О солнце

      Существуют в мире очень громкие слова. На первый взгляд они кажутся невзрачными, потому что на письме занимают мало места, да и произносят их довольно часто. Но они не перестают быть от этого громкими. Дружба. Любовь. Близость. Таких слов много.       Скарамучча ненавидел их все до единого.       Ему не были чужды эмоции, возникающие при тесном общении с кем-то. Просто он не желал давать им названия. Стоило признать себе самому, что какой-то человек из твоего окружения друг, так сразу всё начинало рушиться. Если кто-то становился Скарамучче дорог, то непременно его покидал. Хватило нескольких печальных опытов, чтобы раз и навсегда понять и зазубрить ясную как божий день истину. Ни на кого не вешать ярлык "близкого".       Правило работало на ура, отталкивая каждого человека, появляющегося в жизни Скарамуччи. Практически никому не удавалось поладить с ним. Стоило только проявить инициативу, как бедолаг моментально отбраковывали и держали на дистанции в пять швейцарских арпентов. Но и тем счастливчикам, кого не растерзали в клочья в первые несколько минут разговора, ничего не светило в будущем. Так и выходило, что сквозь бронежилет из принципов никто не мог пробраться.       Точнее не хотел. Однажды одному юному и амбициозному пареньку стало скучно подчиняться чужим правилам, и он решил во что бы то ни стало пробраться сквозь пучину ограничений. Это была филигранная работа, проделанная так чисто не с идеальным планом, а неподдельной искренностью. Самоуверенный Аякс не страшился гнева Скарамуччи, не терпел нападок, но продолжал сталкиваться лбами, выведывать подробности чужой души и с удовольствием делился своими.       Постепенно труд Чайльда дал свои плоды. Хотя дело было даже не в его настойчивости (до последнего Скарамучча был к нему совершенно равнодушен). Особую роль сыграла та последовательность и плавность, сопровождавшая их отношения. По осени они переживали гниение, как и всё живое, и единственной их защитой был грязный мох. Зимой студёный ветер нагонял на них толстой слой снега, на котором позже появлялись следы. А весной, в оттепель, на них прорастали тонкие лианы, и на кончиках собирались свежие почки, призывающие благие деньки... Всё складывалось просто и лаконично, ровно до того момента, пока ветку их отношений не стало окутывать неизвестное яркое облако, распространявшее ароматы загадочных переглядок, вкрадчивых шёпотов, краснеющих щёк и дрожащих пальцев.       Какое-то время факт зародившейся привязанности никого не волновал. Чуть позже он стал немного смущать. Лишь когда неловкость стала заполнять каждую паузу в разговорах, Скарамучча забил тревогу. Он как никто другой не хотел иметь связь, ограничивающую его свободу, и до жути боялся стать безвольной куклой в чьих-то холодных руках. И если Чайльд принимал изменения в их отношениях как должное, то Скарамучча всячески закрывал на них глаза и воротил нос, надеясь, что проблема исчерпает сама себя.       Тем временем струна привязанности, продетая сквозь их тела, натягивалась сильнее и сильнее. Стоило им особиться от всех, обсуждая дела насущные, как струна размеренно покачивалась, посылая приятные вибрации куда-то в область сердца, и, даже если следом вспыхивала страшная ссора, она не рвалась и не лопалась — лишь размашисто колебалась с гулким мычанием. Казалось, ничего не могло вывести её из строя.       Как-то раз захотелось испытать на прочность эту струну.       Лёгкий ветер воодушевленно принимал удары проезжавших автомобилей, а солнце, склонявшееся к горизонту, безжалостно изнуряло асфальт в тот день, когда приятельским отношениям Чайльда и Скарамуччи настал конец. Тяжёлый пыльный воздух оранжевой плитой давил на грудь, и дышать совсем не хотелось. Они сидели на железобетонных заборах вдоль трассы и лениво обсуждали мелочи жизни. Этот безлюдный уголок был одним из пяти их особых местечек, куда они любили приходить вдвоём в минуты свободного времени.       