Полюби меня

Уилл нервничает. Это чувство было привычным для него раньше, когда он не обладал ни достаточной уверенностью в себе, ни осознанием того, кем на самом деле является. До того, как в его жизнь беспардонно вломился Джек Кроуфорд, до того, как в неё неотвратимо влился Ганнибал. Ганнибал изменил его, как бы сильно Уилл ни пытался это отрицать.  Податливый, обладающий эмпатией, Уилл всегда легко увлекался сильными личностями. Возможно, именно по этой причине они с Джеком проработали вместе так долго бок о бок, даже несмотря на все сложности, но… У Джека Кроуфорда не было никаких шансов в сравнении с Ганнибалом. Властный, притягательный, с немигающим тяжёлым взглядом, словно способным препарировать и вывернуть наизнанку. Изначально Ганнибал казался Уиллу похожим на огромную змею, медленно оборачивающуюся тяжёлыми кольцами вокруг беспомощной жертвы. Со временем всё больше напоминал хищного зверя, обнажающего частокол крупных клыков.  Уилл сжимает в пальцах вилку, медленно отрезая кусок мяса. Нежное, волокнистое, оно легко отделяется одним плавным движением, практически без усилий. Уилл прекрасно знает, кому принадлежит филе в его тарелке.  Он знает, как должен поступить, знает, о чём они договорились с Джеком Кроуфордом и Фредди Лаундс. Его ресницы на мгновение вздрагивают. Агент ФБР обязан ловить преступников, чтобы заставить их предстать перед лицом закона. Их отбирают специально, чтобы у самых опасных людей было как можно меньше шансов остаться на свободе и избежать последствий, и он… Уилл сглатывает, зная, как должен поступить. Он медленно кладёт кусок мяса, способный выступить в качестве свидетельства против Ганнибала в суде, в рот, прожёвывая его, и глотает. Он не должен был делать этого. Он не должен думать о том, что вкус кажется ошеломительно приятным. Он не… — Как тебе? — глубокий, бархатный голос Ганнибала заставляет что-то у него внутри сжаться. Низкие, слегка рокочущие нотки проскальзывают вдоль позвоночника мурашками. — Я сделал вкус мягче, но он всё равно может показаться… необычным.  Его мягкая усмешка, таящаяся в уголках губ, должна казаться Уиллу отвратительной и неестественной. Чесапикский потрошитель, жестокий убийца, каннибал, нарцисс и психопат — Ганнибал является практически физическим воплощением всего того, что Уилл должен ненавидеть и презирать. Должен… Уилл поджимает дрогнувшие губы. Он может сколько угодно напоминать себе о своём долге, о необходимости загонять себя в рамки нормальности и существовать в них, но всё это каждый раз разбивается об одну простую истину. Он влюблён в Ганнибала. И отрицать это попросту глупо.  В тяжёлое, давящее ощущение его присутствия, в гибкий нечеловеческий ум, в изучающий, препарирующий взгляд немигающих глаз. В то, как Ганнибал двигается, как говорит, как убивает. Эмпатия легко позволяет Уиллу быть другим человеком в большей степени, чем самим собой, но Ганнибал… Возможность быть его отражением больше напоминает зависимость. Может быть, именно это та причина, по которой он поступает вопреки тому, как должен. Может быть, Уиллу пора признаться самому себе в том, что у них с Ганнибалом гораздо больше общего и тёмного, чем кажется на первый взгляд. Может быть… — Уилл? — низкий голос Ганнибала кажется мягким. Обволакивающий, дурманящий, как аяуаска, он пробуждает внутри что-то сродни желанию исповедаться. — Ты в порядке? Уилл сжимает в пальцах вилку, медленно положив её на стол. Ему не нужно использовать эмпатию, чтобы услышать мерное движение маятника, чтобы почувствовать, как с каждым шагом он приближается к погосту всё сильнее и сильнее. Ганнибал может убить его за предательство. Он почти наверняка это сделает. Уилл сглатывает.  Он откладывал это решение так долго, что сейчас оно кажется неожиданно простым. Его любовь к Ганнибалу превосходит не только его чувство долга, но и инстинкт самосохранения. Уилл добровольно преподносит ему собственную голову, когда прикрывает дрогнувшие веки и хрипло, но отчетливо говорит: — Я не убивал Фредди Лаундс. Я обманул тебя, Ганнибал. Тишина, воцарившаяся после этих слов, кажется звенящей, но Уилл чувствует облегчение. Разумеется, Джек не простит подобной ошибки: Уилл только что предоставил возможность для побега самому опасному серийному убийце за чёрт знает сколько лет. Его глаза всё ещё закрыты, и Уилл слышит тихий звон приборов ещё более отчётливо. Ганнибал часто двигается беззвучно, плавно, как хищный зверь, но сейчас Уилл слышит скрежет отодвигаемого стула. Слышит неторопливые, размеренные шаги. Он не собирается сопротивляться, если таково будет желание Ганнибала, потому что признает за ним это право. Уилл лишь слегка откидывает голову, послушно обнажая шею и ожидая удара. Свернет ли Ганнибал ему шею? Разрежет ли горло? Может быть, он предпочтет сжать на его горле ладони, чтобы чувствовать, как содрогающееся тело медленно лишается жизни? Низ живота Уилла сладко сводит от возбуждения. Он едва слышно судорожно выдыхает, когда чувствует, как на его подбородке мягко, но уверенно сжимаются сильные пальцы. Уилл непроизвольно открывает глаза, глядя на Ганнибала снизу вверх: его величественная фигура нависает подобно Атланту, и Уилла мгновенно накрывает подавляющим, инстинктивным желанием подчинения.  Взгляд глубоких янтарных глаз изучающий, властный и сложный — работа Уилла буквально заключается в том, чтобы читать людей, но он никогда не мог прочитать Ганнибала полностью. Сейчас Уилл чувствует себя под этим взглядом беспомощным и покорным. — Ты так хорошо умеешь притворяться, — Ганнибал слегка склоняет голову к плечу. Плавный, слитный, этот жест выглядит хищно, словно у большой плотоядной птицы. Его большой палец медленно скользит по пухлой нижней губе Уилла, оглаживая и лаская. — Так умело прячешься ото всех. И совершенно не можешь спрятаться от меня, любовь моя. Кажется, у Уилла начинает кружиться голова. Его губы слегка приоткрываются в сбивчивом вздохе, и Ганнибал пользуется этим, чтобы неторопливо толкнуться пальцем в горячий, податливый рот, скользнув подушечкой по нежному вельветовому языку. Его голос грубеет, набирает приятное хриплое рокотание: — Ты был очевидным с самого начала, мой мальчик. Я слишком хорошо знаю тебя, чтобы обмануться невинным взглядом этих красивых глаз, хотя это и было невероятно заманчиво, стоит признать. Уилл плывёт. Он сжимает бёдра, пьянея от голоса Ганнибала: и без того невероятно соблазнительный, когда он звучит грубо… Ганнибал мог прямо сейчас вырывать сердце из его груди, и Уилл лишь сладко застонал бы в ответ. — Я хотел увидеть, как ты поступишь. Какое примешь решение, — взгляд Ганнибала жадный и чёрный. Он мечется от трепещущих, повлажневших ресниц Уилла на его рот, и от этого становится жарко и сладко. Ганнибал почти срывается на рычание: — И как будешь искупать вину.  