soare de iarnă

      Мело, да так сильно, что маска козла в руках дрожала от буйной вьюги.       Это была глупая идея.       Хисын и парочка его друзей урвали недорогой билет в Европу к Рождеству: съем маленького домика в лесу обошелся в ровно две стипендии, плюсом к тому — накопления с подработок. Здесь, в Ватра-Дорней, причудливые готические замки перемешаны с дикими еловыми лесами, а горы тянутся к самому пику небес. Группа подростков сняла домик чуть поодаль, желая отдохнуть от шумной Кореи и всякого рокота моторов. И вот, пришел Новый Год — куда более бурный и ожидаемый, чем Рождество… В Румынии он был особенным — местная традиция, фольклорная и древняя, предполагала пляски да песни с масками коз. В деревнях будто полчища духов омывались детским смехом и колядками. Хисын много изучал это, как истинный студент факультета истории, восхищался и вот, поучаствовав лично, просто потерялся в горном лесу, пока буран сносил его с ног, а связь категорически отказывалась ловить.       Белый пушистый снег мерцал в свете звезд; вой вьюги застилал слух, вдалеке угрюмо ухала уставшая от такой погоды сова. Хисын кутался в громадный пуховик, жалея, что не надел шапку — снег совсем заморозил волосы, лез за воротник бесстыдными лапищами, холодил ярко-алые щеки. Каждый вдох выпускал облачко пара, будто остатки тепла медленно покидали его тело. Снег слепил глаза. Хисын пытался смотреть вперед, шел, как мог, но уставал в сотню раз сильнее, чем от ходьбы, даже от бега по песку.       Следовало давно выбросить палку с головой козы, которая тихо звенела с каждым тяжелым шагом, но Хисын не мог. Будто эта палка могла упасти его от верной смерти — он хватался за нее цепко, кажется, примерзнув к слегка теплому от чего-то дереву, и шел, и шел, и шел…       Он правда пытался не терять надежды. Где-то там, где грелась печь их домика, его наверняка искали Чонсон и Сонхун, а Рики и того переполошился, уж точно, поняв, что его любимый хен пропал. Хисын грустно улыбался этой мысли и упрямо шел, спотыкаясь о спрятанные в сугробах коряги. Его штаны промокли, пуховик, кажется, оставлял силы на обогрев тела, и весь он мерз-мерз-мерз под кусающими поцелуями зимы.       Было уже совсем темно, но Хисын не мог даже залезть за телефоном в карман. Тело немело, сдаваясь, сколько бы разум ни упирался, умоляя продолжать идти. Одинаковые деревья путались между собой, а тропинки или следы лыж давно замело. Стоило послушаться погодного предупреждения в телефоне; стоило послушать бабку Марью, которая сказала, что сегодня лучше на улицу не ходить: «iarna nu-i ca vara,» — твердила она, а потом бегло, ломано переводила на английский. В этих словах было больше, чем казалось веселым студентам. Хисын прокручивал их в голове, воссоздавая чуждый язык раз за разом.       В какой-то момент его ноги просто подкосились, и он замерзшей куклой упал в снег, даже не пытаясь более встать.       Неужели так он и умрет? Среди Румынских гор, в редковатых кодрах, его заметет снегом, чтобы к весне первопробужденные медведи разодрали его отмороженный труп в клочья. Рики бы пошутил про сашими. Чонсон бы отдал ему оплеуху. Сонхун бы засмеялся, все-таки не сдержавшись. Хисын зябко прижал к себе чертову козу. Он не хотел умирать, но сил не хватало даже на отчаяние; даже на благодарность. Кажется, замерзал сам мозг. Каждый миллиметр тела остывал вместе с кровью и сердцем, дыхание становилось все медленнее. Так, лежа в снегу, было даже тепло. Почти как дома. Может, это сон, и он дома? Казалось, стоит прикрыть глаза, и он увидит свою скромную квартирку, посмотрит на будильник, опять кричащий о том, как сильно Хисын опоздал, а потом впопыхах Хисын будет собираться на пары… Стоило поспешить… Но он мог поспать еще пять минуток.       Всего пять минуток.       Хисын закрыл глаза, выпуская из груди последний выдох. Перед глазами стояла изящно исписанная маска козы, которую им одолжила баба Марья. Видимо, слишком долго готовился к зачету по культуре Балкан… Определенно…       Вечность прошла, прежде чем Хисын проснулся от ноющей боли во всем теле.       Он не спешил открывать глаза, только морщась и недовольно мыча. Он будто пролежал на камнях с каждый стороны, ворочась и елозя так, чтобы до костей синяки добрались. Он не мог определить, на чем лежал на самом деле, и даже чихнул, когда, повернувшись на бок, глубоко вдохнул насыщенный запах сена.       Сена?       Хисын резко открыл глаза, с замиранием сердца глядя на тот небольшой отрезок видимого, что предстал перед ним.       Он лежал на собранном из сена и сушеных трав футоне, впереди рисовались лишь дощатый пол да такая же в точности стена без окон. Вдоль нее тянулись полки, уставленные разнообразными сушеными листьями, цветами, травами.       В румынском фольклоре был такой персонаж, как Баба Хырка — злобная старуха, ведьма, жадная, хитрая, старая колдунья, живущая в лесах и ворующая непослушных детей. Но Хисыну было двадцать, и слушаться ему было некого, да и вообще… Какого черта он вообще предполагал, что его похитила выдуманная нечисть из детской сказки?!       