За короткий разговор они выяснили, что люди стали безответственными, что цены повысились, что пошив одежды на фабриках стал хуже, что работодатели оборзели до безобразия, что все вокруг бездумные придурки и, что самое обидное, их визит в бар, который они так давно планировали, отменился. — С хрена ли? — отозвался Скарамучча на неприятную новость. — Хозяин бар прикрыл. Якобы временно, но говорят, что дядьку на самом деле налоговая прижала, — небрежно ответил Чайльд и сладко потянулся, зевая. — Замечательно. Он уже сто процентов собрал монатки, чтобы срулить куда подальше от закона, — вздохнул Скарамучча, запрокинув голову. — Это обязательно должно было произойти, когда ты взял выходной?       На протяжении всей прошлой недели воображение то и дело обрисовывало картину отдыха в ритме джаза: бар, сокрытый от лишних глаз, наполненный бокал и жужжащий под ухом голос Чайльда. Содранная кожа с диванов, качающиеся барные стулья, кривая рамка у картины справа от входа, чёрный ход для сотрудников и задний двор, доступ к которому был только у них двоих. Да уж, вот и исчезло последнее райское место. — Да ладно. Как будто больше сходить некуда. — А разве есть? Давай, умник, предложи нормальное место в нашем захолустье.       Изобразив глубокое раздумье, Аякс поводил глазками в разные стороны, словно прокладывая маршрут по несуществующей карте. Когда мысль дошла до пункта назначения, он повернулся и с загадочной улыбкой предложил: — Мы ведь можем пойти к мосту. — Ты серьёзно? Ты про тот, который в лесу? — Ну да. Мы же раньше часто там бывали. — Подожди. Ты предлагаешь мне ночью тащиться в лес? — А что такого! Хочешь сказать, у тебя не разрывается сердце от воспоминаний и не хочется снова туда наведаться? — Нет, — отрезал Скарамучча, приняв вид полного пренебрежения. — Как?! — встрепенувшись, с жалостливым оскорблением спросил Чайльд. — А как же те времена после нашего знакомства, когда мы каждый вечер там болтали? А лягушки, которых я тебе из ручья ловил? А как же рисунки на память, которые ты вырезал на деревьях?       Скарамучче хотелось придушить говорливую голову, находящуюся в сорока сантиметрах от него, или просто закрыть уши. Он терпеть не мог, когда Аякс начинал вспоминать подробности их встреч, потому что они звучали глупо и в какой-то мере слащаво. То, что ощущалось весёлым в моменте, спустя время превращалось в мерзкую пошлятину и абсурдность, к которой Скарамучча не притронулся бы даже под дулом пистолета. Но самым неприятным было то, что слова о несуразном мосте, лягушках и деревьях и впрямь вызвали приятное тепло. А как гласит закон о сохранении душевного спокойствия: тепло необходимо охладить ледяным равнодушием. — У нас, видимо, разные воспоминания. И вообще, если я и вырезал что-то, то точно не на память.       Повисла та самая неловкая тишина. Скарамучча напряжённо стал разглядывать кривые, запорошенные пылью камни на земле и досадливо прикусил язык. Он не видел, но знал наверняка, что Аякс поступил так же. Наверняка в его рыжей голове промелькнуло нечто из ряда: «Разошёлся как придурок — другого и не стоило ожидать». И в какой-то мере он был прав, рассуждая так. Чайльд был одним из тех людей, до которых не доходят намёки от слова совсем. Одна неудача, вторая, третья — ему абсолютно всё равно. Он будет идти до последнего, пока не добьётся своей цели. Или не потрепит поражение. С последующим реваншем, конечно. Подобные разговоры уже происходили, причём многократно. И постоянно по одному и тому же сценарию: сначала безвинная болтовня, потом апогей эмоциональной беседы, давление на жалость и воспоминания, и следом — бац! — Скарамучча оказывается в тупике неловкого разговора об отношениях. В первый раз он позорно попался на эту удочку и был вынужден признать, что ценит их дружбу. Если не учитывать то, что он был похож на детсадовца, забывшего стишок во время утренника, это было довольно мило. Скарамучча тогда почувствовал себя морально уничтоженным, но, завидев радостную улыбку Аякса, полную признательности, несколько расслабился и обуздал свою гордость. Придя к выводу, что Чайльд — последний человек на свете, способный использовать чужие чувства во вред, он даже ощутил облегчение от содеянного. Но пообещал себе в дальнейшем не наступать на те же грабли.       