Уилл не сразу осознает, что всхлипывает. Невнятный, порочный звук доносится до его ушей приглушенно, словно со стороны, и в вечерней полутьме потемневшие глаза Ганнибала кажутся бездонно-чёрными.  Мысль об искуплении кажется ему оглушающей. Жадной. Грязной. Уилл не медлит ни мгновение, прежде чем слабо сползти с стула прямо на пол, на колени. Это место, превозносящее Ганнибала, восхваляющее его, кажется Уиллу единственно верным сейчас. Ганнибал делает медленный шаг, плавно опускаясь на стул, на котором только что сидел Уилл, и небрежно разводя крепкие ноги. Господь милосердный. Грязно, грязно, грязно, грязно. Уилл сглатывает скопившуюся во рту слюну и с трудом унимает дрожь в кончиках пальцев, занимая место между этих роскошных ног. Ему приходится сжать между собой бедра в бессмысленной попытке приглушить ноющее чувство возбуждения, скручивающее низ живота. Величественный, возвышающийся над ним, взимающий искупление греха, Ганнибал кажется сакральной фигурой. Пронизывающая тело смесь благоговения и грязной жажды заставляет Уилла чувствовать себя грешником.  Он сглатывает ещё раз, медленно, осторожно положив ладони на крепкие бёдра. Роскошная гладкость дорогой ткани тёмно-серого, отливающего в синий костюма заставляет мурашки соскользнуть вдоль его позвоночника. Ганнибал всегда выглядит хорошо в костюме, но этот глубокий цвет тоже кажется Уиллу символическим. Он скользит ладонями выше, мягко ощупывая расслабленные мышцы. Немигающе, жадно наблюдающий за ним Ганнибал расстегивает пиджак одним небрежным движением, распахивая его полы и обнажая безупречно сидящую жилетку.  Уилл на мгновение заминается, не решаясь перейти последний рубикон. И без того глубокий, раздавшийся голос Ганнибала заставляет его дрогнуть и кажется особенно низким:  — Ты дразнишь меня, мой жестокий мальчик. Разве это не грубо с твоей стороны?  В бархатном тоне проскальзывает лёгкая, почти снисходительная насмешка, и от неё Уилла пробирает дрожь. Он издает невнятный сожалеющий звук, а затём всё-таки расстегивает классические брюки. Ганнибал не изменяет себе даже в этом — мелькнувшая ткань темного нижнего белья явно не уступает костюму в цене, но Уилл совершенно не может сосредоточиться на этой мысли. Его взгляд примагничивается к тому, что под бельём. Боже. Он ведь даже ещё не полностью твёрдый. В этом положении сложно понять, но даже так Уилл с уверенностью может сказать, что Ганнибал обладает внушительным достоинством во всех отношениях. Он невольно прикусывает нижнюю губу, а затем, не удержавшись, склоняет голову, чтобы прижаться к чужому члену губами прямо сквозь тонкую ткань белья. Ганнибал хрипло, рокочуще выдыхает, и от осознания своей власти у Уилла непременно закружилась бы голова, если бы он не был сейчас так одурманен. Будучи обладателем прекрасного обоняния, Уилл хорошо знал, как Ганнибал пахнет. Не только его головокружительный парфюм, но и естественный запах тела — глубокий и привлекательный. Но… Уилл невнятно всхлипывает, пьянея, и медленно ведёт языком по стремительно твердеющему под бельём стволу. Запах возбуждения Ганнибала, тяжелый, мускусный, кружит ему голову сильнее, чем что бы то ни было прежде. Он чувствует, как большая, тяжелая ладонь повелительно ложится ему на макушку, и мелко ёрзает, пытаясь подавить желание потереться о что-нибудь. — Вот так, мой мальчик, — обволакивающий голос Ганнибала тягуче переливается, словно густой мёд, но Уилл отчётливо слышит прячущуюся в нём жадную одержимость. Его пальцы вплетаются в мягкие тёмные кудри, слегка оттягивая их, и Уиллу кажется, что каждый волосок на его теле встаёт дыбом. Ганнибал хрипло выдыхает: — Уилл. — Ганнибал… — Уилл почти стонет, невнятно и сбивчиво, поднимая на него поплывший взгляд. Он с трудом формулирует слова, собирая расплывающиеся мысли и оставляя цепочку маленьких одержимых поцелуев по всей длине члена. — Позволь мне, пожалуйста… Ганнибал слегка приподнимает бёдра, позволяя приспустить белье и брюки, и Уилл давится собственным судорожным вдохом. Грэм никогда не комплексовал из-за размера — в конце концов, в нём было практически сто восемьдесят сантиметров роста, так что было бы странно, если бы он не мог похвастаться достоинством, но… Он действительно большой. Длинный, толстый, густо перевитый жгутами набухших пульсирующих вен, потемневший от прилившей к нему крови, с крупной, сочащейся смазкой головкой. Такой же безупречный, как и любая другая часть тела Ганнибала.  Грэм сглатывает мгновенно загустевшую слюну и касается дрогнувшими пальцами толстой головки. Вязкая, влажная смазка легко проскальзывает по его ладони, пока он медленно прокручивает ею по всей длине, до самого основания. У него длинные, чуткие пальцы с красиво очерченными фалангами, но они с трудом сходятся вокруг толстого ствола. Он сводит колени, сжимая между собой напряженные от возбуждения бёдра, и придерживает длинный, упруго качнувшийся член у основания, чтобы сомкнуть мягкие губы вокруг крупной головки. Уилл прикрывает дрогнувшие ресницы. Он скользит нежным языком вокруг головки, очерчивая её и привыкая к ощущению. Это совершенно не похоже на то, как он ласкал женщин прежде — горячая и упругая, головка члена кажется на языке вельветовой. В нём нет легкой сладости, но есть мускус, что-то тяжелое, немного вязкое. Грэм не сразу понимает, что не может оторваться, вбирая член глубже в жаркий услужливый рот. Вкус Ганнибала на языке вызывает странное дурманящее чувство, близкое к зависимости, и заставляет его невнятно застонать от удовольствия.  — Блять, детка, — хриплое, низкое ругательство, сорвавшееся с уст Ганнибала, вызывает сладкую судорожную дрожь. Лектер редко использует ругательства, безупречный в своих манерах, и когда его контроль всё же рушится, это напоминает святотатство. Уилл с трудом подавляет желание сжать себя прямо через брюки и поднимает поплывший взгляд снизу вверх. — Твой влажный, красивый рот. Мне хотелось занять его с нашей первой встречи.  Уилл скулит. Лишенный своей обычной строгости, Ганнибал выглядит возбужденным. Его зрачки расширены, и из-за этого глаза кажутся практически чёрными и невероятно подавляющими. Его скулы напряжены, а лоб расчерчивают несколько выбившихся из всегда безупречной прически прядей.  