Тихо, рядом, навсегда

             — Бомгю, ты вообще видел время? — сонно бормочет в трубку Субин, голос его сиплый, будто он и сам не до конца верит, что говорит вслух. Он наполовину всё ещё в каком-то тумане сна, слипшимися ресницами щурясь в темноту комнаты.       На часах без десяти два ночи, время, когда все нормальные люди уже давно свернулись калачиком в своих кроватях и спокойно блуждают по мирам снов, укутанные в тепло одеял. Все, кроме дурацкого, но до боли родного Бомгю, которого Субин, как ни старайся казаться суровым, любит настолько, что готов обменять на него даже редкие часы своего долгожданного сна.       — Прости, хён, я просто… я расстался… вернее, меня бросили, — тихо, срывающимся голосом произносит Бомгю, и каждое слово будто стеклянной крошкой режет по сердцу. Последняя фраза звучит особенно остро, и Субин чувствует, как внутри него что-то болезненно сжимается.       Дрожащий, еле сдерживающий всхлип голос Бомгю окончательно выбивает Субина из состояния дремоты. Он мгновенно распахивает глаза, резко скидывает одеяло и, не выпуская телефон из руки, в панике мечется по комнате. Босые ноги шаркают по холодному полу, пока он судорожно хватает с пола смятые джинсы и натягивает их на себя.       Как бы сильно ему ни хотелось сейчас плюхнуться обратно в кровать и досмотреть свой сладкий сон, желание быть рядом с Бомгю сильнее любого сна и усталости.       — Бомгю, подожди меня, я сейчас приеду, и мы поговорим, хорошо? — быстро проговаривает Субин, одновременно запихивая голову в первый попавшийся худи. — Просто дождись меня, я скоро буду!       Он даже не думает о том, что снаружи холодно и что времени чертовы два часа ночи. Всё, что сейчас имеет значение, это Бомгю и его голос, полный той боли, которую Субин не позволит ему переживать в одиночку.       Субин почти не помнит, как оказывается за дверью, запихивая босые ноги в кеды без шнурков. Лёгкий ночной ветер встречает его ледяным прикосновением к щекам, но он лишь крепче стискивает зубы и, прижав телефон к уху, быстрым шагом направляется к остановке.       — Ты где сейчас? — задаёт он вопрос, стараясь звучать спокойно, но в голосе всё равно проскальзывает тревога.       — На лавочке... у нашего любимого кафе. Ты знаешь, где, — отвечает Бомгю, и слышно, как он шмыгает носом, пытаясь держаться, но в его голосе проскальзывает горечь, которую он пытается скрыть, но Субин прекрасно её чувствует даже сквозь телефон.       Старший тяжело вздыхает, мысленно проклиная того, кто додумался оставить Бомгю одного в такую ночь и может лишь ускорить шаг, стремительно преодолевая улицу.       — Сиди там, я уже выхожу. Никуда не уходи, слышишь? — Субин пытается говорить мягко, но в словах всё равно ощущается стальная нотка, он привык защищать Бомгю, даже когда тот этого не просит.       — Я никуда не уйду, хён... — голос Бомгю становится тише, почти исчезает, и Субин слышит, как на том конце провода срывается судорожный вдох, за которым следует неуверенное: — Спасибо, что взял трубку...       — Глупый, конечно, я возьму трубку. Я всегда её возьму, — тихо шепчет он, даже не замечая, что уже почти бежит по пустынной ночной улице.       Фонари выхватывают из темноты его высокую фигуру, с растрёпанными волосами, в лёгкой куртке поверх худи и с небрежно натянутыми наспех кедами. Холод пробирает до костей, но Субин лишь ускоряет шаг, сжимая телефон крепче, будто боясь потерять связь с тем, кто сейчас нуждается в нём больше всего. Через двадцать минут Субин оказывается у назначенного места. А вдали он замечает знакомый силуэт, Бомгю сидит на лавочке возле старого кафе, прижав колени к груди и спрятав лицо в рукава куртки. Тусклый свет фонаря сверху делает его ещё более потерянным и хрупким. Казалось, он растворяется в ночи, становится частью этой холодной и одинокой улицы. Субин чувствует, как сердце болезненно сжимается, а эта картина кажется до боли неправильной. Бомгю всегда был совсем другим: солнечным, шумным и живым. Тем, кто заполнял собой любое пространство. Тем, кто говорил без умолку о чём угодно и зачастую какую-то милую чепуху. Тем, кто мог перескакивать с одной темы на другую, увлекая за собой всех, кто был рядом. Субин помнит, как смеялся с его глупых шуток, даже если они были настолько нелепыми, что стоило бы только закатить глаза. Но именно в этом был Бомгю, в его искренности, в нескладной болтовне и яркой улыбке, в том тёплом свете, который он всегда приносил с собой.       