Нужно было оставить панику. Во всяком случае, там, где он лежал, было тепло: он слышал стрекот дров неподалеку, да и в помещении, помимо травянистого, стоял тонкий запах очага и камина. Хисын не спеша перевернулся на спину, осторожно рассматривая комнату, в которой оказался.       Крошечная комнатка вмещала в себя только футон и какой-то явно самодельный письменный столик, из которого торчали парочка будущих заноз. Он был накрыт белой чистой скатертью, исписанной традиционным румынским орнаментом. Нашлось и маленькое окошко — за ним все еще стояла ночь, но снегопад уже прекратился. Куртка Хисына лежала рядом с футоном.       Он на пробу попробовал сжать и разжать занемевшие пальцы, присаживаясь. Видимо, кто-то из местных жителей нашел его. Следовало отблагодарить хорошенько — может, переждет тут до утра, коль хозяева хижины позволят, а потом найдет в свете дня снятый с друзьями домик. Он полез в задний карман брюк, желая найти телефон, и с ужасом понял, что его там нет. Неужели выпал в снегу?       Вот черт. Хисын надеялся, что его скверных познаний в румынском языке хватит, чтобы объяснить живущим тут людям свое положение. Впрочем, он совсем не похож был на румына — наверняка его спасители догадывались, что шли на проблемы с коммуникацией, помогая глупому туристу.       Хисын поднялся, немного разминаясь. Тело нещадно ныло, но прочих последствий потери сознания он не ощущал. Даже голова была странно чистой, мысли текли легко и паники он не ощущал. Краем глаза он заметил будто какое-то движение в окне — будто промелькнула чья-то тень, но она так же быстро растворилась в сверкающей от снега ночи.       Он постарался как можно тише открыть дверь, за которой горел свет. Может, хозяева дома еще не спали? Как никак, на дворе Новый Год, а в этой части земного шара этот праздник праздновали куда ярче и дольше, чем Рождество; кроме людей старой закалки, конечно.       Дом казался слишком… тихим. Половицы не скрипели под его шагами, как и не посмела скрипнуть дверь. Только треск дров и собственное дыхание сопровождали Хисына, когда он вышел в такую же небольшую гостиную, где нашлась и печка, и старомодный диван, покрытый… шкурой медведя. Охотничий, что ли, домик?       Он смущенно осмотрелся, не заприметив ничего лишнего в помещении. Только очаг, диванчик и традиционного вида мягкий ковер под ногами. Здесь было чисто и светло от зажженного пламени, однако Хисын нигде не смог обнаружить выключателя для света.       Дверь в спальню захлопнулась столь резко и неожиданно, что юноша подпрыгнул, едва ли удерживаясь от крика.       «Сквозняк,» — успокаивал себя Хисын, — «Простой сквозняк. Стены наверняка пропускают ветер.»       И плевать ему было, что ветер, судя по тому, что видно было за ставнями, давно утих.       Были тут еще две дверьки, но Хисын отчего-то боялся их проверять. Он кое-как уселся предельно медленно на диванчик, наблюдая за танцующем пламенем в печке. Оно опаляло кожу приятным теплом, и Хисын прикрыл глаза, выдыхая и успокаиваясь. Стоило лечь дальше спать — владельцы дома вряд ли проснутся этой ночью. Тем не менее, хлопнувшая дверь очень странным образом умудрилась его перепугать и взбодрить. Ужасно. Хисын, между прочим, славился тем, что не боялся хоррор-квестов, на которые они так часто ходили с его кузиной, Юной. Они оба не боялись и вечно смеялись над другими их друзьями, которые визжали, точно подстреленные мыши.       Хисын, поддавшись воспоминаниям, и не сразу понял, что услышал что-то новое. Только спустя какое-то время он разобрал тихий, заглушенный стенами шорох шагов по снегу. Такое скрипучее «шурх-шурх, шурх-шурх», будто кто-то бродил вокруг дома, точно волк вокруг своей добычи. Может, владелец дома? Наверняка местный лесничий, патрулирующий свою хижинку во избежание обнаружения волчьей стаи по утру. Хисын поднялся с места. Он взглянул в сторону комнаты, но не решился вернуться за курткой. Посмотрел и в окно, но там ничего так и не разобрал — только утекавший в кромешную темноту лес, слегка поддетый лазуритом от серебристого снежка и ночной мглы. Вздохнув и собрав себя на кучу, Хисын подошел к двери, которая, как ему казалось, могла быть входной.       Рука упала на деревянную старомодную ручку. Хисын дернул дверь на себя, пуская морозец в жар гостиной.       Лес возвышался мертвенными столбами к небу, накрывая его с головой белесым одеялом зимы. Матушка-природа тихонько спала, убаюканная праздником и позволяющая людям вдоволь веселиться, не беспокоясь о пурге. Хисын поежился от сильно минусовой температуры, но на пробу вышел тихонько вперед, покидая хижину.       Шурх-шурх, шурх-шурх…       Он огляделся, пытаясь понять, откуда шел звук. Повертел головой влево, вправо, и отчего-то захотелось передумать, вернуться в домик, в котором он чувствовал себя явно безопаснее, чем в совсем запустелом лесу. Кодры — это целая венозная сеть деревьев, кустов, холмов и оврагов, высоких пиков гор, лисиц, волков и медведей; белых шубок зайчиков и криков лесных птиц. Глубоко в горах спали змеи, в своих дуплах прятались белки. Зимой кодры напоминали замороженный труп, застывший и неподвижный, и только стаи волков хищно выли порой к полуночи. Сейчас же было тихо. Хисын медленно пятился назад, намереваясь вернуться, пока не врезался спиной во что-то теплое и мягкое.       