Беременный

***

Чанбин лижет влажные складочки, причмокивая губами и едва дыша оттого, как сильно Сынмин бедрами сжимает его голову. Чанбин толкается пальцами внутрь и посасывает набухший клитор, пока громко стонущий Сынмин не выгибается ему навстречу, мелко дрожа, сжимаясь и пульсируя внутри. Его тело обмякает и расслабляется, он наконец разжимает ноги, выпуская Чанбина. Тот довольно облизывается, отстраняясь и глядя на тяжело и медленно моргающего потерянного Сынмина. — Ты так охуенно выглядишь сейчас, что мне хочется сделать это снова. — Если я потеряю сознание… опять… Чанбин давит тихий смешок и наклоняется обратно, оставляя языком влажный след на лобке. Сынмин вздрагивает и рвано вздыхает, но не сопротивляется. И Чанбин снова припадает к влажным горячим складочкам, трется носом и мурчит, посылая вибрации, заставляя Сынмина довольно охать, а сам сжимает себя сквозь штаны. Он готов ласкать Сынмина так сколько угодно, но если не остановиться сейчас, то придется кончать в штаны. — Бин, — на выдохе тянет Сынмин, и Чанбина пробирает мурашками от затылка до копчика. Он коротко рычит, отстраняется от Сынмина и наконец скидывает с себя вещи. Сынмин послушно разводит перед ним бедра, демонстрируя прозрачный силиконовый ограничитель, и Чанбин аккуратно тянет его на себя, наблюдая, как сжимается растянутый анус, став пустым. Ему требуется секунда, чтобы нашарить и схватить упаковку с презервативами. Чанбин подхватывает Сынмина под бедра и тянет на себя, буквально затаскивая сверху и толкается до боли стоящим членом в растянутую дырочку. Смазка внутри хлюпает и вытекает от нескольких толчков, и Чанбин фыркает, разглядывая, как влажно поблескивает киска, и как натягивается розовая кожа ануса, и как собираются мутные капли искусственной смазки. — Сколько ты в себя влил? — хрипло спрашивает он Сынмина и тот вздрагивает и с трудом отвечает: — Много. Я… увлекся. — Балуешься с собой без меня? — Ты задерживался в студии. Мне было одиноко. Чанбин фыркает и неспешно размашисто двигается. Ему нравится этот новый для них формат, когда он ласкает Сынмина языком до исступления и невнятных просьб, а потом трахает его вторую дырочку столько, сколько хочет. Надолго его, впрочем, не хватает и он кончает, замирая внутри и закусывая губу от наслаждения. Это ощущается по-другому, но так же хорошо и ярко, а вид Сынмина, разглядывающего его темным жаждущим взглядом всегда является для него приятным бонусом. Чанбин выходит, снимает презерватив, выбрасывает его в оставленную возле кровати урну и валится к Сынмину под бок. — Устал сегодня? — тихо спрашивает он спустя некоторое время, осторожно поглаживая Сынмина по груди, рисуя на коже узоры. — Немного. Я начал хрипеть к концу занятия, педагог посоветовал мне больше упражнений делать. Они молчат какое-то время, и Чанбин, притираясь к коже и раз за разом оставляя мелкие поцелуи на плече, уже начинает слегка засыпать, как Сынмин внезапно говорит: — Я был у врача. Пару недель назад. — О, правда? И что там? — Чанбин предвкушает очередной веселый рассказ про стоматолога, но Сынмин тихо и совершенно не своим голосом отвечает: — У меня был выкидыш. Чанбина подбрасывает на кровати, и он таращится на Сынмина, не совсем осознавая его слова. Первое желание спросить — «ты залетел от меня?» — он отметает почти стразу, понимая, как потерянно и грустно выглядит Сынмин. Чанбин не знает, что ему на это ответить, не знает, о чем спрашивать и что вообще нужно сказать, чтобы Сынмину стало легче. Ничего страшного? Главное, что с тобой все в порядке? Что ты чувствуешь? — Сынмин… — тянет он беспомощно. — Это можно было ожидать, мы ведь даже не думали предохраняться, а о такой