Заходящее солнце покрыло небо киноварью. Тарталья всё молчал, глядя на цветастое покрывало над головой, и задумчиво перебирал кольца фурнитуры на его браслете. Чýдно сливался с цветами окружения и даже хмурился под стать обстановке. — В общем, я подумал, что там будет распологающая обстановка, — сипло раздалось с его стороны. — Я хочу это обсудить. — Боюсь спросить, что именно. — То, что сейчас произошло. И всё похожее, что было до этого. — Изъясняйся конкретнее, — сурово ответил Скарамучча и отвернулся, наблюдая за кособоко катящайся машиной. Если бы у него над головой висел измеритель напряжения, то он бы однозначно лопнул. Он продолжал свою жестокую пытку, ведь не имел возможности спрятаться, как страус. Пробивать черепом асфальт, должно быть, больно. Свои страх и неуверенность он умело спрятал за строгостью, переложив всю ответственность на Аякса. Но ведь он тоже в замешательстве, и точно так же не мог подобрать слова, терялся в догадках, сомневался в действиях... Впрочем, это война стойкости, и Скарамучча старался не винить себя за чужие чертыхания.       И карма настигла его безжалостно. — Мы ведь не друзья уже, да? Это просто невозможно назвать дружбой. Конечно, и до этого нас было трудно назвать товарищами или, там, приятелями... Но сейчас-то вообще другое! — Да о чём ты вообще говоришь... — глухо отозвался Скарамучча и резко дёрнулся, когда горячая рука Чайльда попыталась развернуть его к себе. — Не хватай меня!       Конечно, он понимал, чём шла речь. И конечно, он хотел избежать этого как и всегда, проведя жирную черту между ними. Но почему-то совершенно не получалось. Как Чайльд мог вообще о таком говорить? Это же невообразимо! Неслыхано! Да просто нонсенс!       Раздражение, граничащее с паникой, поработило разум. Зачесались кулаки и запершило в горле. — Так и будешь притворяться, что ты равнодушен!.. Ну... — с запалом начал Аякс, но стушевался к концу, когда захотел указать, к кому именно Скарамучча должен быть неравнодушен. — К кому? К тебе, что ли? — Скарамучча с криком оттолкнул всё ещё державшую его за локоть руку и изобразил на своём лице отвращение, показать которое можно только самому жалкому насекомому. — Мерзость!       Он прытью соскочил с забора, не сумев вынести более и секунды в компании человека, которого хотелось изрядно поколотить и закопать прямо под бетон. Не взглянув даже мельком на Чайльда, он быстрыми шагами пошёл в неизвестном направлении — лишь бы подальше от злополучной трассы. — Эй! Ты же всё равно придёшь? — крикнул Чайльд из-за спины, а потом добавил неуверенно: — Пожалуйста?       Но Скарамучча не остановился, не обернулся и не ответил. Помчался вдаль с ещё большей скоростью. Упёршись взглядом в пол, он прошёл, стоит полагать, не меньше двух километров, пока не упал обессилено на бордюр возле какого-то госучреждения.       Солнце исчезло. Скарамучча за время своего побега не заметил, как оно зашло за горизонт. Он был убеждён, что смены дня и ночи банально не было. Сочная жёлтая ягода, находящаяся прямо посреди неба, внезапно взорвалась и разлетелась сотнями горящих кусков по всему земному шару, и один из этих палящих ошметков попал ему прямо в грудь.       Мир погрузился в темноту, и Скарамучче казалось, что это навсегда. Не сумерки, и не ночь — только бесконечный мрак, предвещающий катастрофу.       Ожог от солнечного огня заставлял нутро чесаться изнутри. Лучи света пробирались сквозь вены и артерии, стремились попасть в сердце, чтобы наполнить его светом. Это было щекотно. Это было неприятно. Это было по-настоящему пугающе.       Пальцы, вцепившиеся в волосы, перестали дрожать. Ветер, трепыхающий широкую кофту, затих. Как мертвецы выравниваются и столбенеют после гибели, так и Скарамучча замер в ожидании того, как осколок светила заполнит собой все внутренности. Он не видел, но знал наверняка, что кровь его побелела и остановила свой ток по жилам, сконцентрировавшись в сердце, — света было так много, что оно готово было разорваться от напряжения в любую секунду. Несмотря на мрак вокруг, Скарамучча видел только белизну, пеленой застелившую глаза, осязал её, чувствовал каждой клеточкой своего тела то, как непривычное для него озарение болезненно заполняет собой его недра души.       Яркость достигла максимального значения, допустимого в пределах Вселенной, и последней вспышкой ударила по сознанию, после чего потухла, забрав с собой всё, что было до этого. Из сингулярности появилась одна единственная мысль.