А сейчас он сидел здесь, словно потерянный ребёнок, который вдруг забыл, как быть собой. И Субин ясно чувствовал: мир вокруг будто покосился, стал чужим и неправильным без настоящего Бомгю.       Субин тихо подходит, чтобы не спугнуть, но Бомгю всё равно чувствует его раньше, чем тот успевает что-то сказать. Он поднимает голову, и в тусклом свете видно его покрасневшие от слёз глаза. Щёки залиты слезами, которые он даже не пытался вытереть.       — Хён... — шепчет он с дрожью в голосе и всё же чувствует облегчение, от того, что старший пришёл к нему.       Субин не раздумывает ни секунды, он просто опускается рядом на скамейку и без слов притягивает Бомгю к себе, заключая в крепкие объятия. Тот, как будто только этого и ждал, вжимается в Субина ещё сильнее, зарываясь носом в его худи и тихо всхлипывая.       — Эй, я здесь, — шепчет Субин, медленно гладя ладонью его по спине. — Всё хорошо, я с тобой.       Бомгю только качает головой, не в силах остановить слёзы.       — Он сказал… что я слишком навязчивый… что я утомляю… — сквозь слёзы выговаривает он, голос обрывается на каждом слове, словно он задыхается.       Субин сжимает его крепче, чувствуя, как в груди закипает злость на того, кто посмел так сказать. Но сейчас не время для злости, сейчас здесь есть только Бомгю и его сломанное сердце.       — Это неправда, слышишь? — уверенно говорит Субин, чуть отстраняясь, чтобы заглянуть ему в глаза, его голос звучит тепло, почти как укор, но в нём столько нежности и заботы.. — Ты никогда не был и не будешь слишком навязчивым для тех, кто по-настоящему тебя любит.       Бомгю смотрит на него, растерянно моргая, как будто слова Субина это что-то невозможное, чужое, и он не может позволить себе в это поверить. Губы дрожат, взгляд становится стеклянным, будто он вот-вот окончательно сломается. Субин сдержанно вздыхает, мягко касаясь щеки Бомгю, и большим пальцем нежно смахивает упавшую слезу, оставляя за собой лёгкую полоску тепла. Старший ощущает, как тело Бомгю чуть дрожит под его ладонями, и от этой беззащитности сердце Субина болезненно сжимается. Как же он хочет сейчас обнять его крепче, спрятать в своих руках от всего мира, забрать себе всю эту боль, каждый укол и каждую слезу, чтобы Бомгю хоть немного почувствовал облегчение.       Но он не может. Никогда не мог. Субину никогда не понять, каково это впускать кого-то в своё сердце и потом терять, ведь его собственное давно принадлежит одному человеку. Уже долгие годы все его чувства и мысли сосредоточены на Бомгю, и, глядя на него сейчас, такого ранимого и потерянного, он лишь сильнее ощущает, как безнадёжно и глубоко привязан к нему.       Печально иронично, что Бомгю будто слеп к его чувствам. Вместо этого он продолжает искать любовь в чужих объятиях, ходить на свидания с теми, кто не достоин его. Каждый раз, когда он с улыбкой рассказывает Субину о новом парне, не подозревая, как каждое упоминание — словно лезвие в ребро, Субин лишь молча кивает, пряча боль за лёгкой улыбкой. Но он не винит Бомгю. И не винит себя. Он уже давно решил для себя, лучше терпеть эту агонию от собственных чувств, раздирающих душу каждый раз, но всё равно остаться рядом, чем потерять его вовсе. Ради Бомгю он готов был быть кем угодно: другом, защитником, тем, кто будет стоять в тени и незаметно держать его за руку в самые трудные минуты. И он правда верит, что рождён для Бомгю, чтобы быть его опорой, чтобы согревать его холодными вечерами, чтобы любить его тихо, беззаветно и преданно.              — Ты не должен плакать из-за людей, которые не знают, как повезло им с тобой. Они идиоты, — добавляет он с лёгкой улыбкой, но в голосе всё ещё чувствуется нежность и боль за Бомгю.       Бомгю срывается на короткий, хриплый смешок, будто сам не верит, что способен смеяться в такой момент. Он сильнее прижимается к Субину, пряча лицо в его плече.       — Ты как всегда знаешь, что сказать, — шепчет он устало, голос дрожит и почти тонет в ткань рубашки. В этих словах — благодарность, бессилие и нечто большее, что Бомгю, возможно, сам не готов озвучить.       Субин молча гладит его по голове, пальцы осторожно вплетаются в мягкие пряди волос, слегка спутанные от нервного потирания. Его ладонь медленно скользит вниз, по спине Бомгю, ощущая под тонкой тканью рубашки каждый вздох, каждую дрожь. А Бомгю позволяет себе провалится в эти тёплые объятья, позволяет себе быть слабым в чужих руках. Старший закрывает глаза и на мгновение задерживает дыхание, чтобы собраться с мыслями. Ему больно так же сильно, больно видеть Бомгю в таком состоянии, но сейчас он должен быть сильным, ради него. Ради того, кого он любит больше жизни.       — Ты всегда делаешь так, — тихо шепчет Бомгю, а голос его кажется ещё более пригушённым из-за того, что он утыкается в грудь Субину. — Всегда спасаешь меня... А я…       Он замолкает, стиснув пальцы на коленях. Субин чувствует, как ему хочется схватить эти руки, согреть их в своих ладонях.       — А ты что? — мягко спрашивает он, сердце сжимается в ожидании.       — А я только и делаю, что тяну тебя в свои драмы... и никогда не даю ничего взамен, — голос Бомгю звучит сдавленно и почти умирающе. — Ты заслуживаешь лучшего.       — Не говори так, — шепчет он. — Моё «лучшее» — это ты, глупый.       Слова словно повисают в воздухе между ними, вызывая в глазах Бомгю растерянность. Он смотрит на Субина, как будто впервые видит его по-настоящему. Минуту назад он тонул в своих переживаниях, но теперь... впервые замечает, как близко они сидят. Как тепло его ладони. Как внимательно и бережно смотрит Субин — совсем не так, как смотрят просто друзья.       — Субин… — шепчет он, и в голосе появляется тихий надлом. — Почему ты… почему ты вообще остаёшься рядом? Даже когда я такой?       Его голос дрожит, глаза снова наполняются слезами, и Субин не выдерживает, берёт Бомгю за запястья и аккуратно, но уверенно разжимает его кулаки, переплетая их пальцы.       — Потому что я тебя люблю, — просто и честно говорит он, сжимая его ладони крепче, чтобы тот не мог отвернуться или спрятаться за словами. Он не планировал сегодня признаваться, но сейчас это кажется правильным, пусть и немного неуместным. — Люблю давно. И мне не нужно ничего взамен.       Мир будто замирает. Бомгю смотрит на Субина с широко распахнутыми глазами, будто слова хёна выбили воздух из его лёгких. В груди всё сжимается, дыхание перехватывает.       — Ты… — он запинается, — ты… любишь меня?       Субин улыбается так мягко и тепло, что у Бомгю на мгновение захватывает дух.       — Да, — подтверждает Субин и сжимает его пальцы сильнее, передавая тепло своих ладоней. — И неважно, сколько драм ты придумаешь. Я останусь, потому что для меня ты — дом.       Тонкие плечи Бомгю начинают подрагивать, и Субин успевает поймать его в объятия, прежде чем тот вновь прячется в его груди. Бомгю всхлипывает, и его руки медленно, но крепко обвивают талию старшего.       — Почему я не замечал этого раньше? — шепчет он сквозь слёзы. — Почему ты молчал?       — Потому что для меня важнее было быть рядом. Даже если ты не посмотришь на меня так же, как я на тебя, — честно отвечает Субин, осторожно гладя его по голове, чувствуя, как тяжело и прерывисто дышит Бомгю. — Но если бы ты знал, как сильно мне этого хотелось…       Бомгю чуть отстраняется и смотрит в глаза Субина, такой близкий и такой растерянный.       — А если я... если я сейчас посмотрю так? — шепчет он.       