возможности я узнал сразу после того, как ты впервые спросил меня, фертилен я или нет. Я знал, что так может быть, но не верил в реальность этой возможности. — Поэтому ты в последнее время просил, чтобы я… — Чанбин вспоминает, что анальный секс они практиковали и раньше, но не слишком часто, а последние пару недель Сынмин только об этом и просил. — Я странно себя чувствовал. — У тебя что-то болит? Почему ты не сказал? — тут же дергается Чанбин. — Нет, я имею в виду — эмоционально. — Ты больше не хочешь, верно? Потому что боишься, что это случится снова? Чанбин смотрит беспомощно, и лицо Сынмина будто с каждой секундной теряет все краски. Сынмин медленно опускает глаза, пока совсем не закрывает их, и внезапно Чанбин понимает. — Ты расстроен, потому что ты хотел этого ребенка? Сынмин тут же поворачивается к нему и кивает. А потом съезжает вниз, прижимается и начинает плакать. Он тихо всхлипывает и монотонно тараторит. — Врач сказал, что этот шанс был один из сотни. Что, возможно, это первый и единственный раз, когда я смог забеременеть. Что я, скорее всего, никогда не смогу выносить ребенка, даже если это случится снова. Я, блять, все понимаю, но я… просто я… — Сынмин всхлипывает снова и снова и сбивчиво рассказывает, а Чанбин чувствует почти физическую боль оттого, как у него щемит сердце. — Сынмин, я… — Чанбин сглатывает вязкую слюну, делает вдох и озвучивает мысль, которая секундой назад пришла ему в голову, — я буду рад, если это случится снова. Я имею в виду, что не просто собираюсь смотреть издалека. Я хочу этого, Сынмин, и, если это случится, плевать я хотел на правила, запреты и все остальное. Я сделаю тебе предложение, я серьезно. Сынмин вздрагивает и поднимает на него красные глаза. — Мы ведь не можем. — Можем. Ты забеременел от меня, Сынмин. Это вообще больше не шутки. Я не думал об этом раньше, я не собираюсь тебе лгать, но после того, что ты сказал — мы ведь можем быть семьей. Настоящей семьей, Сынмин. Это стоит того, чтобы потерять все остальное. Он видит, как у Сынмина трясется рука, как он утыкается ему в бок и всхлипывает снова. — Я люблю тебя, — шелестит он, шмыгая носом и глотая слова, — люблю. Я не говорил ни разу, после того как ты меня заставил сказать. Я думал, что ты выудил из меня эти слова, потому что хоть я и правда думал, что ты самый лучший, но я не был готов к этому разговору тогда. Для меня было слишком рано. А потом я каждый раз… я не знал, как сказать. Я так хотел сказать, Бин. Я так тебя люблю. Сынмин дрожит и плачет в его руках, а Чанбин прижимает его к себе ближе, гладит по голове и вспоминает разговор, который состоялся у него с Чаном полгода назад. * — Я знаю, что вы с Сынмином творите, Чанбин. Ты должен понимать, что вам лучше прекратить. — Хен, не начинай, — Чанбин выпрямляется и чувствует, как потеют ладони. Он не был готов к разговору с Чаном и не знает, что сейчас ему сказать и как оправдаться. — Это бросит тень на группу, ты же понимаешь. — А для чего тогда нам нужна компания? — тут же ощетинивается Чанбин, — ты думаешь, я не знаю, как мы выкупаем фото остальных? Я все знаю, так что ну пусть и для меня поработают немного. — Да, но они все встречаются с девушками. Даже если что-то и попадет в сеть, скандал будет не таким громким. — Но… — Я знаю про Сынмина, — вдруг говорит Чан, и внутри Чанбина все обрывается, — знаю и поэтому прошу тебя, прекрати играть в эти игры. Я понимаю, что тебе интересно, что это крайне необычно, но это надо заканчивать. — Для меня это не игра, — тихо тянет Чанбин, с трудом дыша. — Неужели? — Чан поднимает на него уставший взгляд, — и кто он для тебя? Твой парень или твоя девушка? Что ты в нем любишь? То, как