«Я люблю.»

      И лучше бы огонь сжёг его дотла, лучше было бы умереть, чем понять, что теперь не существует ничего, кроме этой мысли. Скарамучча дёрнулся от осознания, соскочил с водоотводного холодного бордюра и, в надежде скрыться от страшной мысли, вновь ушёл прочь.       Но наматывание кругов по району не дало своих плодов. Ничего не отвлекало, лишь сильнее заполнялась голова отвратительной фразой. Всё вокруг — эта мысль. Мозг, как сотрясенный, видел мир неполноценно, и только пара слов могла восполнить пробелы. Тротуар из старых кривых плиток — В городе немало троп. Практически каждая из них повидала пятки Скарамуччи и Аякса. По началу Чайльду нередко доводилось видеть Скарамуччу в скверном расположении духа и получать в свою сторону огромную порцию игнорирования, если вдруг он смел дерзнуть и пойти рядом. Пока брюзга отворачивался или шёл, задрав нос, Аякс всячески старался его раззадорить байками. Когда это не помогало, он творил всякие глупости. Скакал по плиткам тротуара, кричал «Пол — это лава!», считал вслух трещины и неровности плитки. В конечном итоге это выводило Скарамуччу из себя. Так и завязывался диалог на возмущениях и ругательствах.

— «Я люблю».

Запах скошенной свежей травы — Бессонница ещё с ранних лет была проклятьем Скарамуччи: он зевал, клевал носом, но никогда не мог целенаправленно заснуть. Чайльд, завидев в ультрамариновых глазах усталость, ненароком предлагал присесть, облокотиться на него (фу!) или на что-то другое неподалёку, а потом заводил тихим голосом длинные-длинные рассказы о чём-то мирном и родном. О семье, о природе, о деревне, о рыбалке, о рассвете, о кружевах и... Да, определённо когда-то он рассказывал о том, как неудачно скосил цветы матери вместе с газоном.

— «Я правда люблю».

Уродливый строительный кран среди пыльной стройки — Чувство незащищённости изводило изнутри, всегда хотелось быть выше, сильнее, страшнее всех вокруг, словно назло божественному замыслу. Вся природа рослости и силы Аякса делала его потенциальным врагом и источником обиды. Но Скарамучча, засев на тонкой балке металлического ограждения и глядя с высоты на озадаченное лицо Чайльда, не сумевшего поднять свою тушу туда же, признавал, что показывает язык и издевается над его габаритами не со зла, а ради шалости.