Он замер, не смея шелохнуться и забывая, как дышать — последнее облачко дыхания растворилось в темноте, поглотив и шуршание шагов.       Собравшись с духом, Хисын попробовал отскочить, чтобы обернуться, но ледяная ручища удержала его на месте, из-за чего он с большей силой попытался и вывернуться, и оглянуться. На секунду ему показалось, что он видел ту самую расписную маску козы, своими вырезанными из дерева глазами взирающую на него хищно, опасно, и Хисын еще раз подался вперед, наконец-то вырываясь и руками и коленями падая в глубокий сугроб. Несмотря на пронзивший его холод, он резко обернулся, задыхаясь.       Не было там козы. Вот вообще ничего не было — только белый туманчик рассеялся, напоследок блеснув каким-то человеческим, понимающим взглядом.       Может, Хисын спал? Или тронулся головой, потеряв тогда сознание?       Нужно было бежать, но он понятия не имел, куда. Он был черти-где и оказался тут черти-как, и вообще не представлял, где мог бы найти ближайшие признаки цивилизации. Он быстро дышал, замерзая и искренне поддаваясь панике.       И мог бы просидеть так вечность, если бы из дома в этот момент не вышел парнишка, заставивший Хисына на секунду вздрогнуть.       Он был одет в белую, легкую и просторную рубашку, исписанную традиционным румынским узором, да белые холщевые штаны широкого формата. Весь он, будто сотканный из снега, тем не менее, совсем не был похож на румына; скорее на корейца. Тем не менее, он что-то спросил у Хисына на румынском, чего Хисын вообще не понял, однако начал успокаиваться. Перед ним был живой человек, на лице его была живая, обычная неловкость и капли беспокойства.       — Я не… понимаю… understend no, — ломано попытался все еще отходящий от страха Хисын. Парень, кажется, его понял: он улыбнулся, выпрямляясь слегка. Невысокий, а потому в отличие от Хисына не бившийся о дверной проем, он сделал шажок наружу, протягивая Хисыну руку с блестящими серебряными колечками на пальцах, совсем не подходящими к традиционному костюму.       — Так и думал, — очень чистым языком произнес парень. — Пойдемте в дом. Вы снова замерзнете, если будете здесь лежать.       — А… Да… Да, спасибо большое, — улыбнулся Хисын, хватаясь за руку и вставая. Он ведь и вправду замерз, выбежав вот так на улицу. Не долго думая, он доверчиво зашел за юношей внутрь, закрывая за собой дверь и выдыхая, ощущая набегающее на тело тепло.       Вопросов в голове было слишком много, но теперь он хотя бы не умирал от страха и странных галлюцинаций. Парень, видимо, жилец хижины, зашел в какую-то из комнат, а после вернулся из нее с двумя кружками чая, которые оставил на полу у диванчика.       — Вы в порядке? — поинтересовался он, внимательно наблюдая за прибившимся к печи Хисыном. Тот активно покивал.       — Все хорошо. Вы же меня сюда принесли? — что удивляло. Паренек был сложен тоньше Хисына, и вряд ли выдержал бы на себе вес студента. К еще большему удивлению, он кивнул. — Спасибо вам большое. Я даже не знаю, как вас отблагодарить.       — Не нужно, — улыбнулся он. — Я не мог оставить вас умирать на морозе в черте владений моей матушки.       — Ваша семья владеет этим отрезком леса?       — Всем лесом. Не берите в голову, это долгая история, — парень отмахнулся. — Как вас зовут?       — Ли Хисын, — он все-таки оторвался от бедной печки, присаживаясь с краю дивана, поодаль слегка от своего спасителя. — А вас?       — Меня… — он будто замешкался, отводя в сторону взгляд. — А вы кореец?       — Да.       — Тогда можете называть меня… Джеюн.       — Могу звать? — Хисын улыбнулся. — Я знаю немного румынский, смогу произнести имя.       И Джеюн снова опустил взгляд, качая головой.       — Просто «Джеюн» подойдет.       Хисын вздохнул, кивая. Странный мальчик, но грех было жаловаться: в конце концов, он его спас, да и чай, вон, приготовил. В доме в целом было уютно, даже если слишком пустынно, но тепло достаточно, чтобы тело ныло прежним обморожением, но не тряслось. Тем не менее, голова Хисына слегка гудела. Вероятно, завтра проснется с температурой, если, конечно, еще ляжет спать.       — Ох, — спохватившись, Хисын обернулся к мирно пьющему чай Джеюну. — Я вас разбудил?       — Нет, — Джеюн убрал кружку назад, на пол, слегка морщась. Видимо, горячий. — Я не спал. Новый Год, все-таки.       — А вы… Слушайте, а я могу на «ты»? Мы выглядим, как одногодки, и мне неловко немного…       Глаза Джеюна слегка прикрывались при улыбке, отдавая теплом, хотя весь его образ каким-то образом сквозил зимней стужей. Даже губы были синеватые, точно ледышки, да кожа бледная, точно горный пик. Одни только волосы были темными; даже глаза карамельного оттенка уходили в странную прохладу. Тем не менее, сама по себе улыбка была теплой, даже игривой какой-то, будто улыбка на не слишком смешную, но забавную шутку.       