он выглядит, когда одет или ты думаешь о нем исключительно без одежды? — Хен, хватит. — Нет, не хватит. Ты спишь с ним как с девушкой, потому что это удобно — он всегда под рукой, он точно не побежит рассказывать это на весь мир, в отличие от сотрудниц компании или стилисток, в отличие от трейни или случайно подцепленных фанаток. И он в принципе никому не разболтает. — Я люблю его, хен. — Ты просто удобно устроился. Ты гей? — внезапно спрашивает Чан. — Нет, причем тут это? — Но он выглядит как парень. Ни единого признака, если он в трусах. Вообще не отличить. И как тогда ты его целуешь, как касаешься его, пока он не снял белья, а? Чанбин дрожит от злости и бессилия, потому что ему хочется врезать Чану, но при этом он прекрасно понимает, к чему тот клонит. — Ты не понимаешь меня, хен. — Да, я не понимаю. А тебе советую это прекратить. Это закончится катастрофой. * Чанбин вспоминает об этом разговоре сейчас, потому что катастрофа, о которой предупреждал Чан, видимо случилась. Тогда он долго сидел и думал о своих чувствах и просто решил, что любит Сынмина и плевать ему, какого он пола и как сам себя идентифицирует. Ему очень хотелось найти Чана и в уже законченный разговор влепить довод о том, что не из-за гениталий же Сынмина он любит. Что дело вообще не в сексе, потому что интересно и важно только это было только первые несколько раз. Теперь, и уже очень давно, значение имеет совершенно другое. Что они привязаны друг к другу, что они неизбежно ищут друг друга, где бы не находились, что им хорошо вдвоем в любом деле, и в студии, и в кафе, и в отпуске, и в постели. Что Чанбин не хочет искать других. Что ему все еще интересно узнавать новое о Сынмине даже спустя столько лет знакомства. Что он еще не все узнал. Что он чувствует себя счастливым. Просто счастливым. Что он просыпается с хорошим настроением, плодотворно работает и радостно живет, потому что у него есть Сынмин. Потому что он знает, что Сынмин принадлежит ему, что он будет рядом и когда захочется посмотреть смешную дораму и когда будет необходимо орать и швыряться предметами, потому что ничего не получается или получается из рук вон плохо. Что его любовь не иллюзорная вещь, что она живая, яркая, с раскосыми глазами и тягучим едким голосом. Что Чанбину в Сынмине важно абсолютно все, каждая клеточка его тела, каждая деталь. Но и то, что в его голове, Чанбин тоже считает нужным и ценным — каждая даже самая, на первый взгляд, неважная мысль. Что, если следовать логике Чана, то Сынмина вообще никто не может любить — ни мужчины, ни женщины. Что раз так, то он обречен на одиночество. И что Чанбин любит его так сильно, что теряется и не может сразу выразить это словами. А теперь Чанбин знает, что у них мог быть ребенок. И для него это все меняет. Он думает, что для него вообще ничто больше не будет прежним. Что он не хочет, чтобы Сынмин плакал от бессилия, думая, что он неправильный, испорченный и сломанный. Ему больно оттого, что Сынмин может так о себе думать. — Сынмин, — говорит он, понимая, что он никогда и никому не позволит их разрушить и разлучить, что у него нет никаких сомнений, и он горло перегрызет тому, кто посмеет посеять сомнения в голове Сынмина, — я буду счастлив, если это произойдет снова, но я буду любить тебя всю жизнь, даже если нет. Для меня важен ты, весь ты, каким бы ты ни был и на что бы ни оказалось способно твое тело. Я хочу, чтобы ты любил себя и смотрел в будущее с улыбкой. Мне не нужно, чтобы ты что-то доказывал или что-то объяснял. Я люблю тебя безоговорочно, безусловно. И я хочу… я не могу этого потребовать, но я очень хочу, чтобы ты доверял мне и рассказывал то важное, что носишь в