— «Я люблю его».

Проезжающие по ровным рельсам скоростные поезда — Молодой и амбициозный, Аякс признавался в желании повидать мир, поколесить по миру, чтобы вобрать в себя все чувства земного шара. Скарамучча, хоть и прибыл из далёких мест, ненавистных ему всем сердцем, всё же нехотя рассказывал о красотах родины, удовлетворяя любопытство друга. Но Чайльду, конечно, было мало одних историй, поэтому он раз за разом тыкал пальцем в уходящие в даль горизонта поезда и клялся в том, что они вместе обязательно посетят самые красивые места на планете.

— «Я его люблю».

Милая ветка сирени, отдающая свои цветки для букетов, — Поддавшись прихоти сестры, Чайльд усердно искал книжки по языку цветов — такова была мода среди юных девиц. Найдя наконец интересный экземпляр, он показал его Скарамучче, но тот, прочитав несколько страниц, только разразился смехом. В столь нежный цветок, как белая сирень, авторы вложили грязный смысл обмана вместо прелестной первой любви. Немного стыдясь, Скарамучча признался в познаниях на счёт символизма, чему Аякс, напротив, лишь обрадовался. Почти весь день они провели за тем, чтобы зачёркивать в книжке неправильные значения цветов и подписывать нужные.

— «Я очень его люблю».

«Я хочу сказать, что люблю его» — смазанные вдалеке высотные зданиями с горящими окнами. Странник без родного дома, уютного гнезда и тёплого места должен быть готов ютиться в любом подходящем для сна углу. Странник знает сотню неприметных улочек, бесконечно долго плутает меж бетонных коробок многоэтажек, помнит название каждого переулка. Странника не удерживает ни единая живая душа и зачастую прогоняет с порога съёмного жилища спустя неделю. Скарамучча считал себя странником. Но он знал, что может в любой момент пролизнуть в дом Чайльда и согреться теплом домашнего очага, если вдруг ему на денёк-другой надоест быть одиноким скитальцем. «Сказать: я люблю тебя» — дорожный знак поодаль наполовину стёртой зебры пешеходного перехода. Некоторые люди не могут прожить и дня без попытки залезть на рожон. Вокруг них хаос, беспорядок, злоба и завистники. Драки и ссоры. Конфликты и столкновения. Когда один из недоброжелателей толкнул Аякса в спину прямо перед пешеходным переходом, Господь, должно быть, вышел из отпуска и потому решил спасти душу конопатого — машины с визгом тормозов удачно остановились. Единственным ранением стали ободранные ладони. Скарамучча не удивился ни содранной коже, ни истории с покушением, ни тому, что Аякс пришёл первым делом за помощью именно к нему. Чайльд шипел во время обрабатывания ран и в шутку спрашивал, отчего такая мелочь так сильно жжёт. Скарамучча равнодушно отвечал, что белая краска от зебры осталась под кожей и теперь навеки останется там. А потом мягко дул на покрасневшие ладони, и боль улетучивалась сама по себе. «Я люблю тебя» — светодиодная вывеска круглосуточного магазина с двумя неисправными буквами. Словно маленькие дети после учёбы, Скарамучча и Аякс часто покупали перекусы с каким-нибудь питьём в ближайших супермаркетах в качестве развлечения. Они перепробовали многое. Скарамучча, как правило, слегка откусывал закуску первым и кривился, а Чайльд доедал оставшееся. Он был неприхотлив в еде. Но некоторые его предпочтения были известны Скарамучче. Поэтому, когда предоставлялось право выбора, он безразлично указывал на что-то с морепродуктами и потом смотрел на довольную физиономию Чайльда. Он закатывал глаза на попытки его угостить и стоял истуканом, не находя слов благодарности, когда ему всё-таки дарили дорогие чаи. «Люблю тебя» — бесхозные канистры на краю промзоны с неизвестным содержимым. Как и все простые смертные, Аякс был вынужден устроиться на работу, чтобы содержать себя. Потом на другую, чтобы “содержать” семью. Были и подработки. Иногда их было много. Время в сутках навсегда запечаталось на отметке в 24 часа, и подогнать их под встречи удавалось всё реже и реже. Однако во время прогулок без компаньона Скарамучча не чувствовал себя одиноким — его мобильный разрывался от сообщений с жалобами о скуке и просьб сфотографировать что-то интересное. В ответ он всегда получал самые остроумные фотографии камней, облаков, объявлений, случайных бутылок и канистр, потрявшихся предметов одежды и средних пальцев.

