Отражения

      Возвращение в Ротков выдалось трудным. Сойдя с поезда, который потрепало не только время, но и ведомые и неведомые силы, бессмертные вскрыли двери склада, где остались спрятанными снегоходы. В условиях накинувшейся на землю темноты воспользоваться ими уже не представлялось возможным — пришлось подключать портативные генераторы, сражающиеся и без того на последнем издыхании.       Я помню Сибирь заснеженной и холодной. Студёной, закованной в ледяные объятия, бескрайне белой — такой сильный контраст ко всему тёмному во мне. Сейчас же снега стало заметно меньше — тонкий пласт, если подковырнуть его мыском ботинка, легко поддаётся, обнажая чёрную промёрзшую землю. Грег говорит, что это нехорошо: велика вероятность, что в какой-то момент покрова не останется вовсе и нам придётся строить план «Б».       Так и выходит: накинув белые плащи, мы какое-то время движемся на транспорте, пусть и не так быстро, как могли бы. Над головами трясутся тонкие ветки, подобные крючковатым пальцам; они пугающими тенями вырисовываются под беспросветной амбразурой неба. Отродий, благо, не видно, однако каждый шорох — будь то зацепленное бревно, заплутавшая птица или крылья бессмертных — заставляет напрячься, испуганно озираясь. И вдруг лес кончается — с ним и снег. Перед нами предстаёт широкое длинное поле — оно словно выжжено чем-то дотла.       Грег шуршит бумажными картами, Ян закуривает отсыревшие сигареты, Анна вытаскивает пачку крекеров, открыв которую, протягивает мне; остальные напряжённо молчат. Я отрицательно качаю головой — ничего не хочется — и прячу ладони в карманы, перепрыгивая с ноги на ногу, чтобы согреться.       Возвращаться боязно. Меня, очерствевшую и безэмоциональную, вдруг накрывает чувство вины. Я убила Бориса. Сделала это буквально, вонзив нож в сердце, и эта ситуация не отпускает меня уже долгое время. Я часто об этом думаю, ищу себе оправдания — почти всегда их нахожу, если не лгать собственному сознанию, — и пытаюсь понять, могла ли поступить иначе. Хочется говорить, что выбора не было, но выбор есть всегда. Вздыхаю, тем самым привлекая внимание Анны, которая обернулась ко мне, однако отвожу взгляд, делая вид, что ничего не было.       На ветке, которая напоминает вывернутую руку, лениво болтается какая-то птица. Я смотрю на неё какое-то время, пытаясь отвлечься, но мысли всё равно возвращаются к Борису и призрачным возможностям поступить в тот день иначе. Если бы я его не убила — он бы окончательно стал заражённым, обречённым на убийства, безвольной марионеткой какой-то силы — я даровала ему милосердие. Усмехаюсь и шмыгаю носом — надеюсь, это не слёзы, а холодный воздух виной.       — По моим подсчётам, — прерывает мои мрачные мысли Грег, — идти примерно пятьдесят километров. Это около тридцати миль, — поясняет для тех, кто не в силах сосчитать в уме.       — Других вариантов нет. — Генерал первым взваливает на плечо увесистый рюкзак и подходит к картам, которые шумно треплет ветер, ближе. — Снимайте плащи и выдвигаемся. Только снегоходы нужно прикрыть ветками, вдруг ещё пригодятся.       Если верить словам Грега, это расстояние можно преодолеть примерно за десять часов при благоприятных условиях. Но наши условия совсем не такие — кругом густая темень, хоть глаз выколи, пустота практически без ориентиров, если не считать оставшийся за спинами лес. Под ногами хлюпает грязь, подошвы ботинок утопают в ней, и каждый шаг даётся с трудом.       Через пару часов начинает накрапывать дождь. Он холодный и липкий, стучит по плащам, создавая ощущение, будто кто-то ударяет прямиком по голове. Я тру пальцами лицо, пытаясь смахнуть воду, щурюсь и замечаю вдалеке какие-то силуэты — не то здания, не то просто стены. Хочется верить, что там можно спрятаться и что никто не сделал этого до нас, например, те люди, которые направились искать спасение в этой стороне.       