сердце. — Бин, я боялся, что ты… — Испугаюсь и сбегу? Сынмин кивает и снова поджимает губы. Он успокаивается хоть и смотрит все еще разбито. — Я и сам испугался. Это чертовски странно, хоть я и живу с этим всю жизнь. Но мне было очень страшно и это было самой первой моей мыслью. Я и подумать не мог, что ты поддержишь меня, что скажешь мне такое… ты не представляешь, как мне важно это знать, Бин. — Давай договоримся рассказывать друг другу все, что чувствуем, ладно? — Чанбин улыбается, глядя на то, как Сынмин тихо фыркает, а потом трет глаза и улыбается совсем мило. — Поверить не могу, что есть шанс, что ты однажды на меня кольцо нацепишь. Звучит немыслимо. — Что ты имеешь в виду? Кольцо я на тебя нацеплю со стопроцентной вероятностью. Просто выбирай страну, где мы подпишем бумажки. Сынмин откидывается назад, все еще шмыгая носом и расслабленно довольно улыбаясь. — Я все-таки люблю Австралию. Несмотря на то, что Чан нас задушит, когда узнает, о чем мы тут с тобой договариваемся, я все равно хочу в Австралию. Возможно, даже был бы не против жить там. Ну и Ликс и его семья рядом. Мне так нравится эта мысль. — Значит, решено, — Чанбин целует его в висок, а потом стонет от того, как ладонь Сынмина ложится на его член. Сынмин смотрит прямо и жадно. Его лицо опухло и красные пятна еще не сошли, но он хищно щурится и лезет ближе. — Ты хочешь сейчас? — осторожно спрашивает Чанбин. — Да. Можно? — Ты правда уверен? Сынмин кивает и закусывает губы. — Я боялся всего — себя, твоей реакции, собственного тела, а еще я думал, что, если скажу — это будет наш последний раз. И ты не представляешь, как возбуждают меня твои слова и том, что мы можем быть семьей. Чанбин стонет, подминает его под себя и проводит головкой между влажных половых губ. Ему требуется всего пару движений и несколько поцелуев, чтобы стать полностью твердым и толкнуться внутрь. Сынмин изгибается, тянет его к себе ближе, гладит по рукам и спине и двигает тазом навстречу. Он шепчет такое, от чего у Чанбина волосы на загривке встают дыбом. — Наполни меня, Бин. Раньше бы Чанбин такие разговоры поощрил бы, но сейчас, зная, что именно Сынмин имеет в виду, он содрогается, сбивается с ритма и валится всем весом на Сынмина, сжимая его в объятиях. Он боится сказать Сынмину, что его возбуждают мысли о нем беременном. Чанбин очень явно представляет себе поджатые капризно губы, командирский тон и округлившийся животик. Чанбин думает, что Сынмин будет невыносимым в этот период. Ему кажется, что он влюбится в Сынмина еще больше и разве что хвостом не будет перед ним вилять, с радостью выполняя все капризы и пожелания. Чанбин двигается медленно, практически раскачивается и с трудом дышит. Мысль, которая раньше вообще не посещала его голову, теперь разрывает его мозг на части. Он хочет, чтобы Сынмин забеременел, он хочет беременного Сынмина и сомневается, что вообще сможет теперь жить спокойно, не думая об этом. — Это почти невозможно, — будто подслушивая его мысли, тихо шепчет Сынмин, влажно целуя мочку его уха, а потом нежно посасывая. — Но ты же не запрещаешь мне об этом фантазировать? — Нет, — Сынмин фыркает, а потом просит, — коснись меня. Чанбин просовывает руку между их телами, трет набухший клитор пальцами и двигается сильнее, пока они с Сынмином измученные и уставшие не вздрагивают и не успокаиваются. Чанбин не спешит выходить, просто приподнимается на локтях, перенося на них вес, и разглядывает расслабленного Сынмина. Он все еще выглядит болезненно, по нему видно, что он плакал, но он вдруг улыбается, умильно, довольно, хитро сверкая раскосыми глазами. — Хорош на меня пялиться. Ложись уже и жди. Ждать, возможно, придется всю жизнь.