«Я люблю тебя».

      Эти слова были везде, куда ни глянь. В каждой пылинке, в каждом звуке, в каждой луже, в каждом запахе, в каждом воспоминании. Три противных слова. Скарамучча закрывал глаза, но даже так злосчастная мысль звоном отдавалась в ушах, и круги от сильного зажмуривания складывались в слова, полные любви. Поток чувств, сдерживаемый месяцами, вырвался с оглушающим грохотом, крупными брызгами орошал голову и не собирался останавливаться.       Он провёл долгие минуты, внезапно сложившиеся в часы, за бесполезным занятием. Он старался убежать от собственной же правды, но лишь приблизил тем самым час суда. Старался спрятаться от того, что было очевидно с самого начала.       Сам не ведая почему, Скарамучча решился прийти к мосту.       Дальше за производственным комплексом в составе санитарно-защитной зоны (защищающей разве что червей) находится пародия на перелесок, а в нём — небольшой ручеёк, напоминающий грязную лужу. Через полчаса Аякс, как и договаривались, придёт к этой луже. Чем ближе Скарамучча шёл к месту встречи, тем сильнее воздух казался разреженным. Он делал три шага вперёд, возвращался обратно, оправдывая своё бегство невыносимой тяжестью в лёгких, потом, раздражаясь от собственной нерешимости, снова разворачивался и шёл к жалким деревьям около ручья. В голове крутились возможные разговоры, реплики, темы, и в каждой, абсолютно в каждой, мелькало то, что не должно было вырваться наружу. «Знаешь, я сделал большое одолжение, когда пришёл сюда. Это только потому что

(я люблю тебя)

в прошлый раз ты меня выручил и я подумал, что

(люблю тебя)

стоит отплатить той же монетой. Но всё же надеюсь, что я не совершил глупость и игра стоит свеч, и мы здесь не для пустяков, а для

(того, чтобы я мог сказать тебе, что люблю)

чего-то важного. Ты же

(услышишь, что я тебя люблю?)

не стал бы меня отвлекать от дел ради глупостей? Я вообще-то

(люблю тебя)

довольно занят в последнее время...»

Любовь. Любить. Люблю. Люблю. Люблю...