Наверное, каждый подумал о том же. Мы продолжаем путь медленнее, и я нагоняю Грега, который идёт первым в колонне. Он поворачивается и улыбается мне — однако я вижу, что это вымученная улыбка; он, как и все, продрог и устал.       — Когда мы уезжали, этого, кажется, не было, — тяну неуверенно, поправляя лямку своего рюкзака.       — Мы идём другой дорогой, — поясняет он. — Обходим чуть правее, так ближе, если верить картам.       Я киваю, и мы продолжаем путь молча. Зная, что впереди возможное укрытие, как будто бы легче идти — тени построек всё ближе. Стоит с ними поравняться, и генерал даёт знак оставаться на месте. Вдвоём с Каином они вскоре растворяются во мраке ночи, пока остальной отряд ожидает поодаль. Возможно, было бы логично куда-то спрятаться, но подобная роскошь здесь отсутствует — вокруг тотальное ничто. В этом мы с местностью сильно похожи.       Воет ветер, дождь усиливается, и вместе с этим возрастает тревога; кажется, что прошло слишком много времени. Я вновь переминаюсь с ноги на ногу, хрустнувшая под подошвой ветка слышится слишком громко, как выстрел в глухой тишине, но никто не обращает на это внимания. Значит, не так уж страшно.       — Всё чисто, — из-за стены выглядывает Каин.       Осторожно, друг за другом, отряд пробирается в укрытие. Нас не очень много; кроме генерала, Грега, Яна и Каина, в Ротков направились Анна, Лестер и Ноа, а также Анхея и Пилеон, которые, как и прежде, предпочитают держаться немного отдельно.       Место, куда забираемся, напоминает опустевший склад. Вдоль стен ровными рядами тянутся металлические трубки; вероятно, с них сняли деревянные полки для костров и печей. Больше ничего нет — пустота. Но есть крыша, и холодом не продувает — этого сейчас вполне достаточно.       Я бросаю рюкзак в угол, стягиваю дождевик и пальто — благо что оно водонепроницаемое, — и развешиваю их на одной из перекладин. Следом скидываю ботинки — ногам так холодно, что кажется, будто они промокли, но, потрогав стельки в обуви, понимаю, что всё в норме. Открыв сумку и аккуратно отодвинув в сторону «Книгу Апокалипсиса», я выуживаю свитер и пару тёплых носков, надеваю их поверх имеющихся и иду в сторону, где зажгли огонь на конфорке маленькой переносной плитки.       — Курица или говядина? — спрашивает тем временем Лестер.       — Одинаковое дерьмо. — Ноа в свойственной ему манере закатывает глаза к потолку. — Пусть будет курица.       Лестер имитирует кукареканье.       — Курица, а не петух, кретин, — бурчит и выхватывает из рук товарища серую пачку с чёрным рисунком. Затем обращается ко мне: — Курица или говядина, Лэйн?       — Говядина. — Я усаживаюсь рядом с ними на куртку, брошенную на пыльный пол, и тяну пальцы к теплу; Лестер протяжно мычит.       Почти завидую его долбанному оптимизму. Мгновенно отключаюсь от разговоров, сосредоточившись на воде в небольшом котелке. Возвращаюсь к своим размышлениям, о правильности выбора и тотальности последствий. Могло ли быть иначе? Могло ли с Борисом получиться нечто большее, что заставило бы меня сменить сторону? Или его?       Поверхность в кастрюльке идёт рябью, на ней появляются первые точки, а затем пузыри — нагрелась. Лестер шустро гасит огонь, разливает воду по стаканам с лапшой быстрого приготовления, выстроенными подобно солдатам в рядок. Я спешу взять свой и обхватить ладонями, чтобы скорее согреться; рядом усаживается Анна.       Обсуждения дальнейших действий слушаю краем уха. Не то чтобы мне было совсем безразлично, но я точно знаю, что варианта поступить иначе не будет. Забавно, что я недавно думала о наличии выбора в любой ситуации, а сейчас признаю, что тот отсутствует. Но это ложь — я могу остаться здесь или развернуться и пойти в другую сторону. Правда, это будет сродни самоубийству: у меня нет ни карты, ни даже понимания, где мы находимся. И это, вероятнее всего, даже не понадобится; генерал меня либо пристрелит вдогонку, либо повторит свой фокус прикладом и притащит в точку назначения, не спросив о желаниях. Выходит, выбора всё же нет.       