И Субин не может ответить. Потому что взгляд Бомгю уже меняется. В нём больше нет боли одиночества — в нём что-то тёплое и трепетное, что заставляет сердце Субина пропустить удар.       Тишина повисает между ними густая, почти осязаемая. Признание Субина всё ещё витает в воздухе, и Бомгю не знает, как на него реагировать. Его пальцы нервно теребят край собственного свитера, а взгляд упорно избегает встречи с глазами друга.       — Ты... серьёзно? — наконец выдыхает он, и голос его звучит хрипло, будто он только что пробежал марафон.              Субин не отвечает сразу. Он сидит рядом, чуть склонившись вперёд, локти на коленях, и смотрит куда-то вдаль, где уличные фонари растворяются в ночной дымке. Внутри у него клубится тревога. Признание сорвалось с губ слишком быстро, неожиданно даже для самого Субина. Это должно было случиться когда-нибудь потом — в другой раз, в другой жизни, может быть, в каком-то идеальном будущем. Но точно не сейчас.       Он машинально теребит край рукава, борясь с паникой, что медленно поднимается от живота к груди, стискивая горло. А если теперь Бомгю будет его избегать? Если станет неловко смеяться и отворачиваться? Если исчезнет их привычная лёгкость?       — Да, — наконец говорит он просто, словно бросаясь в омут.       Бомгю вдруг чувствует, как его сердце начинает бешено колотиться. Словно весь воздух вокруг стал плотнее. Он не ожидал этого. Не ожидал, что Субин — тот самый надёжный Субин, всегда спокойный, всегда поддерживающий — вдруг так легко и честно скажет то, что может изменить всё. Слова словно вывели его из равновесия, и теперь Бомгю будто не знает, как правильно дышать.       — Я... — он судорожно втягивает воздух, но слова не идут, ком застрял в горле.       Субин поворачивает голову, и в его взгляде нет ни тени сожаления. Только тихая, взрослая решимость и… капля страха. Но страха не за себя — за Бомгю.       — Тебе не нужно отвечать. Я просто хотел, чтобы ты знал, — добавляет он мягко. — И вообще…лучше просто забудь это…       Бомгю молчит, всматриваясь в лицо друга, такого знакомого и вдруг такого нового. Словно впервые замечая что-то сокровенное в его чертах. Вместо слов он просто несмело прижимается плечом к Субину, и тот, к счастью, не отстраняется, а, наоборот, чуть сдвигается ближе, чтобы касание было теплее.       — Холодно, — бормочет Бомгю сквозь зубы, натягивая рукава свитера на пальцы. Ночь и правда стала по-осеннему прохладной, воздух влажный и студёный, как перед дождём.       Субин молча кивает, встаёт с лавочки, и, чуть помедлив, протягивает ему руку.       — Пойдём ко мне. Или к тебе. Главное — не сидеть больше на этом ветру, — голос его звучит сдержанно, но мягко.       Бомгю смотрит на протянутую руку всего мгновение, но потом без колебаний вкладывает в неё свою, холодную и дрожащую. Их пальцы сплетаются сами собой.       В итоге они оказываются у Субина. Квартира небольшая, но уютная — пахнет корицей и кофе, книги аккуратно расставлены на полках, где-то на подоконнике стоит забытый стакан с кисточками и засохшая акварель, а в углу комнаты на стену облокотилась старая гитара. Мягкий свет настольной лампы отбрасывает тёплое жёлтое свечение, делая пространство каким-то камерным и домашним.       — Садись, — негромко говорит Субин, снимая куртку и наспех бросая её на спинку стула. Он будто нарочито занят, чтобы не смотреть прямо на Бомгю. — Чай хочешь?       Бомгю кивает и неловко опускается на диван, чувствуя себя, как ни странно, чужим в этих стенах, хотя был здесь сотни раз. Но сейчас всё казалось другим: и мягкость дивана, и запах квартиры, и даже простая тишина между ними. Субин скрывается в коридоре, а потом на кухне слышится негромкое звяканье чашек и шум кипящего чайника. Гю всё это время смотрит на лампу, на неровные тени на стенах, на знакомые мелочи, будто видит их заново с новым смыслом.       