Джеюн находил иностранца забавным? Ну, Хисын не ручался судить: в этом доме он, в рождественском глупом свитере и штанах на манер дедовских, действительно смотрелся потешно. Наверняка и волосы у него, высохнув от влаги, топорщились гнездом. Подумав об этом, Хисын принялся их приглаживать, осознав, каким страшным предстал перед владельцем дома.       — Можно на «ты».       — Хорошо, — Хисын последний раз провел по волосам, сухим и жестковатым, надеясь, что более-менее стал на человека похож. — Ты тут со своей семьей живешь?       — С матушкой, да, — кивнул Джеюн. Он посмотрел куда-то в сторону комнаты, где проснулся Хисын. — Она не бывает дома на Новый Год, но… К утру тебе стоит уйти. Она не слишком любит людей… чужих людей в доме. Прости, что так.       — Никаких проблем! — заверил Хисын. — Я ведь сам свалился как снег на голову. То, что ты позволяешь мне переждать ночь — уже большая награда.       — Я… думаю, я рад, — Джеюн подтянул к себе ноги с пола, усаживаясь в позу лотоса и слегка поворачиваясь к Хисыну торсом.       Он наклонил вбок голову, точно заинтересованный щеночек, рассматривая Хисына пристально, каждый миллиметр тела. От такого внимания к своей персоне Хисын не столько засмущался, сколько удивился: Румыния, конечно, была частью Европы, и… Все-таки? Он привлек внимание и интерес парня, выглядя так, будто прошел атомную войну? О вкусах, впрочем, не спорят, и Хисын даже усмехнулся, отводя взгляд первым.       — Ты праздновал Новый Год? — спросил Джеюн негромко. — Ты держал фигуру Капры.       — Мы с друзьями хотели отпраздновать его по местным традициям. Станцевать там, попеть. Я много изучал румынский фольклор в университете, и подумал, что будет классно приобщиться к традициям. В итоге заблудился.       Джеюн кивнул, снова опуская к чаю взгляд. В помещении стало как-то прохладнее, пока он молчал. Хисын взял с пола чай, но, понюхав, не стал отпивать — со всем уважением, напиток пах острой смесью лечебных трав, слегка чем-то пыльным и явно горьким. Пока он выбрал не рисковать, надеясь, что Джеюн предположит, что и для гостя напиток пока слишком горячий.       — Ты знаешь, кто такая Капра? — совсем тихо спросил Джеюн.       Хисын непонимающе нахмурился.       — В поверьях я часто видел, что Капра — священное животное, символ плодородия и жизненного цикла природы, — обдумывая каждое слово, как на экзамене, отвечал Хисын. — Она умирает в конце года, а потом воскресает, принося народу новую жизнь и урожай. Что-то вроде богини полей?       Джеюн мягко рассмеялся, но покивал, к удивлению Хисына.       — И такое говорят, — прыснул он. — Это не так далеко от правды.       — А как правильно? Мне интересно, правда. Черт знает, что там пишут в корейских учебниках.       — Это спутница солнечного божества, — Джеюн поднял голову вверх, будто мог увидеть солнце даже сквозь крышу и стоящую на улице ночь. — Она умирает в самый короткий день года и возрождается после зимнего солнцестояния. Когда мы поем и танцем с Капрой, мы помогаем ей набраться сил, чтобы вернуть солнце. Моя матушка очень не любит Капру и тех, кто делает ее костюмы. Но мне она нравится.       — Почему?       — Танцы. Веселье. Это здорово, — Джеюн взглянул на него, улыбнувшись. — Еще пару сотен лет назад зима уносила слишком много жизней, потому что солнце в ней не грело, но люди все равно выходили танцевать Капру на Новый Год. Сейчас куда меньше этим занимаются, но раньше это была одна из причин, почему народ мог дожить до конца зимы. Даже умирая от голода и холода, они проводили ритуал.       — Тогда я не понимаю твою маму, — немного подумав, сказал Хисын, стараясь не звучать грубо. — Если люди нашли способ вернуть себе надежду, то почему бы этому не радоваться? Нет ничего плохого в том, что в тяжелые времена человек инстинктивно ищет счастье и что-то светлое. И если Капра — спутница солнца, то странно считать ее вклад в начало весны зазорным. Твоя мама не любит весну, может?       — Совсем не любит, — кивнул Джеюн, поникая слегка. — Ничего. Я привык к зиме.       — Dacă nu vine Capra, nu vine Anul Nou, — кое-как воспроизвел Хисын поговорку, желая немного подбодрить Джеюна, — если Капра не придет, не придет и Новый Год.       — Nici nu vine primăvara, — выдохнул Джеюн, подтягивая колени к груди и водружая поверх подбородок.       Бесконечно захотелось обнять Джеюна, но Хисын все-таки сохранил остатки способности думать головой. Было просто во владельце хижины что-то, что тянуло к нему — то ли чистейший, невинный облик, то ли удивительно милые глаза, от каждого взгляда которых легко можно было умереть — парень обладал недюжинной харизмой, о которой вряд ли даже подозревал, и слова его звучали чересчур честно и правильно, что Хисын даже поверил ненадолго в существование солнечного божества и какого-то особого магического ритуала.       Даже если теперь это просто традиция, она казалась слишком важной для Джеюна. Видеть его подавленным было тяжело даже с тем, что знакомы они были совсем ничего. С Хисыном такого никогда не происходило. Вероятно, румынский воздух плохо на него влиял.       — Ты сохранил мою маску… Капру, я хотел сказать? — начал Хисын, привлекая внимание Джеюна. Получил нерешительный кивок. — Пошли, станцуем.       