит так, будто угрожает. Чанбин совершенно не против. Он тянется за новым поцелуем, переворачивая их местами. Нависая над младшим, он покрывает мокрыми жадными поцелуями его лицо и шею, показавшиеся в вырезе блузы ключицы. «Я так сильно люблю тебя, Джини», шепчет, опаляя дыханием, размазывая Хëнджина на атомы ласковым прозвищем.         — Хëн, я сейчас лишусь чувств, подожди! — просит Хëнджин. Им нужно оторваться (правда зачем?), но первым он это не сделает.         — На то и расчёт, — дразнит Чанбин, но его движения становятся всё более медленными, пока он не отлепляется от его подбородка, падая рядом на спину.         — Возмутительно! — Жалуется Хëнджин коварству Чанбина и факту, что он действительно прекратил.         — Вы можете заполнить жалобную книгу, Хëнджин-щии! Вот тут, — он указывает на свои губы, вытянутые уточкой в ожидании поцелуя.       — Ах ты! — Хëнджин лупит его плечу. Потому что это Чанбин, его несносный неимоверно горячий возлюбленный. — Иди сюда. Зацелую тебя до смерти!         Хëнджин тянется к нему, беря в захват, они возятся и перекатываются в траве, попеременно целуясь и шуточно борясь. И только когда на улице окончательно темнеет, растрёпанные и грязные, держась за руки, возвращаются в общежитие. И ещё долго целуются, прежде чем разойтись по корпусам.

***

      Сквозь сон Чанбин слышит гитарное бренчание. «Что за придурок играет в такую рань?», возмущается, переворачиваясь на другой бок. Ещё немного и он либо спрячется под подушку, либо встанет, и пойдёт разбираться. «Хоть бы в ноты попадал», продолжает мысленно жаловаться, но вставать совершенно не хочется. Вчера с ним случилось лучшее событие в жизни — Чанбин проводит пальцами по губам, нащупывая укус младшего — подтверждение, что случившееся не было сном.         Хëнджин сказал, что любит его. Хëнджин доказал это.         Мобильный на тумбочке вибрирует.         Любовь_всей_моей_жизни:       Хëëëн, вставай!!         Любимая_жëнушка_Бини:       Малыш, десять утра, воскресенье       За что т_т         Любовь_всей_моей_жизни:       Некогда объяснять       Выгляни в окно         Чанбин ещё раз широко зевает и распахивает плотную гардину, отворяя окно. И тут же давится, смотря вниз. Хëнджин, на сколько он может увидеть, в костюме, стоит с гитарой в руках. Чанбин ему машет, Хëнджин снова касается струн, крича во всё горло, чтобы старший, находясь на третьем этаже, точно услышал:         Я люблю тебя, Со Чанбин!       Спускайся, ибо я люблю тебя, Со, Чанбин!       Мой парень, Со Чанбин!         Откуда-то сверху доносится «Да поняли мы, заткнись уже!», но Хëнджин продолжает мучить гитару, напевая о своей любви к старшему.         Чанбин слетает по лестнице, даже не переодевшись, выбегая во двор в пижамных шортах и майке. И не может сдержать широкой улыбки, рассматривая Хëнджина. На том костюм тройка (короткий в рукавах и штанинах — наверняка стянул у Минхо), лицо припудрено белым, на лбу и щеках чёрным карандашом нарисованы неровные шрамы. Это не полноценный грим, но смотрится очень эффектно. Хëнджин манит своими изящными ладонями Чанбина к себе и водружает на его голову ободок, собственноручно обклеенный искусственными пионами, с длинной фатой по заднику.         — Теперь ты моя невеста, а я твой Франкенштейн, — сияет Хëнджин.         — Ты самый красивый Франки на свете, я тебя так сильно люблю. — Чанбин прижимает его к себе, потревоженная гитара издаёт романтичный трунь.         — Я тебя тоже люблю, хëн.         — Ты вообще спал, когда успел так подготовиться?         — Нравится? — Хëнджин вертится, демонстрируя образ.         — Очень. — Чанбин хочет кричать от переполняющего счастья. То, что Хëнджин для него сделал — бесценно. Он не знает, чем заслужил такого парня, но раз Хëнджин доверился ему, то Чанбин сделает всё, чтобы младший был счастлив.         — Мне тоже нравится, — говорит Хëнджин явно не о своём костюме, когда Чанбин загребает его в объятия. — Куколка Бини, — шепчет, прикусывая губу. Дразница.         Чанбин целует его, нежно, но жадно, прямо на дорожке между корпусами, на глазах у студентов-зевак.       — А я ночью переписал концовку "светлячков", они волшебным образом воскресли! — Делится, ведь Хëнджин неиссякаемый источник его вдохновения (он пока не знает, что младший живёт на его рисунках).         — Пошли за вкусным кофе, — Хëнджин сцепляет их руки в замок. — И обо всëм мне расскажешь.         Возможно, они выглядят как двое городских сумасшедших, но точно можно сказать одно — они есть друг у друга, они влюблены и счастливы.         И теперь светлячки под кожей,       Загораясь, больше не гаснут.       Поцелуй твой трепетно мягкий —       Ты поверил в меня не напрасно.