***

Чанбин подскакивает с мягкого диванчика и тут же бросается к вышедшему из кабинета Сынмину. — Ну что там, что там? Все в порядке? — Ты же знаешь, что они говорят, — мягко отвечает Сынмин, — что радоваться рано, что в моем случае всегда будет рано радоваться. — Да, но сейчас… все в порядке? Сынмин кивает, фыркает и слегка приподнимает футболку, и Чанбин тут же касается лишь слегка округлившегося живота ладонью. Сынмин наблюдает за ним с ухмылкой, довольно поджимая губы и щурясь. Сынмину тридцать, и они уже год живут в Австралии. На их пальцах кольца, а на съемной квартире в ящике лежат свидетельства о регистрации брака. Они сделали это недавно, и никто из группы, кроме Феликса, не прилетел на их свадьбу. Чанбин до сих пор не может поверить, что у них была свадьба — с костюмами, фотографом и гостями. Их было мало, слишком мало по меркам того, кем они являлись в прошлом. Чанбин удивлен, что Сынмин настоял на празднестве. А сейчас с трудом дышит, разглядывая специально сделанный для них фотоальбом. Феликс раньше говорил, что воспоминания как драгоценности, Сынмин начал повторять за ним, а Чанбин теперь подхватил от Сынмина. Он разглядывает этот альбом тайком, а недавно выпросил пароль от телефона Сынмина и скачал с него все совместные селфи, которые только нашел. Сынмин не знает, что он заказал еще один альбом. Сотни страниц их совместных фотографий, начиная со знакомства и до настоящего времени. Чанбин улыбается и раздумывает, сильно ли позорно будет расплакаться прямо сейчас или лучше сдержаться и дотерпеть до машины. — Говорят, что надо лечь на сохранение и, чем раньше, тем лучше. Сейчас срок ведь маленький еще, я не вижу смысла полгода тут валяться, но… — Если это действительно нужно, то давай так и сделаем. Если можно обеспечить тебе комфорт дома, то возьми список того, что нужно сделать и чем оборудовать квартиру, и мы все сделаем. — Они говорят, что шанс что я выношу его весьма невелик. — Или ее, — мягко поправляет Чанбин. — Или ее, — соглашается Сынмин. Чанбин, чувствуя влагу на щеке, жмурится и трясет головой. Им обоим за тридцать, они разменяли четвертый десяток, и при этом стоят посреди одной из престижнейших клиник Сиднея, словно влюбленные подростки, и не могут отлипнуть друг от друга. — Что надо сделать? — хрипло спрашивает он, притягивая Сынмина за шею к себе, стесняясь от чего-то собственной реакции, — что надо сделать, Сынмин, чтобы тебе было легче и комфортнее? — Я хочу остаться дома, — твердо отвечает Сынмин, — по крайней мере, в ближайшие пару месяцев точно. Я сойду с ума среди белых стен и проводов медицинских приборов. И они вряд ли разрешат мне уезжать на уроки по вокалу, и бесконечно будут напоминать о том, как все эфемерно и хрупко. Не хочу слышать об этом каждый день, я знаю это и без них. — Тогда поедем домой? Сынмин кивает и отстраняется, а потом берет за руку и ведет за собой. Он высокий, стройный, такой же вертлявый, как и в первый день, когда Чанбин его увидел. Он идет стремительно, быстро и тащит Чанбина за собой, словно на буксире. Чанбин улыбается ему в спину и мечтательно раздумывает о том, что их ждет их дом. К моменту, когда Сынмин будет на восьмом месяце — он как раз разберется с бумагами и решит все вопросы. Чанбин мечтает об их новом доме и едва сдерживает себя от несолидной походки вприпрыжку вслед за своим беременным мужем.

***

Сынмин ворочается и вздыхает, а Чанбин сонно открывает глаза и приподнимается на локте, понимая, что Сынмин больше не спит. — Что случилось? Что-то болит? — Я хочу клубнику, — недовольно тянет Сынмин, — это так раздражает. Даже меня. — Что-то еще? — уточняет Чанбин, поднимаясь с постели. — Только не говори, что поедешь сейчас? — Сынмин слепо щурится на часы, — четыре часа утра. Это похоже на несмешной анекдот. — Ага, действительно несмешно. Ты хочешь клубнику — я за ней съезжу. Сынмин садится на постели и разглядывает то, как Чанбин копается в шкафу вслепую, в темноте, пытаясь вытащить свои вещи. — Мне жаль. — А мне нет. — Нет правда, это необязательно. — Ты носишь моего ребенка, Сынмин. И ты хочешь чертову клубнику. Что значит — необязательно? Да если бы ты мне сейчас сказал, что хочешь приготовленный твоей мамой кимчи, я бы просто купил билет на самолет и через пару дней вернулся бы с твоей любимой едой. А тут всего лишь самая простая ягода и соседний круглосуточный супермаркет. — Тебя бы не пустили в самолет с кимчи. — Я был бы очень убедительным, поверь. Сынмин невесело хмыкает и продолжает наблюдать за попытками Чанбина засунуть ногу в штанину. — Буду через десять минут, — Чанбин берет со стола телефон и приносит его Сынмину, — если захочешь что-то еще, просто напиши. Даже если я уже на пороге буду — напиши. Я развернусь и поеду за всем, что ты захочешь.