Господи. Поглощенный им, подчиненный, Уилл позволяет эмпатии охватить себя практически инстинктивно. Для него смотреть чужими глазами почти так же естественно, как дышать, но ещё никогда прежде он не мог полноценно взглянуть глазами Ганнибала. Сейчас это получается неожиданно просто. Он всё ещё чувствует во рту жар, приятное ощущение легкой стянутости в щеках, и, в то же время, слишком отчетливо видит себя со стороны. Личность Ганнибала накрывает его тяжёлой, подавляющей волной: Уилл чувствует его возбуждение, дикое, практически животное, его жажду обладать, его одержимость. Он видит своё лицо со стороны, и мысли Ганнибала кажутся настолько отчётливыми, что Уилл словно слышит каждое слово. Пухлые, мягкие, нежные губки, туго растянутые вокруг толстого ствола, которые будут выглядеть только лучше, если хорошо припухнут от усердной работы. Гладкие румяные щеки, пробуждающие внутри что-то дикое и грязное, подернутые поволокой синие глаза с длинными, слипшимися от слез ресницами. Сладкая мордашка, нуждающаяся в том, чтобы её хорошенько отымели в горячий услужливый рот до тех пор, пока в голове не останется ни одной связной мысли, и тугая, сочная задница с… Уилл выныривает из чужих мыслей с судорожным вздохом, непроизвольно выпуская член изо рта. Его лицо полыхает. Конечно, он чувствовал влечение со стороны Ганнибала — напряжение между ними уже давно было очевидным, и никакое глубокое отрицание не спасало Уилла от жаркого, буквально пожирающего взгляда, который Ганнибал изредка себе позволял. Но предполагать и вдруг ощутить на себе всю мощь чужого желания… Член Уилла пульсирует и ноет, зажатый между подрагивающими от напряжения бёдрами, и он не может удержаться, когда всё же тянется к нему одной рукой и сладко сжимает себя прямо сквозь одежду, прерывисто всхлипнув. — Ты используешь запрещенные приёмы, мой хитрый мальчик, — несмотря на возбуждение, Ганнибал практически мурлыкает, обволакивая его бархатным звучанием своего голоса. Он сжимает подбородок Уилла в пальцах, вынуждая поднять голову, и мягкие нотки в его низком голосе становятся опасными. — Разве я позволял тебе залезать в мою голову, Уилл? Грэм роняет уязвимый, дрожащий от возбуждения звук, и почти срывается на невнятное бормотание: — Н-нет, я…  Ганнибал проскальзывает ему в рот большим пальцем, вынуждая осечься на полуслове, и властно, хрипло бросает, не оставляя места для неповиновения: — Открой рот. Уилл распахивает его до того, как сам осознает это. Подчиняясь полыхающему взгляду Ганнибала, он услужливо вываливает розовый мягкий язык и слегка опускает ресницы. Низ живота сладко сжимает от возбуждающего предвкушения. Ганнибал ухмыляется самыми уголками губ каким-то абсолютно хищным жестом и обхватывает его большой ладонью за затылок. Горячий, дрогнувший от возбуждения член удобно ложится на подставленный язык, и Ганнибал низко тянет: — Хороший мальчик.  Уилл судорожно сглатывает, жмурясь. Толстый и пульсирующий член толкается в его горло медленно, но плавно, одним слитным движением. Подсознательно он ожидает, что его сожмёт рефлексом, отторгающим непривычное проникновение, но… Тугое и влажное, податливое горло послушно растягивается. Уилл невольно смаргивает выступившие слёзы, чувствуя, как Ганнибал словно ошеломленно замирает. Он ждёт буквально несколько секунд, а затем, хрипло, низко зарычав от возбуждения, толкается глубже: — Блять. Чувство растянутости кажется ошеломительным и Уилл невнятно всхлипывает, судорожно слабо сглотнув. Член у него во рту по самое основание, на всю длину, и это гораздо более приятное ощущение, чем он мог бы ожидать. Явно наслаждаясь его мелкой дрожью и всхлипами, Ганнибал медленно, словно неохотно выходит, позволяя Уиллу сделать судорожный вдох, а затем снова толкается внутрь. И ещё. И ещё.  Уилл жмурится, чувствуя, как полыхают уши — эти влажные, пошлые хлюпающие звуки ему знакомы, но он никогда не думал, что однажды будет издавать их сам. Его губы приятно ноют, опухнув и ритмично проезжаясь по влажному от слюны, горячему члену, а ресницы слипаются от непроизвольно скапливающихся на каждый глубокий толчок слёз. Жарко. Мокро. Пошло. Грэм сжимает губы потуже и расслабляет горло, заставив Ганнибала снова хрипло выругаться. Он пытается не думать об этом, но… В этом есть что-то сладко, приятно унизительное. В большой руке Ганнибала, властно лежащей у него на макушке, в его собственной пошлой позе на коленях, в том, как послушно он сейчас сосёт большой, вкусный член. Уилл прежде не задумывался о разделении власти между партнерами в сексе. Может быть, дело было в том, что ведущую роль всегда занимал он, как мужчина, может, в том, что Ганнибал в принципе был гораздо более доминантным. Но это ощущение… подчинения, желание ублажить своего мужчину цепляет его неожиданно сильно. Уилл краснеет чуть сильнее от мысли о том, что позволит Ганнибалу зайти гораздо дальше, стоит тому лишь пожелать. Он чувствует, как упругая, горячая плоть у него на языке начинает пульсировать чуть чаще, наливаясь жаром. Это ощущение непривычное, но возбуждающее — Уилл послушно сжимает губы потуже и ускоряет движения головой. Ганнибал рычит. Этот звук низкий и горячий, полный удовольствия и заставляющий Уилла сладко задрожать. Он хорошо чувствует, что в Ганнибале проскальзывает что-то дикое, когда он возбуждён, и сейчас оно словно становится особенно сильным: приблизившись к краю, Лектер бесцеремонно надавливает большой ладонью ему на макушку, вынуждая взять член полностью. Уилл чувствует упругую, ритмичную пульсацию, чувствует, как что-то вязкое и горячее соскальзывает глубоко в его горло, но из-за положения не может даже попробовать семя Ганнибала на вкус. Эта мысль отзывается внутри неожиданным чувством сожаления.  Только удостоверившись в том, что он проглотил все, до последней капли, Ганнибал смягчает давление своей ладони, позволяя Уиллу выпустить смягчающийся толстый член изо рта и сбивчиво, судорожно вдохнуть.  Это возбуждающе. Всё внизу ноет, сладко тянет и пульсирует от желания, кажется, ещё немного и Уилл начнет тереться обо что угодно, как нуждающийся щенок. Звук, сорвавшийся с его губ, звучит умоляюще и жалобно: — Г-ганнибал… — Какая нуждающаяся крошка, — Ганнибал ласково оглаживает его щеку большим пальцем, стирая невольно выступившие слёзы, и Уилл подаётся к его прикосновению так же податливо, как цветок подаётся к солнцу. — Ты так сильно возбудился, пока искупал свою вину, мой мальчик? — Ганнибал, пожалуйста… ах! — Уилл давится ошеломленным вдохом, когда Ганнибал вдруг с неожиданной легкостью подхватывает его с пола за талию. Ему хватает нескольких движений, чтобы поднять его и ловко перехватить под бедра, вынуждая скрестить ноги на талии и судорожно схватиться за чужие плечи. Уилл невнятно стонет: — Боже, Ганнибал… Уилл знает, что обычно это поза предполагает усилия с обеих сторон, но в его на мгновение напрягшихся мышцах нет никакой нужды — большие ладони под его бёдрами полностью держат на себе весь вес. Его пробирает крупной дрожью. Ганнибал действительно… действительно значительно сильнее, чем он. Конечно, Уилл предполагал это изначально — в конце-концов, Ганнибал физически выше и крупнее — но какая-то