Через несколько минут Субин возвращается с двумя кружками, из которых поднимается густой пар, и с маленькой упаковкой печенья.       — Твоё любимое, — с лёгкой улыбкой говорит он, ставя кружку и печенье перед Бомгю на низкий столик.       — Ты помнишь, — отвечает Бомгю немного удивлённо и слабо улыбается, в который раз подмечая, как же Субин всегда внимателен к нему до мелочей.       — Конечно помню, — тихо отвечает тот и, не глядя на него, садится рядом на диван, оставляя между ними крошечную, но ощутимую дистанцию.       В комнате снова воцаряется неловкая, густая тишина. Только шум дождя за окном начинает набирать силу, будто даже погода стала соучастницей их молчаливой сцены. Бомгю смотрит на кружку с чаем, но не спешит её брать. Его мысли заняты другим — он вспоминает, сколько всего Субин всегда делал ради него. Как встречал поздно вечером после занятий. Как держал за руку, когда было страшно. Как молча сидел рядом в самые тяжёлые минуты. И почему-то раньше это воспринималось как что-то должное, но теперь обжигает, путает дыхание.       Он бросает взгляд на Субина. Тот будто нарочно рассматривает кружку в своих руках, но пальцы на ней чуть дрожат. Бомгю чувствует, как в груди нарастает странное тепло и тревожная, сладкая неловкость. Бомгю нерешительно сжимает ладони на коленях, отводит взгляд, но тут же снова бросает короткий, быстрый взгляд на Субина.       — Почему ты… — он наконец нарушает тишину, голос у него тихий и немного хриплый. — Почему ты никогда раньше не говорил об этом?       Субин слабо улыбается, и Бомгю замечает, как в уголках его глаз появляется лёгкая усталость. Он долго собирался с мыслями, прежде чем сказать:       — Я думал, что если буду рядом, помогать и поддерживать, — он делает паузу, чуть вздыхает, — то это будет достаточно. Для меня… и для тебя. Ещё я боялся…потерять то, что у нас есть…       Бомгю прикусывает губу, нервно перебирая пальцами край рукава.       — Я ведь… я правда не знал. Ты так хорошо это скрывал. — Он улыбается неловко, почти виновато. — А я… я, наверное, всегда думал, что ты просто слишком добрый.       Субин тихо смеётся, но в этом смехе слышится нотка смущения.       — Слишком добрый? — он поднимает взгляд на Бомгю, и тот вдруг ловит в этих глазах что-то невероятно нежное. — Нет, я просто всегда слишком сильно тебя любил.       Тепло начинает медленно растекаться по телу Бомгю. От этих слов щеки его мгновенно заливает румянец, и он опускает голову, чтобы скрыть своё смущение.       — А я... — он хмыкает, чуть сжимая кружку с чаем в руках, — я сижу тут и даже не знаю, как себя вести. Будто мне шестнадцать снова.       Субин осторожно протягивает руку и кладёт её на руку Бомгю, но не крепко, словно давая тому возможность отстраниться.       — Мне тоже. — Он улыбается тепло и немного виновато. — Я весь вечер веду себя как идиот.       Бомгю слабо улыбается и чуть сжимает его пальцы.       — Какой ещё идиот? Ты... ты просто честный. И это пугает.       — Пугает? — тихо переспрашивает Субин.       — Потому что… — Бомгю набирает воздуха, — я не знаю, что делать с этим. Но... — он вдруг крепче сжимает руку Субина, — но я не хочу убегать от тебя. Не хочу терять то, что у нас есть.       Субин смотрит на него с тем самым взглядом, тёплым, внимательным и таким родным. Они сидят молча ещё несколько минут, держась за руки, будто оба боятся сделать неловкое движение и нарушить хрупкий баланс.       — Давай посмотрим что-то? — тихо предлагает Субин, наконец разряжая напряжение.       Бомгю согласно кивает.       — Только без твоих документалок про космос, пожалуйста.       — Ну вот, — Субин фальшиво вздыхает. — Это был мой план на вечер.       Оба смеются, и напряжение между ними чуть ослабевает. Через пару часов они уже лежат на диване, укрытые одним пледом, тепло которого с трудом справляется с осенней прохладой за окном.       