Лапша на вкус привычно скверная — это не новость. Но питательная. Не знаю, чем её пичкают, однако есть потом не хочется часов пять точно; либо наши организмы уже перестроились и живут на внутренних запасах. На вид она тоже не напоминает шоколадный торт — даже не привычно жёлтая, как паста, а нечто между белым и серым с тёмными точками приправы. Или не приправы — не хочу об этом думать и просто заталкиваю пластиковую вилку с подобием макарон в рот.       Решено сделать паузу подольше и переждать непогоду. Грег не может даже предположить, на какой период затянется дождь, который за время нашего скудного ужина перешёл в остервенелый ливень — природа давно не отличается особой предсказуемостью, а теперь и вовсе живёт без каких-либо законов и норм в вечной темноте.       Мы спим около четырёх часов. Правда, сном это можно назвать лишь с натяжкой — скорее, дремота, которая практически не позволяет отпустить поводья контроля. За это время дождь утихает и снова превращается в липкую мерзкую морось. Завтрак состоит из дрянного чая и крекеров, и мы выдвигаемся — впереди сорок километров, которые необходимо пройти одним рывком, максимум с парой коротких привалов для передышки.       Тело хорошо помнит, что жизнь должна делиться на день и ночь. Внутри живёт ощущение, что вот-вот рассеется непроглядная тьма, уступая место тусклому солнцу и утру с холодным рассветом. Однако, увы, в покосившийся из-за лавины Ротков мы входим в такую же темень. На первый взгляд кажется, что город пуст; однако при ближайшем рассмотрении оказывается, что в нём есть жизнь. Местные, прячась в тенях, глядят неодобрительно, с неприкрытой злобой и желанием катиться к дьяволу, но в открытую конфронтацию не вступают, молчат, отворачиваются и спешат прочь.       Мы добираемся до поместья Бориса Романова. Оно смотрит тёмными пустыми глазницами, холодное и уставшее, покрытое глубокими трещинами; обветшалое и унылое, заброшенное и никому не нужное. У меня сжимается сердце. Смерть людей не вызывает таких чувств, как вид некогда помпезного здания, пришедшего в бесславный упадок.       Генерал отпирает главную дверь. Она поддаётся будто нехотя, после нажима плечом, а я, стоя у подножия лестницы, думаю, как лицемерно это выглядит. Он, каждый раз омерзительно отзываясь о Борисе, сейчас вламывается в его родовое гнездо. Будет топтать полы своими ботинками, перекладывать вещи с места на место, нарушая иллюзорный порядок. До боли закусываю губу, пуская на язык каплю крови.       — Лэйн, ты идёшь? — Грег, единственный, кто остался на улице, оборачивается.       Я киваю и делаю первый нерешительный шаг на ступень.       В поместье сыро и холодно. Генерал вероломно ломает пару кресел, добывая деревянные дощечки для розжига, в то время как Лестер приносит с улицы холодные и мокрые дрова. В каминном портале вскоре возникает неуверенный, боязливый огонь. Он трещит, охватывая поленья и листы каких-то книг. Я присаживаюсь на корточки рядом, протягиваю руки и беззвучно извиняюсь перед домом — это несправедливо, нечестно, неправильно. Мы, все мы, не должны быть здесь.       Уставший отряд неспешно размещается подле огня для короткого отдыха. Шуршат спальники; дыхание и зажжённая плитка медленно согревают помещение.       — Я нашла одеяла, — спустя некоторое время говорит Анна, отвлекая меня от бессмысленного созерцания. — Нужно закрыть щели в окнах.       — В правом крыле обвалилась часть крыши, — произносит генерал. — Прогнили пол и балки, но сюда, в теории, протечка добраться не должна.       Дверью хлопает Грег — я даже не заметила, что он уходил, — и отчитывается:       — Вода в колодце есть. Видимо, оттепель здесь давно, если земля успела напитаться.       Все они деятельные, полезные, только я сижу неприкаянно и молчу.       