его часть всё же полагалась на профессиональную подготовку агента ФБР. Уилл прекрасно отдает себе отчёт, что не смог бы поднять взрослого мужчину с пола с такой легкостью, и это осознание словно вплавляется в его кости. Уилл чувствует себя послушным, податливым и беспомощным. Хватка его сжавшихся пальцев смягчается, ладони нежно скользят по крепким широким плечам и обвивают Ганнибала за шею. Расслабленное, нежное тело мягко изгибается в талии, прижимаясь и соблазнительно ластясь. Уилл расслабляет ноги, позволяя себе полностью обмякнуть в чужих руках. Ганнибал держит его с той же легкостью, и это ощущение отдаётся внутри сладким восторгом. — Тебе действительно нравится, когда с тобой обращаются грубо, мой мальчик, — горячее дыхание Ганнибала мажет по его щеке, и их губы наконец соприкасаются. Лектер целуется так же властно, как говорит и как смотрит, уверенно, горячо и жадно. Они так близко, что Уилл чувствует всё давление тяжелого чужого сознания, чувствует жажду поглотить, которая переполняет Ганнибала полностью, и она делает его слабым. — Чёрт. Ганнибал делает шаг вперёд, все ещё удерживая его на весу, и перехватывает одной рукой, чтобы второй небрежно смахнуть со стола посуду вместе с едой. Уилл ахает, чувствуя, как его опускают прямо на столешницу: — Ганнибал! Как же… Ты ведь столько времени потратил, чтобы… — он давится словами, чувствительно заломив брови и непроизвольно сведя дрогнувшие колени. Горячая, большая ладонь Ганнибала ложится ему на промежность, властно оглаживая. Его большой палец чувствительно потирает нежное место прямо сквозь шов брюк, и из-за этого член Уилла вздрагивает, болезненно упираясь в ширинку. Грэм кусает нижнюю губу и непроизвольно отворачивает голову, застонав: — Ах… Второй ладонью Ганнибал оглаживает его ногу, удобно устроившуюся на широком плече, от бедра и вниз, до небрежно задравшихся брюк, обнаживших щиколотку. Не сводя с него жадного, немигающего взгляда, Ганнибал прикусывает местечко рядом с выступающей косточкой и скользит по следу укуса горячим языком, почти промурлыкав: — Прямо передо мной сейчас самое вкусное блюдо, Уилл. Как я могу отвлекаться, когда его нужно так хорошо… приготовить? От очевидного контекста в его словах щеки Уилла сладко горячеют. Прикосновение внизу ощущается жарко и неприлично: Ганнибал дразняще сжимает его член, заставляя чувствительно заметаться, но гораздо больше внимания он уделяет тому, что ниже. Непривычное, слегка ноющее чувство в промежности заставляет колени Уилла задрожать. Он плохо представляет, какого это — ощутить что-то у себя внутри, но это желание с каждым прикосновением Ганнибала ощущается всё отчётливее и отчётливее. От прошивающего тело, горячечного жара становится тяжело дышать, и Уилл преодолевает сковывающую его лёгкую неловкость, потянувшись дрожащими пальцами к пуговицам на рубашке. Он расстегивает их медленно, одну за одной, не в силах отвлечься от того, как обещающе Ганнибал ощупывает его бедра и задницу, от его присутствия, от возбуждения, и не сразу замечает примагнитившийся к движению его пальцев взгляд. Змеящийся вслед за постепенно расходящимися полами, взгляд Ганнибала кажется тяжелым и горячим. Уилл наконец может вдохнуть полной грудью, когда его рубашка оказывается расстегнута, но из-за чужого взгляда снова становится жарко. И сладко. Уилл чувствует, как под ним его соски чувствительно затвердевают, и это заставляет его раскраснеться, с трудом подавляя желание прикрыть грудь. Он мужчина, и в том, что его торс обнажен, не должно быть ничего странного, ничего настолько же интимного, как у женщины. Но то, как Ганнибал смотрит… Уилл запоздало понимает своих смущенно прикрывавшихся партнёрш. — Какое соблазнительное зрелище, любовь моя, — слегка грубая, большая ладонь Ганнибала ощущается невероятно при прикосновении кожи к коже. Он ведёт сразу обеими ладонями по животу вверх, очерчивая пальцами мягкие линии напрягшегося пресса, вздымающиеся дуги очерчивающих грудную клетку ребёр.  Мурашки соскальзывают по позвоночнику Уилла крупной предвкушающей волной, а с губ слетает непроизвольный, сладкий и уязвимый звук, когда ладони Ганнибала сжимают его грудь. Мягкая, но упругая, достаточно накачанная, она оказывается неожиданно чувствительной в ловких сильных пальцах. Ганнибал массирует её, проминая, слегка приподнимает, и Уилл невольно сводит лопатки, заломив брови и застонав. Он никогда бы не подумал, что ласки груди могут быть настолько чувствительными. Из-за их положения Ганнибалу приходится податься немного вперёд, и теперь их бёдра прижимаются друг к другу. Уилл чувствует, что Ганнибал снова возбужден — толстый, горячий член бесцеремонно прижимается к его промежности, трётся сквозь брюки, и это ощущение заставляет его изгибаться сильнее, подставляясь и изнывая от жажды. — Мой чувствительный, нежный мальчик, — Ганнибал наклоняется, жарко смыкая клыки на его шее и оставляя несколько порывистых, страстных следов. Он прикусывает покрасневший краешек выглядывающего из-под разметавшихся кудрей ушка и дразняще сжимает в пальцах соски, слегка их оттягивая. — Так красиво реагируешь на мои ласки. Мысль о том, что кто-то ещё видел, как ты разрушаешься от удовольствия, сводит меня с ума.  На последней фразе он почти срывается на рычание, и Уилл всхлипывает, сжимая его плечи в дрожащих пальцах. Он чувствует, что ещё немного, и он просто позорно кончит в штаны, как подросток, впервые попробовавший школьный петтинг. Пьяный от возбуждения, заласканный, он сбивчиво выдыхает Ганнибалу на ухо: — С-стой, пожалуйста… Если ты не прекратишь, я.. Ганнибал, пожалуйста-ах! Лектер роняет короткий, хриплый смешок, и это звук, который ему обычно несвойственен. Он слегка смещается, опуская голову, и Уилл ошеломленно распахивает глаза, чувствуя, как крупные клыки нежно смыкаются вокруг его соска, чувствительно оттягивая, а затем их сменяет горячий, влажный рот.  Это приятное, немного тянущее чувство словно становится последней каплей. Уилл жалобно хныкает, сводя задрожавшие колени, жмурится и кончает, непроизвольно толкнувшись бёдрами в воздух. Он подрагивает, прикрывая нижнюю часть горящего лица тыльной стороной ладони, и невнятно ругается: — Б-блять. Чёрт возьми, Ганнибал. Негромкий смех Ганнибала мягко соскальзывает ниже вслед за цепочкой нежных поцелуев по поджавшемуся гладкому животу. Лектер ловко расстегивает его ремень и брюки, стягивая их вместе с бельём, и Уилл с трудом подавляет желание смущенно сжаться. Внизу горячо, мокро и сладко, и то, как Ганнибал опускает голову между его бёдрами, устраивая подрагивающие после оргазма ноги у себя на плечах, совершенно не делает ситуацию проще. Уилл не успевает даже ничего сказать, подавившись судорожным вдохом, когда по его чувствительному, смягчившемуся члену скользит горячий язык. Сам по себе вид между его ног ошеломителен. Ганнибал Лектер в своём строгом, до нечестного соблазнительном классическом костюме, его влажный язык и неожиданно умелый, горячий рот… Уилл сжимает его голову между коленями, извиваясь и дрожа, пока Ганнибал неторопливо собирает следы его семени языком, не оставляя ни одной капли.  — Тебе не нужно было… — Уилл кусает нижнюю губу от возбуждения, щекочущего низ живота, и только ойкает, когда Ганнибал вдруг подтягивает его к себе за бёдра, вынуждая приподнять их повыше. Большие ладони властно сжимают их, фиксируя и разводя, и Уилл распахивает глаза от неожиданной догадки. Его голос срывается: — С-стой, стой! Ганнибал! О, б-боже!  Горячий язык бесстыдно скользит по всей его промежности, гибкий, сильный и мокрый, вылизывая нежную кожу широкими упругими мазками. Ганнибал делает несколько размашистых движений языка, а затем мягко, плавно толкается в сжавшуюся девственную дырку. Уилл всхлипывает, закрывая руками горящее лицо. Из-за позы он практически сложен пополам и полностью открыт, и это словно делает и без того постыдную ласку ещё более развратной. Даже в самых смелых своих сексуальных фантазиях он никогда не думал о чём-то подобном, тем более со стороны Ганнибала. Это ощущается странно и дико приятно одновременно. Ему непривычно чувство проникновения, и мягкость, упругая влажность языка, несравнимая ни с чем другим, заставляет пальчики у него на ногах поджиматься от удовольствия. Ритмичные, упругие толчки языка дразнят и возбуждают — кажется, будто с каждым из них Уилл начинает изнывать всё больше, нуждаясь в чём-то, о чём раньше даже не задумывался. Он сам не замечает, как среди тихих, смущенных стонов, то и дело срывающихся с губ, начинают проскальзывать невнятные мольбы: — Ганнибал, ах… пожалуйста…. Боже, м-м-м… Горячий тихий смешок, скользнувший по влажной от слюны, чувствительной коже, заставляет Уилла покрыться мурашками. Ганнибал ласково прикусывает его за ягодицу — недостаточно сильно, чтобы прокусить нежную кожу, но достаточно, чтобы оставить красивый полукруг от острых клыков — и низко, хрипло тянет: — Ты так красиво раскрываешься, мой мальчик. Я хочу посмотреть, как хорошо ты будешь принимать мои пальцы, детка. Уилл давится стоном. Ганнибал с ним нежен, и эта убийственная нежность становится лишь ещё более контрастной на фоне его силы, его звериной жестокости. Он чувствует, как Ганнибал оглаживает его пульсирующую дырку подушечкой пальца, лаская и дразня, а потом плавно, но властно проталкивает её глубже. Уилл непроизвольно закусывает губу, слабо мотнув головой и затрепетав ресницами. У Ганнибала большие руки, с длинными, сильными пальцами и красивыми крупными фалангами. Грэм отчётливо ощущает каждую из них, когда палец медленно входит в него по самое основание.  Изначально непривычное, чувство растянутости плавит живот сладко и горячо. Это… приятно. Боже, это очень, очень приятно. По его бедрам проскальзывают сладкие судороги, а живот поджимается. Словно дразнясь, Ганнибал сжимает его бедро чуть выше колена, надавливая на чувствительную, нежную внутреннюю сторону, и начинает мягко двигать пальцем, толкаясь в тугую горячую глубину. — Ты словно создан для этого, — густой и тягучий, его голос обволакивает и гипнотизирует. Уиллу не нужно использовать эмпатию, чтобы почувствовать, как жадно Ганнибал наблюдает за ним, за его послушно глотающей пальцы дыркой, как с каждым мгновением ему становится всё сложнее и сложнее сдерживаться. Господи. — Послушная, тугая, мокрая дырка. Не использовать её было бы настоящим упущением, правда, детка? Уилл дрожит. Ганнибал говорит грязно и беззастенчиво, легко разрушив свой безупречно интеллигентный, холодный образ, и умело трахает его уже несколькими пальцами, растягивая и подготавливая для себя горячую мокрую дырку.  Это грязно. И дико горячо. Ганнибал позволяет ему снова опустить дрожащие от напряжения бедра на столешницу и выпрямляется. Сочетание из его горячего взгляда, безупречно строгого костюма и тихих, пошлых влажных звуков заставляет кружиться голову. Уилл плавится в его руках и слабо извивается, приподнимая бёдра и машинально пытаясь насадиться глубже. Его бёдра плавно покачиваются, грудь часто вздымается, а вновь затвердевший член сладко ноет от желания. Словно дразнясь, Ганнибал нарочно избегает набухшей от возбуждения простаты, и с каждым толчком уже трёх его пальцев Уилл чувствует себя ещё более нуждающимся. — Перестань дразнить меня, — Уилл стонет, глядя на Ганнибала мутными глазами и слабо скользя пальцами по столешнице. Он запрокидывает голову, содрогаясь, когда Лектер дразняще массирует подушечками его простату, и жалобно всхлипывает: — Ты невыносим, Ганнибал… — И тебе это нравится, мой мальчик, — Ганнибал усмехается, приподняв в ухмылке самые уголки губ, и медленно скользит взглядом по всему его телу. Горячий, обещающий, он оглаживает судорожно вздымающуюся грудь, поджавшийся живот и подрагивающие бёдра. Уилл чувствует его любование легко и отчётливо, и это смущает. Он пытается прикрыть покрасневшее лицо ладонью, и Ганнибал мурлычет: — Не прячься от меня, Уилл. Ты ведь хочешь больше, верно? Уилл сглатывает, невольно опустив взгляд между своих разведённых ног. Ему нравятся движения пальцев Ганнибала внутри, медленные, дразнящиеся толчки, чередующиеся с глубокими, чуть более грубыми. Сладкое удовольствие внизу такое дразнящее, что ему кажется, будто он может кончить только от этого. Почувствовать внутри что-то больше… Он кусает нижнюю губу, дрогнув ресницами. Ганнибал большой сам по себе. Его член длинный и толстый, гораздо крупнее пальцев, и разве… разве он вообще сможет поместиться… разве… — Ты так сжимаешься, — Ганнибал разводит пальцы, растягивая нежные, сжавшиеся стенки, и слегка склоняет голову к плечу коротким хищным жестом. — Я сказал что-то, что тебе понравилось, мой мальчик? Уилл непроизвольно сбивчиво вдыхает. Ганнибал действительно становится невыносимо дразнящим, когда возбужден, словно получая удовольствие от его краснеющих щек и ушей. Впрочем… Уилл смущенно опускает взгляд, прекрасно чувствуя, что это и в самом деле так. Ганнибалу нравится смущать его. Нравится разрушать, заставляя содрогаться от удовольствия и жалобно всхлипывать, нравится наблюдать, как податливо Уилл подставляется, как разводит ноги, как… Уилл с трудом подавляет эмпатию, не позволяя себе провалиться в грязные мысли Ганнибала глубже. Его лицо снова полыхает, но он всё же приподнимается на локтях, отрывисто бросив: — Просто разденься уже. — Нетерпеливо, мой мальчик, — Ганнибал слегка приподнимает брови в насмешливом жесте, но правда неохотно вынимает пальцы. Уилл невольно сводит колени, чувствуя внизу неприятную, тянущую