Глаза Джеюна расширились, будто от страха.       — Нельзя, — удивительно резко бросил он. — Моей матушке это не понравится.       — Ее же здесь нет, и ты сказал, что она утром вернется.       — Но если она увидит…       Джеюн не договорил, останавливая себя самого от последующих слов и тускнея все сильнее, будто достаточно пары секунд, и он вообще превратится в горстку пепла или серую тучку. Хисын закусил губу, раздумывая, как поступить. Не хотелось весь Новый Год просто сидеть вот так, пускай и компания Джеюна была ему удивительно комфортна.       — Давай по-другому: я станцую, а ты напоешь что-нибудь. Даже если твоя мама узнает, ты не совершишь ничего плохого, просто спев песню из вашего репертуара. Я все равно ни одной не знаю, — продолжило уговоры Хисын. — Давай! Ты ведь любишь эту традицию, сам сказал.       — Ну… — Джеюн немного мялся, но теперь более решительно выпрямил спину. Спустил ноги на пол. — Хорошо. Есть одна идея. Подожди меня тут, я все принесу. Тебе… теплую одежду взять?       — Буду очень благодарен.       Они улыбнулись друг другу, прежде чем Джеюн довольно энергичной походкой убежал в свою комнату. В чем-то он правда был похож на ребенка: простой и понятный, честный со своими эмоциями, он не мог не вызывать у Хисына умиление. Нужно будет обязательно обменяться контактами — если Хисын еще раз окажется в Румынии, он обязательно навестит и домик Джеюна тоже.       Хисын, оказавшись в одиночестве, замер. Шуршание за окном снова зазвучало, теперь громче, с треском ветвей, будто кто-то большой и тяжелый бродил, увесисто переламывая палочки, закопанные глубоко в сугробах. Вслушиваясь, Хисын слышал и странный, тихий звук, напоминавший то ли рык, то ли мурчание. Взгляд невольно зацепился за окно: лес-лес-лес, бесконечная сияющая тьма леса, которая будто еще сильнее потемнела, поддавшись дымке. Может, облака просто закрыли луну, но было странно-тревожно это осознавать. Из комнаты, куда ушел Джеюн, тоже не доносилось и звука — только с улицы.       Хисын встал, решительно подобравшись к окошку ближе, силясь разглядеть причину галлюцинаций-реальности. Тьма будто вилась там спиралью, все больше поглащая пространство. Возможно, улица была плохой идеей. С замиранием сердца Хисын наклонился к стеклу ближе, щурясь, а потом вскрикнул.       Прямо перед стеклом, по ту его сторону, на него смотрело нечто среднее между волком и козой. Череп зверя обрамляли куски плоти, будто беспорядочно к нему приклеенные, а глаза, эти две впадины с крошечной точкой-зрачком в центре, смотрели прямо на испуганное лицо Хисына, точно как кошка смотрела на мышь перед рывком. Стекло треснуло, и Хисын отбежал прямо к стене, прижимаясь к ней спиной и жмуря глаза.       Тошнота перекрыла горло, зрение качало мир колыбелью, быстро разгоняясь до юлы, и снова наоборот. Он весь трясся инородным страхом перед тем, чего существовать не могло было. Потом, он снова почувствовал прикосновение льда к своему плечу, с силой хватаясь за чужую руку с целью скорее сломать, нежели скинусь с себя, и с сумасшедшими глазами глядя на слегка приоткрывшего в удивлении рот Джеюна.       — Ты в порядке? — тихонько, растерянно спросил он. — Прости, если я тебя напугал…       — Что? Нет! Боже, прости-прости, не больно? — отпуская руку паренька, поспешил Хисын. Он судорожно заглянул Джеюну за спину, но за окном прекрасно просматривался и лес, и мерцание сугробов. Ни темноты, ни странного животного видно не было. — Я… мне показалось, что я видел что-то. За окном. Прости, я, наверное, схожу с ума…       — За окном? — Джеюн обернулся, с прищуром глядя в треснутое стекло. Его кулаки сжались слегка сильнее, удерживающие и палку с маской козы, и куртку, и… дудочку. Оу, Джеюн собирался сыграть, а не спеть. — Мне правда очень жаль. В Кодрах люди видят очень много разного. Я забыл тебя предупредить.       — Это было настоящим? — неверяще спросил Хисын. Повел рукой по взмокшим от холодного пота волосам. Его руки до сих пор тряслись. — Нет, я видел череп с… останками животных. Наверное, просто олень проходил, но у меня разбушевалась фантазия…       Джеюн в осознании приоткрыл рот, будто собирался что-то сказать, но тряхнул головой, воздержавшись. Он мягко улыбнулся Хисыну.       — Я пойму, если ты теперь не захочешь идти. Но со мной ты будешь в безопасности. Меня тут все знают.       — Я хочу, — настоял Хисын, хотя все тело кричало об обратном. Он в последнюю очередь хотел выходить в лес, даже если на полянку перед домиком, даже если с Джеюном, которого скорее придется защищать ему, а не наоборот. — Мало ли, что мне там привиделось. Сейчас, отойду и пойдем.       И они правда пошли. Джеюн то и дело беспокойно поглядывал на Хисына, когда открывал дверь, но Хисын пытался строить настолько уверенное лицо, насколько это возможно, когда выходил на улицу следом, снова обернутый в свою высохшую куртку и более-менее отогревшийся. Лес встретил тишиной зимней ночи, и Хисын инстинктивно держался к Джеюну поближе, впиваясь в чертову козу так, будто от этого правда зависела его жизнь. Они остановились совсем рядом с хижиной. Джеюн молчал, вертя дудочкой туда-сюда, но пока правда не происходило ничего.       