Решено поесть и банально помыться, затем отдыхать — после нескольких суток пути и долгой дороги пешком все жутко вымотаны. Если верить часам, то сейчас около пяти вечера, а на улице — глубокая ночь.       Я, после того как смываю с себя хоть часть усталости, смотрю в окно, оставляя на мутном стекле своё дыхание. На уровне ощущений знаю, что мне нужно в охотничий домик. Не могу ответить, зачем, что хочу там найти и хочу ли, однако нечто сильным магнитом тянет, умоляет прийти.       Украдкой оглядываюсь. Кажется, никому нет до меня особого дела. Сбежать, когда все лягут спать, не получится — кто-то останется дежурить. А сейчас будто самое время; к тому же я стою в пальто, потому что не могу согреться. Рюкзак брать не буду, как и книгу, пойду, словно в уборную, и улизну через заднюю дверь, главное, чтобы она открылась без лишнего шума.       Именно так я и делаю и вскоре бреду через ночь в сторону леса. Глупо? Разумеется. Опрометчиво? Ну конечно. Вернуться? Ни за что. Меня могут сейчас хватиться и догнать, поэтому я ускоряю шаг. Вместо снега теперь кругом грязь, и это затрудняет путь, однако сдаваться я не намерена.       Лес встречает взмывшей в небо стайкой чёрных воронов, отчего я замираю на месте и слышу, как громко бьётся сердце. Звуки перемешиваются между собой: тук-кар-тук-кар-тук-кар. Я делаю нерешительный шаг, и под подошвой хрустит ветка, пугая ещё сильнее. Вздрагиваю, но ступаю дальше.       На дворе подобие весны — пахнет прелой листвой, какими-то травами, влажной землёй; веет прохладой. Свет треснувшей луны пробивается сквозь густые ветви, устилает землю серебристой тенью. Если не считать моих шагов, то здесь достаточно тихо — только иногда ухают птицы и воют волки в отдалении.       Сейчас одиночество ощущается особенно остро. Это привычное чувство, я на подкорке знаю, что оно со мной с рождения. В отряде я тоже всегда особняком, не являясь его полноценной частью, пусть и с недавних пор с жетоном. Но теперь, шагая по едва различимой тропе, я наполняюсь эмоциями до краёв, даже больше — они подобно воде переливаются через края. Меня снедает тоска, отчаяние. Возможно, это скорбь. К ней примешано чувство вины. Есть вероятность, что я иду извиниться, но тогда надо бы свернуть и направиться к монастырю, туда, где камнями завален Борис.       Снова думаю, что именно я оставила его на холодном полу. Смертельно ранила, бросила в пучину тьмы, отдала на растерзание — Баалу или кому-то ещё. Хочется крикнуть, чтобы звук отправился ввысь, отбиваясь гулким эхом от горных пиков. Звать Бориса, будто он способен восстать из мёртвых.       Продолжаю идти, убирая с пути длинные ветви. Очертания деревьев мрачными силуэтами кажутся мне живыми, внимательно наблюдающими за каждым шагом. В серых трещинах коры спрятаны колкие взгляды; от них хочется скрыться. Очередная птица пикирует с ветки, заставляя меня вскрикнуть и отпрянуть назад. Но не разбивается — у самой земли что-то ловит и взмывает к тёмному небу.       Некстати думаю, что после такой дороги мне не помешает глотнуть той самой настойки. Перепрыгиваю через уродливый корень дерева, высоко выступающий над землёй, и вместе с дорожкой сворачиваю, выходя наконец-то к мостику через узкую реку, которую помню скованной толстой коркой льда. Теперь она негромко журчит.       Мгла у усадьбы будто немного рассеялась; она боится приближаться вплотную, осторожно бродит возле лазурных стен — тиски страха разжимаются, я добралась. Шаг переходит в бег — мост миную за пару секунд. Смотрю вверх, на балюстраду балкона, ожидая увидеть хозяина, который приветливо машет, однако встречаю лишь пустоту.       Лунный свет преломляет под моими шагами, и я понимаю, что, несмотря на страх и неопределённость, именно сейчас ощущаю покой. Беспросветная ночь не кажется столь ужасной; она скрыла меня, помогла добраться в место, к которому тянется душа — или то, что от неё осталось.       