пустоту. Мысль о том, что он нуждается в чём-то внутри, смущающая и сладкая. — Ты так хочешь мой член? Уилл замирает, раскрасневшись окончательно. Даже разговаривая грязно, до этого Ганнибал не звучал так прямо, не предлагал… такое. Словно желание, которое он взял под контроль, снова начинает просачиваться наружу. Ганнибал раздевается сноровисто и быстро, легко расправляясь с чередой пуговиц сначала на жилетке, а потом и на строгой накрахмаленной рубашке. Он нетерпелив, каким бы насмешливым не казался, и это ощущение приятно. Уилл непроизвольно судорожно сглатывает, позабыв о всех своих посторонних мыслях, когда Ганнибал небрежно поводит широкими плечами, обнажая торс. Господи. Он сложен, как бог. Не греческий, с которыми принято сравнивать выдающихся атлетов, но более древний, более… дикий. В Ганнибале есть что-то первобытное, почти животное, близкое к первородным богам, и Уилл не в первый раз ассоциирует его с богом, но сейчас в этом совершенно нет воцерковленности. Могучие плечи, широкая грудь, рельефный, словно вырезанный из камня торс. Прямые, жесткие серебристые волосы, соскальзывающие дорожкой от живота ниже, к паху, и покрывающие размеренно, хищно вздымающуюся грудь. Они больше напоминают звериную шерсть, и из-за этого Ганнибал ощущается только более… диким. У Уилла дрожат колени. Ганнибал небрежно сбрасывает остатки костюма, оставаясь полностью обнаженным и совершенно не стесняясь своей наготы. Это горячо. Ганнибал Лектер, привлекательный в своих строгих костюмах до безумия, без них только более соблазнителен. Это просто нечестно. На мгновение Уиллу кажется, что он снова слышит размеренные движения закачавшегося маятника. Он часто опирается даже не на интуицию, а на инстинкты, чтобы подстроиться под чужой замысел, но сейчас словно всё его существо переключается на них полностью. Это просто секс. Пускай это его первый раз в принимающей роли, с мужчиной, пускай это Ганнибал, любовь к которому перечеркнула не только его убеждения, но и инстинкт самосохранения, но… Уилл почти не контролирует себя, когда ёрзает, переворачиваясь на живот. Чувство опасности проскальзывает вдоль его позвоночника и сжимает живот сладкой судорогой. У него за спиной стоит высший хищник, выбравший своей жертвой самую сложную и самую опасную добычу. Стряхнувший сейчас свой лоск и мнимую безопасность, жестокий, сильный и возбуждённый. Грэм чувствует его горячий взгляд и слышит неестественную, давящую тишину — Ганнибал, замерший, словно зверь перед прыжком, не издает ни одного лишнего звука. Это будит внутри него что-то неконтролируемое, что-то неестественное для его природы, как мужчины. Тело словно двигается само по себе, против его воли, принимая покорную, подчиненную позу: Уилл прогибается в талии, вскидывая округлые бёдра и разводя ноги чуть шире, и беззащитно подставляет спину и шею. Хорошо разработанная и податливая, его дырка пульсирует от возбуждения и предвкушающе сжимается. Его лицо приятно горит. Дурманящее, сладкое чувство уязвимости заставляет его трепетать в ожидании, подрагивая. Уилл невольно смущенно думает о том, как ему нравится подчиняться Ганнибалу, как покорно реагирует его собственное тело. — Чёрт, — Ганнибал негромко хрипло ругается, и в его голосе проскальзывают низкие, рычащие нотки. Уилл подрагивает, чувствуя, как его сгребают за талию двумя большими, горячими ладонями. — Ты соблазняешь меня так неприкрыто, любовь моя, что не оставляешь и шанса. Твёрдые, сильные пальцы надавливают на беззащитный изгиб поясницы и напряженный от возбуждения живот, а к запульсировавшей дырке прижимается горячая, крупная головка, влажная от смазки. Уилл сбивчиво сглатывает, непроизвольно оглянувшись, и тут же округляет губы в ошеломлённом стоне. Словно лишившись способности сдерживаться, Ганнибал толкается внутрь практически сразу, хрипло зарычав. Он большой. И, конечно, у Уилла уже были все возможности, чтобы удостовериться в его внушительном размере, но это ощущается совершенно иначе, когда член Ганнибала внутри. Горячий, пульсирующий, толстый. Чувство растянутости внизу и в животе кажется ошеломительным. Уилл не в состоянии даже контролировать невнятные, задушенные звуки, срывающиеся с губ, сладкие и постыдные, больше напоминающие хныканье. Он чувствует, как Ганнибал массирует его поясницу большими пальцами, облегчая непривычное ноющее ощущение, как нависает со спины со всем своим жаром и весом, беззастенчиво вжимая его в столешницу. Его дыхание мажет по обнаженной шее и полыхающим ушам, а горячий шепот заставляет Уилла всхлипнуть: — Ты головокружительно тугой внизу, Уилл. Горячая, мокрая, узкая дырка, так сжимаешь меня, словно хочешь выдоить до капли. Кажется, я больше никогда не смогу отказаться от этого, мой мальчик. Невыносимо. Пошлые, грязные слова Ганнибала словно ввинчиваются в голову, заставляя Уилла дрожать и заливаться краской, и он непроизвольно сдавленно выдыхает в ответ: — Дело не в том, что я т-тугой, это ты огромный! Т-так много, Ганнибал, я чувствую себя таким растянутым… Он обрывается, почувствовав, как член Ганнибала внутри дёрнулся. Лектер мягко покачивает бёдрами, постепенно проталкиваясь всё глубже и глубже, и совершенно не оставляя Уиллу времени на то, чтобы отдышаться. — Ты заставляешь меня жаждать таких грешных вещей, — горячий язык размашисто лижет по его загривку перед тем, как на нем смыкаются крупные клыки. Ганнибал оставляет на нём несколько укусов, словно желая пометить, впечатать свой след в беззащитную кожу, но Уилл не может избавиться от ощущения, что его по-звериному прихватывают за холку. — Брать тебя снова и снова, не позволяя больше слезть с моего члена. Заполнить так хорошо, чтобы в твоём животе больше не осталось пустого места. Уилл всхлипывает. Он чувствует, как крепкие бёдра Ганнибала прижимаются к его заднице с очередным нетерпеливым толчком, вгоняя член до самого основания. Его дырочка приятно ноет, растянувшись до предела, и сжимается, а ноги пробирает крупная, судорожная дрожь.  — Вот так лучше, правда, любовь моя? — Ганнибал усмехается, поцеловав его сначала в напряженное плечо, потом в шею и в раскрасневшуюся, влажную щеку. Он смещает одну из ладоней, надавливая на низ поджавшегося живота, и Уилл сдавленно, высоко стонет. От распирающего, переполняющего чувства внутри у него на мгновение темнеет перед глазами. — Когда я наконец полностью внутри тебя. Лектер не двигается, позволяя ему привыкнуть, но это ощущается издевательски. Горячая пульсация внутри, крепкая хватка больших ладоней, обжигающая цепочка укусов, вуалью легшая на плечи и загривок — всё это заставляет Уилла изнывать и нуждаться в большем. Он хочет кончить и хочет сделать это от того, как хорошо его отымеет большой, толстый член… Его уши снова краснеют. — Ганнибал, — Уилл умоляюще выдыхает, оборачиваясь через плечо и оглядываясь. Он непроизвольно мелко ёрзает, извиваясь и пытаясь подавить постыдное желание, но смотреть со стороны, как его талия податливо прогибается, а попка прижимается к крепким бёдрам ближе…. Он снова отворачивается, опустив покрасневшее лицо, и повторяется: — Ганнибал… — Ты чего-то хочешь, мой мальчик? — Ганнибал вновь прижимается к нему вплотную, сжав в сильных пальцах подбородок, чтобы заставить приподнять голову и повернуть её. Он нежно целует его в уголок губ, но звучит невероятно дразняще: — Достаточно будет просто попросить, и я дам тебе всё, что ты захочешь, Уилл. Уилл глотает всхлип.  