Хисын выдохнул, выпуская наружу облачко пара. Он разглядел в небе полную луну, приветливо даже сияющую им с высока.       — Я, честно, не слишком силен в этом, — признался он совсем тихо, будто боясь заново привлечь внимание страшной твари, которую сам и выдумал. — Знаю танец в теории.       — Это ничего. Капра рада всем, — улыбнулся заверяюще Джеюн. — Если ты готов, то я сыграю на флуере песню.       — А тебе правда не холодно? — все-таки уточнил Хисын, которому даже одетым было слегка прохладно. Джеюн же остался в рубашке, явно летней, и даже не дрожал, но выглядел все так же бледно.       — Не-а. Я привык.       — Хорошо… хорошо. Тогда давай, — Хисын улыбнулся. — Поможем Капре.       Джеюн загорелся своей теплой улыбкой, кивая и прикладывая флейту к губам. Сначала мелодия звучала медленно, тихо и высоко, она лилась сквозь кодры, точно тонкий ветерок, разносясь эхом по лесу. Хисын почувствовал, как сердце его успокаивалось, окунутое в омут чего-то теплого и многолетнего, в те годы, когда зима была испытанием, и когда Новый Год встречали каждый раз, как последний. Последний танец. Помощь даже тогда, когда сил на нее нет.       Он наклонил слегка голову козы вперед — она звенькнула колокольчиками, вшитыми в подобие ушек, и он поклонился вместе с ней вниз. Потом наверх, слегка не в такт и неловко, но Джеюн улыбался ему без насмешки, наблюдая за каждым действием студента. Хисын и сам ему неловко улыбнулся, кивнул, мол, схвачено все, и повторил движение, стараясь следовать такту флуера. Вверх, задержаться, притопнув, вниз.       Флуер медленно набирал обороты, разгоняясь, подгоняя ноги и тело Хисына. Тот, почти смеясь, пытался поспеть за даже веселой песней, оступаясь о закопанные в снегу коряги и подстраиваясь. Вверх-вниз-вверх-вниз. От падения к воскрешению, он согревался, быстро двигаясь в танце, и Джеюн слегка пританцовывал, продолжая насвистывать светлую песню. Его глаза мерцали, точно снежинки, а рубашка летяще струилась по телу. Снег хрустел под их ногами, поднялся легкий ветерок, путающий волосы и искусственную шерсть Капры. Он гнал снежинки вокруг двух парней, которые смеялись, приветствуя наступающий Новый Год, и веселились, точно два ребенка на взрослом празднике.       Вверх-вниз, туда-сюда, по кругу. Хисын ощутил себя легким, точно перо, наслаждаясь улыбкой Джеюна за флейтой, его радостным, поддерживающим взглядом, он испытывал благодарность и странное родство с этим живущим в лесу мальчишкой. Монстры, странные события — все они стерлись в этом танце, позволяя чему-то наивно-волшебному проникнуть в души, поверить, что Капра танцевала этот танец с ними, а флуер действительно способен был гнать ветром по лесу снежинки.       Когда долго засвистела последняя нота, Хисын задрал голову козы к небу, к звездам, которые игриво прыгали вместе с ними, то ли аплодируя, то ли тоже отдаваясь пляске. Хисын не жалел, что потерялся, что встретил Джеюна, что оказался в этом богом забытом месте где-то в глубине Ватра-Дорней. Нота соскочила, эхом проливаясь по округе, и только дыхание двух молодых людей звучало вместе с тихим-тихим, шепотом произносимым свистом ветра. Хисын посмотрел на Джеюна и, поймав его взгляд и на себе, глупо решил, что так могла бы и выглядеть любовь с первого взгляда.       Джеюн будто был частью зимы — подвижный, искренний и все равно холодный, он был точным отражением зимнего солнца, что выглядывало днем, беспокойно глядя на замерзающий народ, будто извиняясь за жестокость матушки-зимы, лаская ледяными лучами багряные щечки детей. Он отвел ото рта флуер, чтобы после раскрыть руки в приглашающем жесте.       Хисын, разгоряченный танцем, весело влетел в Джеюна, сбивая его с ног и обоих сваливая в снег. Джеюн аж пискнул, когда его макушка утонула в сугробе, а потом засмеялся, обнимая за спину так же хохочущего Хисына.       Два взрослых ребенка, не иначе.       Хисын, разжимая холодно-горячие объятия, подался назад, усаживаясь прямо в снег, больше не боясь в нем отключиться. Ему было весело и хорошо, он все еще глупо хихикал, пока рядом отдыхала валяющаяся теперь с ними в снегу козья голова.       — Джеюн, это было невероятно, — признался Хисын, утирая выступившие от ветра слезы. — Ты очень хорошо играешь!       — А ты хорошо танцуешь, — улыбнулся Джеюн, отряхиваясь от снега, но не поднимаясь. — Это был мой самый лучший Новый Год. Спасибо тебе. Без тебя, я бы никогда не смог станцевать Капру.       — Да ну, причина, — Хисын шутливо закатил глаза. — А я бы без тебя умер где-то в горах. Все честно.       — Ты прав. Это честно.       Оба стали подниматься на ноги, параллельно скидывая снег с одежды. Хисыну было грустно осознавать, что рассвет нагрянет наверняка очень скоро, и ему придется уйти. Кем же была мама Джеюна, раз так не любила гостей? Это было нечестно. Хисына ведь любили родители обычно, мама Чонсона и вовсе считала его своим вторым, «но более умным», — цитата, — сыном.       Ну, в Румынии и менталитет другой был ведь. Ему не следовало так уж строго судить, даже если его обижало скорое расстояние с Джеюном.       — Кстати, Джеюн, — обратился он к прячущему в карман дудку Джеюну. — Можно попросить у тебя инстаграм хотя бы, что ли? Потому что мне кажется, что я…       — Стой, — отрезал Джеюн громким шепотом. Его взгляд стал испуганным, и сам он напрягся, точно перед угрозой. Улыбка спала с лица Хисына слишком быстро. — Не двигайся.       Хисын тяжело сглотнул. Его сердце будто удар пропустило, когда за спиной снова раздалось это мурчащее рычание. Он смотрел на Джеюна, на то, как он мешкал, стоя в паре метрах от него, и ему слишком сильно хотелось обернуться или хотя бы побежать, чтобы спасти их обоих от твари, которой не могло существовать на земле. Только в ужасах. В сказках. В фольклоре.       — Что мне… — попытался Хисын, вновь перебитый.       — Тихо. Просто жди, не бойся. Он не посмеет при мне что-то сделать, — Джеюн сделал решительный шаг вперед, глядя куда-то Хисыну за спину. — Nu am încercat să te alungăm. Nu-l atinge.       Существо зарычало прямо у уха Хисына, и он с ужасом продолжал смотреть на приближающегося Джеюна, понимая, что в руках этого снежного мальчишки сейчас вся его жизнь. Это было одновременно страшно и странно.       — Hai, merge. Mama se va întoarce în curând. El nu va mai fi aici.       И тогда Хисын ощутил ударивший в нос запах гнили и свежей крови. В смести можно было задохнуться, а тяжелое дыхание щекотало его загривок. Прямо. За. Ним.       Когда что-то коротко коснулось его спины, Хисын, не выдержав, рванул вперед, с перепугу хватая Джеюна за руку и утаскивая с собой на полной скорости. Оно гналось за ними, ломая все кусты и ветки, пытаясь догнать.       — Хисын! — закричал Джеюн, едва поспевающий за студентом. — Остановись! Это приколичул, моя матушка послала его, чтобы меня оберегать! Он нас не тронет!       — Он хочет меня убить! — поспорил Хисын, пытаясь не думать о том, что приколичул — это буквально аналог оборотня, но в десятке раз уродливее, и их не могло существовать в жизни. — Он попытался… Боже… Что происходит…       — Хисын, там впереди!..       Но Джеюн не успел договорить. Земля пропала из-под ног, осыпаясь вместе с двумя телами, скатывающимися кубарем в какой-то случайный овраг. Тело билось о редкие коряги, одежда пачкалась в грязи, и рука Джеюна просто выскользнула из пальцев Хисына, когда они все-таки оказались на самом дне ямы. Где-то над ними взвыло воем, похожим на лосиный, существо, их преследовавшее, и Хисын тяжело приподнялся, пытаясь привести дыхание в порядок.       Во всяком случае, сюда оно за ними не прыгнет наверняка.       Он быстро заоглядывался, пытаясь найти Джеюна, но он уже вырос перед Хисыном на своих двоих. Его одежда была слегка испачкана, волосы немного спутались, но в целом юноша не выглядел так, будто что-то себе повредил. Тем не менее, его взгляд стал каким-то грустно-тревожным, и он сам часто-часто смотрел то наверх, то на Хисына.       — Прости меня, — прохрипел Хисын, поднимаясь. Прочистил горло. — Я не знал, что мы упадем. Прости. Ты цел?       — Я в порядке, — Джеюн тяжело выдохнул, пытаясь снять себя напряжение. Не вышло — он сильно кусал губы, да и места себе явно не находил. — Матушка идет.       — Что… что вообще за чертовщина? — все-таки спросил Хисын, проводя по лицу ладонью. — Что происходит? Это ведь не может быть правдой, да? Скажи мне, что за нами гналась, типа, собака, и я поверю.       — Я не лгу, — мягко сказал Джеюн, хотя переживал и сам. У него в глазах стояли крошечные хрусталики слез. Было холодно, просто ужасно холодно, даже после той спешки и танца. Ветер гудел по оврагу, гуляя туда-сюда, проедая до самых костей. — Мне следует извиниться. Я был эгоистом, когда решил тебе помочь.       — Эгоистом? О чем ты вообще говоришь? — Хисын готов был волосы на голове рвать. — Послушай, у тебя есть телефон? Если связь работает, вызовем службу спасения.       Джеюн грустно посмеялся, качая головой.       — Ты потом все поймешь… Возможно. Даже если не поймешь, так будет лучше, — он поднял голову вверх, туда, где с голых деревьев от ветра спадали комья снега. — Спасибо тебе, Хисын. Я впервые встретил Новый Год так, как всегда этого хотел, как мечтал. Я всегда буду помнить о тебе и всегда буду тебе благодарен. Теперь, мне нужно идти.       — Куда?! Джеюн, я не понимаю, — Хисын был готов просто-напросто заплакать к этому моменту, чувствуя себя так, будто пропустил важную пару, а после пришел писать тест по данной на ней теме: знакомые слова, но смысл в них не укладывался. Никакой. — Объясни хоть что-то, прошу тебя, мне кажется, я схожу с ума.       — Это моя вина, — Джеюн опустил плечи, понурив голову. — Сделанного не воротишь. Представь, что это был сон. Ты скоро проснешься.       — Джеюн…       Хисын и сам не понял, как отключился, повалившись в смешавшийся с грязью снег на дне оврага. Сквозь забытье он слышал звук флуера, слышал завывания вьюги и хрустальный, счастливый смех. Кажется, сквозь сон он плакал.       