Лес остаётся позади, я шагаю к двери, не совсем представляя, как войду внутрь. Жму ручку — она не поддаётся, но меня это не останавливает. Осматриваюсь, проверяю все выступы, двигаю предметы на крыльце и получаю награду: в небольшом углублении возле оконной рамы спрятан ключ. Он холодный и мокрый, я вытираю металл о край пальто, вставляю его в скважину и, навалившись на дверь, не без труда пару раз проворачиваю. Почти готова выдать победное «Ха!», но молча вхожу.       В ноздри ударяет запах сырости, и я неудачно путаюсь в паутине, которую брезгливо и быстро принимаюсь отдирать от лица. Какая мерзость! Предупреждая дальнейшие сюрпризы, достаю из кармана ХИС, ударяю о бедро, и тусклый зеленоватый свет заливает комнату.       Здесь ничего не изменилось и одновременно изменилось всё. Холодно и бездушно — душа была в ярко-голубых глазах хозяина. Я особо не задерживаюсь в просторной зале, где портал камина напоминает вход в пустоту, и направляюсь в кабинет. Там теперь разбито окно — щель пропускает потоки холодного ветра, треплет страницы книги на подоконнике и нарушает уединение. От подобного вида мне почему-то… больно? Да, это чувство походит на щемящую боль где-то за рёбрами.       В идеале нужно бы оправдать моё нахождение здесь хотя бы перед самой собой, и я начинаю рассматривать книжные полки. Они высокие, тянутся до потолка, а в голове звучит мягкий голос Бориса: «Мне импонируют люди, которые в окружении роскоши и книг выглядят так натурально и уместно». Отчаянно хочу к нему прикоснуться: к щеке, виску, волосам. Ощутить тепло тела, осознать, что он жив. Невольно тянусь к подаренному ожерелью, которое ношу, не снимая. Но, увы, я одна в большой комнате, где со стен смотрят роскошные полотна и чучела разных зверей.       При ближайшем рассмотрении в кабинете оказывается столько… всего. Но Борис не производит — не производил, поправляю сама себя — впечатление человека, который гонится за мелочами; скорее эстета и минималиста. Может, все эти вещи — его наследие? Я вспоминаю тоску в его голосе при разговорах о семье. Мы с ним похожи больше, чем может казаться: оба одинокие в океане жестокого мира; он, лишившись родных из-за их преждевременной смерти, и я, потому что изначально была не нужна. Мы понимали друг друга без лишних слов. Он принимал мою ложь, не требуя правды, которой у меня не было. Давал чувство безопасности. Защищённости. Он не лез ни в душу, ни в голову, как делали некоторые. Да, я помню. Да, я не простила.       Мой взгляд цепляется за плоский продолговатый предмет, который явно слишком длинный для книжной полки. Тяну за край, и на пол что-то падает, глухо ударяясь. Нащупываю потерю ступнёй, подсвечивая ХИС, и поднимаю. В руках нечто, похожее на большой гитарный медиатор с отверстием в центре, и доска с буквами и цифрами. Внимательно разглядываю находку, понимая, что это ничто иное, как доска для спиритического сеанса.       «Какие ещё у тебя были увлечения, Борис Романов? — спрашиваю про себя. — Кроме ритуалов по призыву нечистой силы и, как кажется, спиритизма».       Но доска меня на удивление увлекает. Пожалуй, так сильно до этого увлекала только «Книга Апокалипсиса». Я кладу её на стол, отодвинув какие-то вещи, видимо, оставленные Борисом перед тем, как уйти. Знал ли он, что не вернётся? Подсознание шепчет, что я могу спросить у него напрямую.       Вожу указателем по буквам, внимательно разглядывая весьма… необычный предмет. Доска деревянная, пыльная — от моих прикосновений на ней остаются отпечатки; надписи будто бы выдавлены и обведены золотой краской. Интересно, как эта штука работает?       Разглядываю внимательнее: в центре доски располагается круг, внутри него аккуратно вписаны буквы алфавита и цифры, несколько слов: «Да», «Нет», «Прощай». Поверхность, с которой смахиваю пыль, гладкая и блестит, отражая тусклый свет, струящийся из окна.       