Ганнибал издевается над ним, и это очевидно. Наверняка он лучше всего понимает, насколько ему сейчас стыдно и сладко — в конце концов, именно Ганнибал составлял его психологический портрет, долго и внимательно наблюдая со стороны. Ганнибал знает про его недоверчивость и закрытость, знает о потребности в одобрении, в… подчинении. И сейчас, в этой заведомо принимающей позиции, подавленному, насаженному до основания на член, нуждающемуся, просить о большем… Всё внутри Уилла переворачивается. Ему кажется, будто он может кончить прямо так, даже не коснувшись себя, от одного своего положения. Он сжимается так туго, что Ганнибал хрипло коротко стонет и упирается лбом ему в плечо, выругавшись: — Блять. Уилл кусает нижнюю губу. Его грудь прижимается к холодной столешнице, потираясь о гладкий лак чувствительными, набухшими от возбуждения сосками, а рука скользит вниз, накрывая большую ладонь Ганнибала у него на животе подрагивающими пальцами. Свой собственный умоляющий шепот кажется Уиллу оглушительным: — Двигайся… пожалуйста, Ганнибал. Я хочу, чтобы ты… о-отымел меня, — от собственных слов его пробирает мелкой дрожью, а возбуждённый член вздрагивает, сочась смазкой. Никогда прежде Уилл не мог бы подумать, что будет умолять о подобном другого мужчину. Он жмурится, невольно покачивая бёдрами, чтобы почувствовать, как член Ганнибала двигается внутри — на каждый толчок его живот сжимает сладкое, порочное чувство удовольствия. Оно словно развязывает ему язык, и Уилл снова оборачивается, прижавшись к столешнице щекой и умоляюще заломив брови: — Пожалуйста, разрушь меня.  Чёрные от возбуждения, неотрывно наблюдающие за ним глаза Ганнибала опасно вспыхивают. Растрепанный и возбуждённый, он кажется диким и жаждущим, будто мольбы Уилла уничтожили последние остатки его терпения, и когда их взгляды пересекаются, Ганнибал хрипло выдыхает: — Ты сам попросил меня об этом, Уилл. Не оставляя ему никакой возможности ответить, Ганнибал отводит бедра, практически полностью выскальзывавая из тугой горячей дырочки, и заносит свою большую ладонь. Он толкается внутрь сильно и властно, проезжаясь головкой по чувствительной простате, и одновременно с этим опускает ладонь на сочную попку с тяжелым, обжигающим шлепком, оставившим откровенный отпечаток. Уилл практически взвизгивает, широко распахнув глаза, и тут же ошеломлённо закрывает свой рот ладонью. Он правда… взвизгнул? Издал этот высокий, постыдный звук просто из-за того, что Ганнибал шлепнул его, когда грубо толкнулся внутрь? Его лицо алеет, и горящая кожа на заднице совершенно не способствует ослаблению этого жара. Уилл кусает пальцы, твёрдо вознамерившись больше никогда не издавать ничего настолько же постыдного, но только давится воздухом, когда Ганнибал заводит обе его руки за спину, сжимая запястья в одной ладони. — Г-ганнибал, стой… ах! — Уилл всхлипывает. Используя его запястья как рычаг, Ганнибал насаживает его на член властно и ритмично, пока второй рукой шлёпает снова, и снова, и снова. В этом постыдном положении он совершенно не может контролировать все эти маленькие, унизительно сладкие звуки, срывающиеся с губ, и от этого становится жарко и сладко. — Ганнибал! Быстрые, безжалостные толчки толстого члена выбивают из головы все связные мысли и заставляют пальчики у него на ногах поджиматься от удовольствия. Это удовольствие невозможно сравнить с тем, когда ты толкаешься во что-то сам — Уиллу кажется, будто от возбуждения искрится каждое нервное окончание в его теле. Он стонет. Он содрогается. Он двигает бёдрами, чтобы насадиться глубже, получить больше. Уилл правда не думает, что после этого сможет вернуться к сексу, которым занимался раньше. Что сможет получить удовольствие, ублажая женщину. Уилл доходит до пика постыдно быстро — ещё нескольких движений бёдрами оказываются достаточными, чтобы всё его тело дугой заломило в удовольствии. Он закатывает глаза, отчаянно застонав, и чувствует, как его член, зажатый между грубой столешницей и плоским животом, пульсирует, извергаясь. Его ноги дрожат, а плечи сжимает напряжением — Ганнибал наконец разжимает пальцы, позволяя ему расслабить руки и обессилено прижаться к столешнице. В голове сладко, приятно пусто, а дырка, хорошо насаженная на член, пульсирует и сжимается. Ганнибал всё ещё возбужден — твёрдый, горячий внутри — и Уилл уже собирается было снова опуститься на колени, чтобы взять его в рот, но… Он только осоловело моргает, когда Ганнибал выходит из него, чтобы ловко, одним движением перевернуть на спину, а затем подхватить под бёдра, поднимая на руки. Даже несмотря на то, что он уже держал его так, несмотря на то, что Уилл только что кончил, он всё равно вздрагивает от возбуждения. В выносливой, животной силе Ганнибала есть что-то невероятно магнетическое.  Уилл вздрагивает, непроизвольно изогнувшись в спине, когда чувствует, что Ганнибал сжимает его бёдра и плавно, медленно насаживает на член снова: прямо так, удерживая на весу. Сразу после оргазма всё внутри кажется невероятно чувствительным, и Уилл всхлипывает, утыкаясь лицом в надёжное, широкое плечо: — С-стой, ах… хотя бы п-поставь меня на пол, Ганнибал… — Разве это так необходимо, мой мальчик? — Ганнибал тихо хмыкает, поцеловав его куда-то в висок, и, господи, боже, с вымораживающей легкостью приподнимает снова, так, словно Уилл весит не больше игрушки. Он хрипло, тихо рычит: — Сожмись для меня ещё, детка. Выдои мой член хорошо. Это грязно. И невероятно, невероятно чувствительно. Кажется, будто в этой позе Ганнибал проникает ещё глубже, заставляя Уилла содрогаться и всхлипывать на каждое движение сильных бёдер, и, словно этого мало, он уверенно шагает вперёд, в сторону спальни. Ганнибал беззастенчиво выносит его сначала в коридор, а затем поднимается наверх, не выходя из тугой горячей дырки. Уилл сжимает его за плечи дрожащими пальцами и изо всех сил кусает губы, чтобы не заскулить.  Из-за положения они прижаты так близко друг к другу, что Уилл непроизвольно трется о крепкую грудь Ганнибала затвердевшими сосками, а о его напряженный пресс смягчившимся, всё ещё невероятно чувствительным членом.  