***

Когда он возвращается с несколькими лотками клубники и целой корзиной других фруктов, купленных на всякий случай, Сынмин так и сидит в темноте спальни, прислонившись к изголовью, и выглядит, если не мрачным, то явно о чем-то сильно задумавшимся. Чанбин хочет и спросить, что Сынмина так тревожит, и успокоить его, убедив, что все нормально, но он решает не лезть, и просто моет клубнику и приносит ее на подносе вместе со остальным, что тихо просит у него Сынмин. Чанбин, смешливо фыркая, садится рядом и наблюдает, как Сынмина с гадливым выражением лица макает клубнику в соль и влажно посасывает ягоды. — Я думал, это должно было прекратиться в первом триместре, — хмыкает Чанбин, — но сейчас шестой месяц, а ты продолжаешь тащить в рот, все что не попадя. Сынмин окидывает его гневным взглядом, а Чанбин примирительно поднимает руки вверх. Он не собирается Сынмина ни в чем упрекать. Почему-то именно сейчас, разглядывая довольно крупный круглый животик, он вспоминает, как Сынмин горько плакал, прижимая руку только что приехавшего из студии Чанбина к своему животу. Они впервые почувствовали, как их ребенок толкается, и для Чанбина это было счастье, а для Сынмина это закончилось истерикой. У него было еще два выкидыша. И каждый раз ему говорили, что этот — последний, и больше не будет никогда. Что это невозможно, что это просто статистическая ошибка. Что у него никогда не будет детей. А теперь Сынмин чувствовал их ребенка внутри себя и не мог успокоиться и поверить в это. Им понадобилось несколько лет, клиник и стран, пока они действительно не переехали в Австралию, как Сынмин когда-то и хотел. Чанбин знал, что он больше не верил в возможность забеременеть, но он хотел, чтобы Чанбин исполнил свое данное однажды обещание, поэтому они поженились, сняли квартиру, Чанбин заключил контракты и продюссировал других артистов, а Сынмин продолжал заниматься вокалом и писать новые песни. Все еще планируя записать их и выпустить. А потом он снова забеременел. И теперь он лежит в их постели, хрустит солью и причмокивает клубникой, и Чанбин просто разрывается от нежности к нему. Он забавный, еще более ехидный и постоянно уставший. Он тяжело двигается, с трудом встает, засыпает на ходу и внезапно часто милашничает, выпрашивая поцелуи. Он говорит, что времени наблюдать его таким у Чанбина есть совсем немного, а потом он снова станет обычным собой, и за каждое поползновение Чанбин будет получать по носу. Чанбина это смешит, забавляет и умиляет. Когда-то он мечтал о беременном Сынмине, а теперь, получив его, готов пищать от восторга. Он неуклюжий, мягкий и ворчливый. Ему нравится с маниакальным выражением на лице ходить с мягким тапочком за местными пауками и говорить, что он защитит Чанбина от опасности. Он просыпается посреди ночи от того, что хочет есть, и стесняется просить купить ему очередное немыслимое сочетание продуктов. Он пишет смс с признаниями в любви, а потом краснеет, поджимает губы и сетует на то, что не может удалить их у Чанбина и стереть ему память. Он такой очаровательный и любимый, что Чанбина задыхается рядом с ним. — Все-таки интересно, кто там у тебя такой прожорливый, — говорит Чанбин, чтобы хоть как-то вынырнуть из своих мыслей и в порыве нежности не затискать Сынмина до смерти, — пацан, наверное. Хотя девочка тоже классно. Прикинь, у нас будет дочь? Отвечаю, я буду ходить с ней по магазинам брендового шмотья, когда она подрастет, и носить за ней огромные пакеты. Любой каприз ее выполню, вот вообще ни в чем не откажу. — Ты пабо, — фыркает Сынмин. Чанбин счастливо улыбается. Их новый дом почти готов. Они не знают пол ребенка, поэтому он по минимуму обставил детскую, но сейчас на него в очередной раз накатывает