Возвращаюсь к полкам и внимательно разглядываю корешки книг. Какого безумия там только нет, но и нужная мне тоже находится, почти в самом конце — по закону Вселенной и подлости. Томик достаточно тонкий, я открываю его на первой странице — отсыревшей, как будто влажной. Теория интересна мне мало: зачем, почему и прочее, — а вот практическая часть заставляет жадно вгрызаться в текст.       Скоро я уже поочерёдно выдвигаю ящики в поисках свечей, чего-то для розжига и мела. Ритуал видится довольно простым, и я хочу попробовать; хуже точно не сделаю — максимум просто ничего не выйдет. Когда всё нужное найдено, я осматриваюсь: кабинет не кажется хорошей идеей. В разбитое окно проникает ветер, который наверняка будет пытаться гасить свечи; к тому же места не сильно много, а нужно начертить круг, что станет своеобразным пограничьем.       Сгребаю всё, что мне может понадобиться, подхватываю ХИС и возвращаюсь в залу. Уже собираюсь расположиться, но вспоминаю про один из пунктов: «взывающий и вопрошающий не должны быть опоясаны одеждами, исключительно лёгкой сорочкой, скрывающей наготу, либо не иметь на себе ничего». Мою наготу сегодня скрывают джинсы, успевшие немного испачкаться внизу, и чёрная водолазка.       Поэтому не придумываю ничего лучше, как направиться искать хозяйскую спальню. Комната Бориса оказывается на втором этаже — в ней кровать, шкаф и пара кресел. И много места, что мне и необходимо. И ещё зеркало возле двери — его замечаю, когда оборачиваюсь. Рама выполнена из добротного дерева с замысловатой резьбой. Оно метра два в высоту и довольно широкое, без проблем могли бы отразиться двое, стоящие рядом. Но стою я одна, и от этого снова поднимается чёрная тоска в районе солнечного сплетения.       В спальне есть камин, и, переключая внимание, думаю, не стоит ли его зажечь. Воздух прохладный, пусть и нет той сырости, что на первом этаже. Решаю, что с этим слишком много возни, и расставляю свечи на полу, ровно как написано в книге: пять штук, одна вверху, две внизу, ещё пара по бокам. Затем черчу на полу мелом круг, признавая, что я спятила. Чиркаю спичкой — она не реагирует; вторая, третья, четвёртая гаснет, и я чертыхаюсь, но не сдаюсь. В пятый раз выходит, поджигаю тонкие фитили — огоньки мерцают в темноте, танцуют с лёгким сквозняком, что стелется по половицам, иногда пугливо дрожат.       Оставив доску, которая называется уиджа, и книгу в центре, я направляюсь к шкафу. Распахиваю створки, осматриваю гардероб, касаюсь одной из ровно развешенных рубашек пальцами — становится приятно тепло. Я скучаю по Борису, это факт. И он мне снится. Он живёт в моих мыслях прочно, не желая никуда уходить. Не знаю, как назвать эти чувства, но они точно есть, и я не собираюсь с ними бороться.       Беру рубашку, которую трогала, и снимаю с вешалки. На ней не хранится запаха, который хотелось бы почувствовать, — еловые ветки, порох, лёгкая горчинка, такая же, как в настойке, — лишь едва уловимая затхлость под влиянием бесчувственного времени, что прошло с того дня, когда я покинула город. Это навевает новый приступ тоски. Стягиваю пальто и кофту, бросая их на кровать; следом туда отправляется лиф, и рубашка касается кожи рук, плеч и спины. Она длинная, достигает мне середины бедра и вполне способна сойти за платье. Скидываю ботинки с носками, джинсы и, немного подумав, бельё — чтобы наверняка получилось.       Правда, верю в свою затею лишь наполовину, но всё равно усаживаюсь в центр круга. По ногам бегут мурашки от холода, свечи потрескивают, и на мгновение становится жутко — что я делаю?       Скороговоркой читаю заклинание из книги, держа, как там написано, пальцы на плоском указателе, расположенном ровно в середине доски. На тёмном, тщательно отполированном дереве играют неяркие блики света, будто пытаются потрогать символы. Поверхность на ощупь прохладная и, кажется, поглощает и без того слабое тепло моих рук. На мгновение кажется, что узоры по бокам начинают двигаться, извиваться подобно змеям. Моргаю — наваждение рассеивается.       