В том, как Ганнибал несет его в своё логово, чтобы заполнить, есть что-то первобытное, разрушающее, заставляющее Уилла чувствовать себя ещё более подчиненным, ещё более принадлежащим своему мужчине. Он всхлипывает, чувствуя под обнаженной спиной гладкие накрахмаленные простыни, и чувствительно изгибается, обвивая руками шею Ганнибала. Огромный, нависающий над ним, словно взваливший на плечи небесную сферу Атлант, горячий, возбуждённый. Уилл может лишь покорно развести ноги, обнажая беззащитный, нуждающийся вход в своё тело, и принять его целиком, без остатка. Его глаза закатываются, а голова беспомощно откидывается, когда Ганнибал, одной рукой упирающийся в кровать рядом с его головой, а второй подхвативший мягкое, крепкое бедро, снова входит внутрь. Сладко. Горячо. Чувство абсолютного единения накрывает его с головой, делает податливым и пьяным. Он нежно стонет в губы Ганнибалу, позволяя украсть сладкий поцелуй, а за ним ещё, и ещё один: — Ганнибал. Пожалуйста, любовь моя… — его пальцы любовно оглаживает напряженные, чётко очерченные мышцы на чужих плечах, перебирают отливающие серебром волосы. Уилл сам не до конца осознает, что говорит, подсознательно откликаясь на жадное желание Ганнибала: — Твой, принадлежу тебе… Любовь моя, любимый мой, наполни меня, прошу… Ганнибал низко, хрипло стонет, заставляя Уилла задрожать от возбуждения. Он с трудом осознаёт, где заканчивается он сам, а где начинается Ганнибал — расплавленная удовольствием и близостью, эмпатия поглощает его целиком, с головой, настолько глубоко, насколько никогда не поглощала прежде. Любовь Ганнибала напоминает одержимость. Как одержим бог тем, кого создал, как одержим человек своим божеством — это чувство в нём сливается воедино, становясь неделимым и безразмерным. Уиллу кажется, что оно накрывает его с головой. — Уилл, — Ганнибал низко выдыхает, упираясь своим лбом в его лоб. Его глаза так близко, почерневшие, с расширенными блестящими зрачками, тоже кажутся опьяненными. — Мой возлюбленный мальчик. Уилл всхлипывает в его губы, изнеженно заломив брови. Он чувствует короткую дрожь, скользнувшую вдоль чужого сильного тела, чувствует, как ровное дыхание Ганнибала на мгновение сбилось. Чувствует, как пульсирует внутри его член, пока что-то горячее и вязкое наполняет живот. Это ощущение ни с чем не сравнимо — смесь восхитительной растянутости, расслабленности и принадлежности, их абсолютного единения, одновременно напоминающего подношение и дар. Ганнибал массирует низ его живота большим пальцем, мягко надавливая, и Уилл кладет сверху свою ладонь, ухватывая на переферии сознания легкое сожаление от того, что семя Ганнибала не сможет найти продолжения в его животе. Это чувство кажется абсолютно…  инстинктивным.  Ганнибал не торопится выходить, продолжая наполнять его, но ощутимо смягчается, нависая сверху. Уилл нежно трется своей щекой о его щеку, поглаживая его широкую спину и наслаждаясь тяжестью и жаром сильного мужского тела, вдавливающего его в постель. Это ощущение кажется ему неожиданно приятным. Уиллу требуется время, чтобы сладкое, приятное марево, наполняющее его разум, слегка рассеялось. Он снова чувствует лёгкое беспокойство, когда нежно перебирает волосы Ганнибала и негромко шепчет: — Ты… простишь меня? Вся эта ситуация с Джеком и Фредди… Его грудь вновь сдавливает чувством сожаления. После того, что было между ними, одна только мысль о том, чтобы предать Ганнибала, кажется Уиллу противоестественной и странной. Если раньше его убийственная жестокость всё ещё заставляла Уилла сомневаться, то сейчас он чувствует лишь уверенность в том, что сделает что угодно, лишь бы они оставались вместе. И прежняя мысль о том, чтобы отнять человеческую жизнь своими руками, кажется ему всё более… соблазнительной. — Тебе не за что извиняться, любовь моя, — Ганнибал, с лёгкой ленью приподнявший голову, смотрит на него из под полуприкрытых век. Уилл невольно улыбается, нежно огладив его щеку большим пальцем — расслабленный, довольный, сейчас Лектер напоминает ему не дикого зверя, но сонную большую кошку. Ганнибал перехватывает его ладонь, чтобы прижаться к тыльной стороне губами, и мягко говорит: — Моя жизнь принадлежит тебе с тех пор, как я полюбил тебя. И ты вправе распоряжаться ею так, как пожелаешь. — О, Ганнибал, — голос Уилла вздрагивает. Он невесомо касается ладонями щек Ганнибала и оглаживает большими пальцами скулы, когда тянет его к себе, чтобы нежно, медленно поцеловать. Его ресницы вздрагивают, увлажняясь. — Ганнибал… — Правда, любовь моя, даже не вздумай плакать, — Ганнибал тихо смеётся, собирая с его щек выступившие слёзы мягкими поцелуями. — У тебя ещё будут для этого возможности. К тому же нашей дочери не терпится снова тебя увидеть, Уилл. Уилл на мгновение замирает, с изумлением глядя на Ганнибала. Эбигейл была для него тяжелой потерей, с которой он до сих пор не смирился до конца, во многом толкнувшей его к тому, чтобы встать против Ганнибала, но… Он взволнованно выдыхает: — …Эбигейл жива? — Думаю, извиняться всё-таки стоит мне, да? — Ганнибал забавно бормочет, и Уилл едва ли не впервые слышит у него в голосе такие мягкие, извиняющиеся нотки. — Я правда не собирался заходить настолько далеко, Уилл. Точнее, собирался, но до того, как понял… В общем, менять что-то было уже слишком поздно, и я не придумал ничего лучше, чем спрятать её, и… Уилл перебивает его, звонко облегчённо рассмеявшись, и жарко, глубоко целует, всё-таки окончательно растрогавшись от смеси счастья, любви и облегчения. Очередное подтверждения тому, что жестокость Ганнибала не будет направлена против его семьи, согревает его изнутри.  — Ещё немного, и я начну ревновать к собственному ребёнку, — Ганнибал негромко ворчит между их поцелуями, но Уилл чувствует улыбку в уголках его губ. Опомнившись, он нетерпеливо приподнимается в постели, взволнованно переспрашивая: — Где она? Я хочу её увидеть. Ганнибал обречённо стонет, переворачиваясь на спину и зачесывая растрепавшиеся волосы назад, чтобы обнажить лоб. Расслабленный и удовлетворённый, он явно не горит желанием вставать, но Уиллу хватает одного просительного взгляда, чтобы пошатнуть его уверенность. — Я уже предчувствую, как безнаказанно ты будешь вить из меня верёвки, любовь моя, — Ганнибал вздыхает, но послушно поднимается с постели, нисколько не стесняясь своей наготы. Уилл не может не залюбоваться тем, как плавно перекатываются мускулы под золотистой кожей. Уже почти направившись к двери, Ганнибал замирает, оглянувшись, и усмехается: — Однако перед этим нам всё-таки стоит надеть хотя бы штаны, чтобы не шокировать бедную девочку окончательно. Уилл лишь тихо, но абсолютно счастливо смеётся ему в ответ.