желание узнать. — Кого ты хочешь? — спрашивает он Сынмина, съезжая пониже, когда тот отставляет остатки клубники на тумбочку и ложится, — наверняка же кого-то хочется больше. — Я хочу, чтобы он или она были здоровыми, вот и все. — Да ладно, признайся! Я же не собираюсь тебя за это отчитывать. Блин, девчонку до звезд перед глазами хочется — все эти розовые бантики, котики, сумочки. Я весь дом этим завалю. И прикинь, глаза у нее будут как у тебя — щенячьи. Тогда пиши пропало, она будет вить из меня веревки, и у меня будет ноль шансов ей противостоять. Хотя мальчик тоже классно — футбол, качалка, — Чанбин мечтательно улыбается, представляя. Он боится сказать Сынмину, что хотел бы двойню, потому что тот точно обзовет его идиотом. Да и врачи бы о такой подробности точно сообщили бы. — Я просто хочу, чтобы этот ребенок был нормальным, Бин, — вдруг тихо говорит Сынмин, и Чанбин аж вздрагивает от его тона. — Что ты имеешь в виду? Если ты на себя намекаешь, то ты тоже нормальный, не смей себя… — Нет, — жестко обрывает Сынмин и смотрит почти со злостью, — нет, Бин, нет. Я хочу, чтобы мой ребенок был самым обычным, иначе он будет обречен на одиночество. — Но ты ведь нет, — Чанбин чувствует тупую боль и тянется к Сынмину, — я ведь с тобой, я… — Да, но таких больше нет, Со Чанбин. Ты такой единственный, других таких не было и не будет. Ты невероятный, потрясающий, ты самый-самый лучший на свете, и ты мой. Поэтому я хочу, чтобы наш ребенок был самым обычным, чтобы он или она смогли быть счастливы с другим таким же обычным человеком. Понимаешь, о чем я? Чанбин грустно улыбается, кивая. Он всегда верит в лучшее, но знает, что не все бывает всегда хорошо. — Нам, наверное, лучше все же поспать, — устало тянет Сынмин и кряхтит, устраиваясь. — Ничего больше не хочешь? — спрашивает Чанбин, целуя его в плечо. — Тебя. — Мм? — Я хочу тебя, — вздыхает Сынмин и дергает плечами, — ох уж мне эти наставления быть аккуратными и соблюдать меры предосторожности. Мне иногда дурно оттого, как я хочу тебя. Чанбин томно вздыхает. Трахнуть беременного Сынмина… Они прекратили спать друг с другом где-то на третьем месяце, и тогда Сынмин был почти неотличим от себя обычного. Но вот сейчас… Чанбин не хочет признаваться Сынмину, что его мягкость, округлость и отеки его возбуждают. Но теперь из-за слов Сынмина он не может успокоиться и, простонав, отворачивается в другую сторону, сжимая себя до боли. Уйти в ванную дрочить будет неудобно. — Ты тоже меня хочешь, да? — фыркает сзади Сынмин, — можешь не врать, я вижу, как ты меня глазами пожираешь. Я бы сказал, что ты извращенец, но вместо этого я сейчас скажу возможно некрасиво, но правдиво — у меня буквально между ног чешется от взгляда на тебя и от осознания, что я на шестом месяце беременности, и ты будешь меня трахать. Мы нормальные вообще, нет? Чанбин скулит в подушку, потому что Сынмин ему своими откровениями совершенно не помогает. — Бин, — тон Сынмина издевательски скучающий, — я вот прям сейчас чувствую, как влажно и горячо у меня между ног. А еще там пульсирует и горит. Ты, конечно, можешь просто лечь спать, но я хочу, чтобы ты знал, что… — Ну хватит, — стонет Чанбин, поворачиваясь к нему, — чего ты добиваешься? Я хочу тебя до ужаса прямо сейчас, но врач же запретил. Мы же не можем рисковать только потому, что оба не справляемся со своим либидо? — Не запретил, а рекомендовал воздержаться. А еще он сказал — никаких стрессов и перегрузок, а я хочу сказать — что видеть тебя каждый божий день и не чувствовать в себе — тот еще стресс. А от своих нереализованных фантазий я такую перегрузку получаю, что… — Как? — рявкает Чанбин, теряя терпение. Сынмин и раньше доводил его до состояния, когда он просто