      В сухой траве мелькнуло что-то светлое: скол от бутылки ли, железка ли, может, осколок солнца. За мгновение отблеск, как лезвие, резанул сетчатку, но вместо визуальной информации импульсы передали голове простейшую идею. Почему бы и не сказать? Произнести вслух. Прошелестеть губами, вызволив наружу гнетущее чувство. Если озвучить мысли, излив их до остатка, то, возможно, они перестанут отравлять Скарамуччу. Попав в воздушную атмосферу, слова растворятся, превратитившись в сладостную мелодию, и затронут душу собеседника. И что будет после — уже и неважно вовсе. Хотя непонятная надежда стала клокотать на сердце.       Скарамучча остановился на секунду, улыбка затронула его уста. Идея признать своё поражение перед магией света позволила на секунду забыться. Опустив в облегчении голову, он заметил растущие вдоль тропинки ромашки. Может, под руководством идеи, может, от очарования белых листьев, но он сорвал самое крупное соцветие и с упоением повертел в руках. Очаровательные белые листья должны выглядеть идеально в рыжих прядях, а если нет, то красота юного цветка уж точно подчеркнёт прелесть крепких рук. Стараясь не думать о том, насколько глуп этот поступок, Скарамучча двинулся дальше. И очень скоро прибыл к ручью.       Тихо журчала вода элегантным потоком. Если вдруг она начинала плескаться, сверчки тут же запевали трескучую колыбель, и поток снова становился ровным. Ветер прохладной свежестью обволакивал встречающиеся материи — лишь после его дуновений Скарамучча смог вздохнуть полной грудью. Он поднял голову к небу и посмотрел туда, где раньше горело солнце. На его месте загадочно выглядывала из-под чёрного одеяла луна. Она показалась такой чудесной и таинственной, что захотелось смотреть на неё вечно. Один.       Два.             Три.                   Четыре.       Через пять минут перехотелось. Через десять луна потеряла всякое очарование. Через пятнадцать минут весь мир стал не мил. Ожидание, как зверское цунами, видоизменило всё: ручей снова обратился в лужу, колыбель сверчков — в монотонный треск, а ветер показался острым орудием пыток. Шестнадцать.       Семнадцать.             Восемнадцать.                   Девятнадцать.                         Двадцать.       Тот, к кому Скарамучча впервые осознал свою любовь, не пришёл.       Под тяжестью шагов деревянные половицы моста заскрежетали. Один медленный шаг плавно переходил во второй медленный шаг — таким образом ходят разве что старые мужчины, не видящиеся более удовольствия от жизни. Скарамучча покрутил ромашку в разные стороны: вправо, влево, вперёд, назад. Соцветие ущербно качалось туда-сюда, словно безвольная тряпичная кукла, которой он так боялся стать сам. Он поднял цветок над головой. Срывай, ветер, убогие лепестки. Предвкушай, вода, — скоро утопится в тебе жалкая ромашка. Смотри, луна, да потешайся над наивностью заносчивого эгоиста... Но луна лишь сильнее освещала жёлтую сердцевину цветка, уговаривая не выкидывать его.       Внутри словно ничего не было. Ни гадких мыслей, ни света, ни тьмы, ни надежд, ни идей. Осталось только сожжённое сердце, в которое не помещались удручающие чувства.       Чувства эти повисли вокруг, тяжёлым осадком осели на рёбрах; горечью плода, поражённого болезнью, отозвались на языке. Интересно, так же ли горько произносить признание? Скарамучча, слепо глядя на гладь воды, попытался прошептать заветные слова. Но язык отчего-то не поворачивался сказать «я люблю тебя». Злоба на самого себя (ибо как он умудрился провести часы в терзаниях!), нагрела обиду и разочарование. Они сплавились, слились воедино, легли на поверхность ручья и, охлаждаясь луною, проявились на ней в совершенно новыми словами.

«Люби меня».