Телевизор играет что-то на заднем фоне, но ни один из них уже не следит за сюжетом. Бомгю лежит на спине, смотрит в потолок, пальцы машинально теребят край пледа. Субин находится рядом, на боку, почти вплотную к нему, и смотрит не на экран, а только на Бомгю, вглядываясь в знакомые до боли черты лица, которые почему-то сейчас кажутся ещё мягче и теплее. Он рад, рад, что Бомгю не дал ему твёрдого нет и не прогнал прочь.       — Знаешь, — вдруг говорит Бомгю, не отрывая взгляда от потолка, — я всегда чувствовал себя в безопасности рядом с тобой.       — Это хорошо, — отвечает Субин, улыбаясь, но голос его тоже становится мягче, почти шёпотом, чтобы не спугнуть хрупкий момент.       — Нет, я серьёзно. Даже когда всё было плохо... — Бомгю сглатывает, его пальцы замирают, — ты всегда был рядом…       Субин молча переворачивается на бок, опираясь на локоть. Свет настольной лампы рисует на его лице мягкие тени.       — И всегда буду, — уверенно говорит он, и это звучит почти как клятва.       Бомгю поворачивает голову, их взгляды встречаются, и в этот момент между ними что-то меняется. В глазах Бомгю отражается одновременно и страх, и облегчение, и что-то большее, что-то, о чём он не решался подумать раньше. Его губы чуть дрожат, и дыхание сбивается. Субин смотрит на него с той самой нежностью и терпением, которые всегда делали для Бомгю этот мир чуть легче.       Бомгю тихо вздыхает, будто отпуская последний зажим внутри себя, и чуть-чуть придвигается ближе, едва касаясь носом плеча Субина.       — Тогда... останься со мной ещё чуть-чуть, ладно?       Субин мягко улыбается и, не отрываясь взглядом от Бомгю, шепчет:       — Конечно. Столько, сколько захочешь.       Бомгю случайно касается руки Субина, их пальцы едва соприкасаются, но этого достаточно, чтобы по коже пробежали мурашки. Он рефлекторно отдёргивает руку, будто обжёгшись, но тут же чувствует, как пальцы Субина мягко, но уверенно обхватывают его запястье и сжимают.       — Всё в порядке, — говорит Субин, и в его голосе столько нежности, что у Бомгю на секунду перехватывает дыхание.       Он смотрит вниз, на их переплетённые пальцы. Субин медленно гладит его большим пальцем по костяшкам, будто успокаивая, и Бомгю чувствует, как внутри него расползается тепло, будто горячий чай в холодный день. В груди ноет непривычное, почти болезненное чувство.       — Я... я не знаю, что делать, — признаётся он, голос дрожит.       Субин чуть придвигается ближе, чтобы быть на уровне его глаз, и мягко улыбается:       — Ничего не нужно делать. Просто... будь здесь.       Бомгю секунду колеблется, а потом медленно скользит ближе, прижимаясь щекой к плечу Субина. Его волосы щекочут Субина под подбородком, но тот только крепче обнимает его за плечи, кутает пледом до подбородка и тихо выдыхает.       Тепло пледа, тепло друг друга, приглушённый свет лампы и редкие звуки ночного города за окном — всё это словно запечатывает их в маленьком коконе, где не нужно ничего говорить. Бомгю слышит, как ровно бьётся сердце Субина, и его собственное сердце постепенно замедляется в такт.       Ночь завершается тихо и почти трепетно. Субин засыпает с лёгкой улыбкой, впервые за долгое время чувствуя надежду, тихую уверенность в том, что его чувства наконец могут найти отклик. Он не спешит, не ждёт мгновенного ответа. Ему достаточно того, что Бомгю сейчас рядом, в его руках, под этим пледом, где мир кажется тише и безопаснее.       Бомгю не спит. Он слушает, как ровно дышит Субин, и думает о нём, о том, как тот всегда снова и снова собирает по кусочкам его разбитое сердце, как терпеливо остаётся рядом даже тогда, когда сам Бомгю не знает, заслуживает ли этого. Бомгю не привык быть осторожным с собственным сердцем. Обычно он слишком легко отдаёт его кому-то другому, тому, кто, скорее всего, снова разобьёт его на осколки и уйдёт.       Но в эту ночь Бомгю впервые задаётся вопросом: а что, если на этот раз попробовать дать его тому, кто никогда не пытался сломать, а наоборот всегда бережно склеивал?       И с этой мыслью, тяжёлой и светлой одновременно, он, наконец, закрывает глаза.