набрасывался на него и трахал, пока не приходил в себя, но тогда Сынмина можно было не жалеть и не бояться, что с ним что-то случится. Плюс Сынмин всегда мог эффективно ударить так, что перед глазами темнело, а эрекция исчезала. Но сейчас Чанбин не может просто наброситься на него и подмять под себя. — Каким образом нам можно это сделать? В какой позе? — Чанбин чувствует, как тело пробивает дрожь осознания, а руки трясутся. Сынмин тихо вздыхает, и в этом звуке столько победного превосходства, что Чанбину хочется побиться головой о стену. Сынмин сползает с кровати и молча пинает прикроватный пуфик к панорамному окну. Он останавливается перед ним и ставит одну ногу на этот самый невысокий пуфик и оглядывается к Чанбину. — Ну? И раздень меня, мне не хочется наклоняться. Он тянет штаны и белье вниз, позволяя им застрять в районе бедра и призывно покачивает задницей. — Ты собрался делать это стоя? — Ну да? Я все равно кончу за три минуты, так что потерплю. А так ты сможешь меня обнять, положить руки на живот и … Чанбин шустро подскакивает с кровати, подходит ближе, наклоняется вниз и помогает Сынмину выпутать ноги из штанин. Сынмин снова задирает ногу, и Чанбин приникает пальцами к его промежности и стонет чувствуя, какой Сынмин влажный. — Черт возьми. Он все равно идет за смазкой, боясь, что от долгого воздержания может нанести травмы, если попытается проникнуть прямо так. Но Сынмин ругается на входящие в него скользкие пальцы и требует член. Чанбин смазывает себя и подходит ближе, мягко толкаясь в жаркую глубину. Сынмин стонет так сладко, что Чанбин чувствует табун мурашек по всему телу. — Тебе так этого не хватало? — хрипло спрашивает он, неспешно двигаясь и аккуратно кладя руки на круглый живот. — Да, — соглашается Сынмин и трясет головой, — это чувство заполненности тобой… столько лет прошло, я все еще схожу от этого с ума. Три месяца всего не трахались, а я на стенку готов лезть. — Ты просто меня любишь, Сынмин-а, — фыркает Чанбин, слегка прикусывая мочку чужого уха и спускаясь рукой к низу живота, к мягкому лобку, а потом касаясь пальцами набухшего клитора. — Я зависим от тебя, это вот более точное определение, — гудит Сынмин, а потом высоко стонет. Чанбин чувствует, как скручивает внутренности от удовольствия и почти смущается от того, что ему требуется так мало времени, чтобы кончить. Но Сынмин вдруг стонет надрывно, упирается рукой в стекло и сжимает Чанбина внутри так сильно, что тот перестает пытаться сдерживаться и кончает, смыкая зубы у Сынмина на плече. — Минуты три, не больше, — комментирует Сынмин, позволяя принесшему салфетки Чанбину себя вытирать, — нахрена мы столько терпели, скажи, пожалуйста? Можно было трахаться все это время. — Нужно быть благоразумными, — улыбается Чанбин, стоя перед ним на коленях и проходясь влажной салфеткой по нежным складочкам. Он видит, что Сынмин смотрит на него остро и голодно, и фыркает. Им нужно потерпеть еще немного и тогда они станут счастливыми родителями, и времени на потрахаться у них вообще не будет, так же, как и желания и возможности. Чанбин, предвидя эти хлопоты, готов подпрыгивать от радости. Он чувствует себя донельзя счастливым, когда отводит разморенного, сонного Сынмина в постель, укладывает его и укрывает одеялом. — Я могу все это делать сам, необязательно носиться со мной как с беспомощным, — вяло бормочет Сынмина и сладко зевает, засыпая за минуту. — Я делаю это потому, что люблю тебя, — отвечает Чанбин, ложась рядом, — у этого нет других причин. Ни усталость, ни беспомощность, ни даже беременность. Это любовь, Сынмин-а, вот что заставляет меня дорожить тобой и хотеть носить на руках. И я обещаю, когда нас будет трое — для меня ничего не изменится.

***