Чонсон рассказал, что они нашли его посреди ночи у входа в снятый ими домик. Мол, Хисын пропал на пару часов, а потом был найден пьяным вот так и без козы, которую они одолжили у бедной бабы Марьи. Позже Хисын проснулся от того, что Рики тряс его за плечо, говоря, что завтрак уже подали, а Хисын будет ворчать, если на него не пойдет. И Хисын, когда проснулся, честно думал, что все это ему приснилось.       Телефон он нашел в заднем кармане брюк. Это было прямым доказательством того, что странную сказку выдумал его пьяный мозг. Понимать это было немного больно. В конце концов, даже со всеми ужасами сознания, было во сне и что-то, что Хисын хотел бы пронести с собой через всю жизнь. За завтраком он выписал себе заметками все события, о которых помнил, и даже заново ощутил морозец по коже от первого столкновения с монстром. Так и сердце его забилось быстрее, пока он описывал Капру и игравшего на флуере Джеюна.       Ажиотаж длился не долго — в день вылета домой, в Корею, Хисын заболел, и дополз с чемоданом на перевес до своей квартиры спустя все сто кругов ада страданий.       Восстановившись и пропустив пару дней нового семестра, Хисын отправился прямиком в библиотеку, собирая книгу за книгой о румынском и балканском фольклорах. Он искал ответы на те вопросы, что у него остались и, к своему удивлению, здесь, в тепле и лужах зимней Кореи, нашел истории, в которых узнавал каждого персонажа.       В редких книгах встречалась такая личность фольклорная, как Baba Iarna, Матушка Зима. Это была хранительница жестокого сезона, властная и уверенная. Седая, в плаще из инея, она питалась голодом людей и тишиной замерзших полей. От ее вздоха замерзали реки, от ее взгляда сгущались на небе снежные тучи. Был у нее и сынок — прелестный луч зимнего солнца, единственный, кому дозволено было оказывать людям хоть что-то хорошее. Матушка позволяла это сыну, ведь он прекрасно владел флуером, а она так любила слушать его песни, что закрывала глаза на мелкие забавы. От того снег иногда казался теплым. Потому и прозвали его — Soarel cel Mic, Маленькое Солнышко, луч сердца Матушки Зимы, мальчик с золотыми глазами и флуером в руках.       Конечно, Матушка Зима пыталась отсрочить весну — а потому она пугала людей в Новый Год, чтобы они не могли исполнить Капру. Солнечное божество было ее главным врагом, и она гнала его исподтишка, точно холодная змея. Так, персонажи стояли в конфликте, никогда не встречаясь.       Год за годом Матушка Зима и Солнышко жили в вечной игре, сотканной из лоскутов теней и света: она скрывала его в бурях, а он пробивался сквозь них. Вечный цикл. Хисын его продрал, пойдя на поводу у Солнца.       В своем сне, конечно.       Из библиотеки он выходил с тяжелыми чувствами. Наверняка в прошлом он уже это где-то читал, а потому пьяный мозг решил устроить ему американские горки забытых знаний — сны ведь так умели, да? Не мог же Хисын собственноручно путем нахождения на грани жизни и смерти позволить себе обнять само Солнце. Тем более, названное Джеюн.       Хотя, Хисын читал, что большинство духов Румынии, божеств уж тем более, умели менять форму. Потому и в его сне игривое дитя зимы подстроилось под Хисына, не иначе.       Больше он ничего не нашел. История, заметки на телефоне и воспоминания, которые вспыхивали в Новый Год — только это и осталось. А еще легкий страх, из-за которого Хисын не ездил ни в лес, ни в горы, и уж тем более не желая возвращаться в Ватра-Дорней. Румыния осталась в прошлом, а в настоящем подбирался диплом, дедлайны и очередная новая подработка.       

❄️

             Через пару лет Хисын решился подать документы на степень магистра.       Он никак не мог выбить удобное и подходящее ему место для работы: даже Рики уже смеялся над хеном, обзывая неудачником, а это, между прочим, была последняя капля. Юна к тому времени уже обустроила свою жизнь, была школьным психологом и как-то хитро рассказала, что в их школе ищут учителя истории, но вот незадача, у Хисына нет нужного модуля… Короче, подтекст он понял: уставший Хисын снова выбрал стать студентом, легко выкроив себе бюджетное место и с некоторым пессимизмом шагая на первую пару.       Он выбрал программу, как раз подходящую для тех, кто уже закончил определенную специальность и желавшим подстроить ее под педагогические основы. Ожиданий никаких у Хисына не было — его наверняка ждали разного рода старушки и тетеньки, внезапно решившие поменять направление, или чьи рабочие места потребовали повышения квалификации. Впрочем, Хисын до сих пор ладил со старшим поколением, что не сказать было о детях… которым он собирался преподавать…       Ладно. Хотя бы зарплата будет стабильной, а там, может, и девушку себе найдет наконец-то.       Четвертый этаж, крайний кабинет. Хисын подумывал развернуться и пойти домой, пока не поздно, забив и на бюджет, и на все радужные перспективы жизни, но в дверях кабинета он застыл, точно глыба льда, и сначала не нашелся со словами вовсе, выдавив тяжелое:       — Джеюн.       — Хисын, — улыбнулся ему парень за первой партой, одетый в белую классическую рубашку, бледный, как простыня, и с иссиня-черной копной волос.       Джеюн только встал, чтобы поклониться вежливо, когда Хисын почти снес его цепкими объятиями.