      И тогда стало понятно. То, как непринуждённо Скарамучча смирился со своей любовью, то, с какой жадностью она стала отбирать каждый миллиметр сознания и то, как просто стали возникать странные надежды — всё это существовало вместе с убеждением, что он получит взаимность.       Возмущение вспыхнуло, поджарив фитиль от обиды. Вмиг она взорвалась — кулак сжался, стебель несчастной ромашки хрустнул. Уже не казался немыслимым вопрос Чайльда о любви, теперь казалось возмутительным именно то, как он себя повёл после этого вопроса! Разве мог он его обмануть? Разве мог подшутить или соврать? Что значили все его поступки, если не любовь? Как он мог не полюбить в ответ Скарамуччу после того, как он соглашался на поездки в далёкие неизведанные дали, опускал голову именно на плечо Аякса, чтобы поспать, и внимал каждому его слову, запоминая даже самые незначительные мелочи?       Аякс не мог не прийти, это ведь он затеял всё это! Это он должен стоять и, смущаясь, распаляться о желании легких прикосновений к щеке, «Люби меня» случайных касаний рук во время прогулки, «Люби меня» нежных поглаживаний волос. Это он должен, затаив дыхание, вслушиваться в шёпот, «Люби меня» млеть от дыхания на шее «Люби меня» и покалывания от расстояния в несколько атомов между кожей и губами «Люби меня». Его задача переживать «Люби меня» и раздумывать! Он должен отдавать всего себя мечтаниям о Скарамучче, «Люби меня» только ему принадлежать!       Туча зашла на луну. Стало темнее и прохладнее. Подул ветер, пронизывающий и холодный, остужал пыл Скарамуччи, трепал его волосы, вторя смятению в душе. Скарамучча больше не ощущал жгучей ярости, лишь выматывающую пустоту и усталость. Гнев исчерпал себя, как бурный поток, истощившийся в бесплодной пустыне. Быть может, и не должен был Чайльд любить его? Не должно было быть радостных встреч, жарких прикосновений и слов любви?       В смирении не было ни героизма, ни трагедии. Лишь тихая констатация факта: он ошибся. Он позволил своим желаниям затмить разум, он принял желаемое за действительное. И теперь, в сумраке уходящего дня, он стоял один на руинах собственной надежды.       «Мне так неприятно, потому что я люблю? Или оттого, что я хочу услышать...» — Скара!       Обернувшись на оклик, Скарамучча увидел запыхавшегося Чайльда с необычным выражением лица. Облегчение и смущение от опоздания, подавляемые восхищением от вида ожидающего его парня, переливались в опасение и даже страх. Он бросился к мосту так резко, словно боялся, что Скарамучча успеет улизнуть от него за секунду или раствориться в ночном тумане, подобно миражу. Аякс опасался получить резко негативную реакцию на свою беспечность, но увидел вместо неё отсутствующий взгляд и встревожился оттого ещё сильнее. С трудом выкроенная возможность свидиться со Скарамуччей имела шанс стать упущенной из-за его оплошности. — Прости меня, мне очень жаль, что тебе пришлось ждать, — просительно начал Аякс. — Понимаешь, я...       Слова вылетали из него сбивчиво, перескакивая с одного на другое, словно он пытался сложить рассыпавшийся пазл. В его глазах плескалась искренняя тревога, смешанная с виной и какой-то детской растерянностью. И в этом хаотичном потоке слов и эмоций было что-то обезоруживающее, что-то, что заставляло поверить в его искренность, несмотря на всю абсурдность ситуации. Сквозь историю Чайльда, полную объяснений, Скарамучча услышал вновь зарождающуюся мелодию из одних и тех же двух слов, которые хотелось произнести всё сильнее. Он всё кивал и кивал после каждого слова, обескураживая своим спокойным поведением, и нетерпеливо выискивал момент, когда сможет избавиться от лишнего груза чувств, которые он не собирался больше нести в одиночку. —...поэтому так вышло. Звучит, наверное, не очень убедительно... Я знаю, что ты обо сейчас думаешь, — сокрушённо подытожил Аякс, готовый получать тумаки или презрительные издёвки. — Я думаю, — ответил Скарамучча, заправляя за ухо Чайльда потрёпанный цветок ромашки, — что я тебя люблю.       И пока Чайльд не успел среагировать, Скарамучча уткнулся лбом в его торс, а потом прижался ухом к груди, вслушиваясь в быстрое буханье сердца. Оно, должно быть, отражает самый яркий свет и перекачивает самую сверкающую золочёную нежность.       Последним, что видела уходящая луна, стали нежные объятия двух дурней. Последним, что слышала, — возмущения из-за опоздания и шутки над приторной романтичностью.       А скоро на небосводе засияло солнце — целое и невредимое.       Ночь была всего лишь преддверием рассвета.