Прохладный воздух наполняется лёгким напряжением, словно само пространство ожидает ответов и общения с потусторонними силами. Фитили трещат громче, мечутся из стороны в сторону, а вокруг меня будто искрит электричество в несколько сотен вольт — даже волосы встают дыбом.       Я повторяю заклинание ещё несколько раз, не отнимая пальцев и чувствуя, как растёт незнакомая, неземная энергия; она накаляет всю комнату, дом, Ротков. Возникает стойкое ощущение, что я не одна. Будто кто-то наблюдает: притаившись у шкафа или за окнами, а может, с обратной стороны большого зеркала, перед которым я сижу на коленях.       Пространство шуршит, словно кто-то прикасается к мебели, половицы лениво поскрипывают. Я не вижу Бориса, но чувствую, знаю, что он рядом; воздух наполняется едва различимым запахом хвои вперемешку с морозом.       Верчу головой по сторонам, пытаясь подтвердить свои ощущения, однако на первый взгляд кажется, что в комнате я совершенно одна.       — Борис, — говорю с напускной уверенностью, но голос предательски дрожит, — если это ты, покачай свечу.       И та мгновенно двигается, наклоняется, отчего расплавленный воск образует некрасивые наросты сбоку.       Сердце стучит быстрее и громче, во мне перемешиваются страх и восторг. Энергия теперь не только в воздухе — она во мне, внутри, проходит между рёбрами, щекоча их, будто пером. В ушах звучит шёпот — потоки слов не разобрать, не уловить их суть; они сливаются в буквенное месиво, состоящее из тех фраз, что когда-то мне говорил Борис.       Он здесь. Я точно знаю, что он здесь.       — Ты меня помнишь, Борис? — спрашиваю в пустоту. — Я Лэйн. Лаборант отряда.       Словно в ответ на мой вопрос кресло скрипит, царапая ножками по полу, как будто кто-то передвигает его, а затем усаживается. И тут же вскрикиваю: стул действительно теперь возле зеркала.       Поддаваясь пульсирующей где-то у сердца интуиции, я читаю заклинание снова. Сквозняк усиливается, треплет страницы книги, и будто в замедленной съёмке в кресле появляется силуэт. И я повторяю, опять и опять, уже запомнив наизусть непонятные фразы на совершенно незнакомом мне языке, ровно до тех пор, пока не вижу перед собой Бориса.       В полумраке разобрать сложно — пусть я и очень пытаюсь, — но он словно бы в привычных серых брюках и оливковой рубашке. Золотистые волосы аккуратно зачёсаны, но одна прядь выбивается, а голубые глаза изучают меня внимательно, цепко.       — Здравствуй, Лэйн, — произносит он наконец, и его голос разливается по мне сладким бальзамом, достигая тех уголков души, о которых я, кажется, даже не подозревала и не догадывалась.       — З-з-здравствуй, — отвечаю, заикаясь, и смотрю снизу вверх, стоя на коленях, будто перед каким-то божеством.       — Признаться, не ожидал подобной встречи. Прости, не могу предложить тебе чай.       — Спасибо, ты один раз уже угостил, — бурчу я, усаживаясь удобнее, но стараясь не забывать, что на мне нет белья.       — А ты злопамятная, Лэйн, — отвечает он, и в голосе отчётливо слышна улыбка.       — Я зла не помню, я зло записываю.       Борис смеётся. До этого я не слышала его смех — он низкий и чистый, такой, от которого хочется радоваться самой. Радоваться… какая старая, давно забытая эмоция. Неужели я испытываю рядом с Борисом радость?       — Для чего ты меня пригласила? — спрашивает он чуть погодя.       — Технически это твой дом.       — Фактически я нахожусь в другом месте, — парирует он.       — В каком? — подаюсь ближе, однако начерченную мелом линию не пересекаю.       — Как много вопросов, — отвечает Борис, тоже немного наклоняясь, упираясь локтями в колени и сплетая пальцы в замок. — Может, сыграем?       — Серьёзно? — вопросительно изгибаю брови. — Во что ты хочешь сыграть? Карты? Салки? Футбол?       — «Правда или действие» — это точно будет занимательнее, чем обмениваться вопросами. Либо отвечаешь, либо исполняешь желание.       — Я знаю, что это. Мы играли во что-то подобное в колледже.       Забавно, что я не помню последние часы своей жизни, но помню дурацкую игру, в которой участвовала лет десять назад.       — Только вместо действия, — продолжаю, цепляясь за это пусть незначительное, но всё же воспоминание, — мы всегда пили. Пиво или клубничную водку.       — Выпить предложить не могу, — говорит Борис так, будто искренне сожалеет об отсутствии алкоголя. — Хотя настойка всё ещё должна быть.       Закатываю глаза, делая знак: «зло записано». Борис негромко посмеивается. Некоторое время мы смотрим друг на друга молча, потом я утвердительно киваю:       — Хорошо. Если хочешь играть — давай. Начнёшь?       — Для чего ты меня позвала? — Над вопросом Борис долго не думает.       — Хм… — размышляю, кусая губу. — Не знаю. Я просто пришла сюда. Попрощаться. Или извиниться. Или… не знаю. Случайно нашла доску, случайно…       — …провела ритуал, — заканчивает Борис за меня. — Случайно.       Раздражённо цокаю. И это тоже эмоции.       — Да, случайно. Не думала, что получится. А ты? Ты вызывал кого-то… вот так?       — Выбираю действие. — Откинувшись на спинку, Борис закидывает ногу на ногу и довольно ухмыляется; я раньше не видела его таким, разве что в сновидениях.       Вот дьявол! Мы играем, а значит, он имеет полное право не отвечать. Интересно, а если бы не играли, должен ли был бы говорить правду на любой вопрос? Что ж, нужно придумать задание. Первым на ум приходят совершенно глупые вещи, вроде приседаний или кукареканья — будь неладен Лестер. Но нам с Борисом не по четырнадцать, и нужно быть адекватной — насколько это вообще возможно для человека, вернувшегося с того света и не помнящего большую часть собственной жизни.       — Можешь разжечь камин? — интересуюсь я. — Здесь холодно.       — Это твоё желание?       — Да. Я хочу, чтобы ты разжёг камин. Это же можно сделать?       — Я попробую, — тянет Борис неуверенно, затем поднимается с места. — Кажется, я вполне… во плоти.       Слежу, как неспешно он направляется в нужную сторону, приседает перед порталом, складывая в него дрова и страницы, очень напоминающие газетные, которые всё это время лежали рядом. Берёт спички, принесённые мной, — и через мгновение загорается пламя, освещая наши лица. Оно охватывает всё пространство — большое, ярко-оранжевое, тёплое. Я невольно тяну ладони к источнику, однако Борис, обернувшись, предупреждает:       — Если ты выйдешь за пределы круга, то всё исчезнет.       Тут же одёргиваю руки, а он возвращается на своё место.       — Продолжим? — вопросительно выгибает бровь. — Для чего отряд вернулся в Ротков?       — А с чего ты взял, что вернулся отряд, а не только я?       Борис смотрит с легкой снисходительностью, склонив голову чуть в сторону.       — Несложный логический анализ, но мы играем, поэтому: правда или действие?       — Действие, — отвечаю, даже не представляя, что он может предложить.       — Тебе идёт моя рубашка, — его губы снова тянет улыбкой. — Сними её.       — Что?       Я даже ахаю от неожиданности. Это слишком прямолинейно, слишком нагло, слишком самонадеянно со стороны Бориса и слишком… волнующе? Да, именно волнующе, потому что где-то в районе живота и ниже начинают тлеть угли пробуждающегося сексуального желания.       — Тебе не кажется, — просто поддаться я почему-то не могу, — что это нечестно? Ты же, наверное, знаешь, что под рубашкой ничего нет.       — О, разумеется, я знаю, — он даже не пытается скрывать того, насколько доволен. — Но ты сама выбрала действие.       Я цокаю, смотрю прямо. Не то чтобы во мне было много стыда, стеснения или чего-то подобного, здесь скорее упрямство — Борис одет, и это выглядит несправедливо.       — Ладно, Лэйн. Просто расстегни верхнюю пуговицу.       Так уже интереснее, наша игра может продолжаться дольше, и я исполняю указание, ловко освобождая петельку на сорочке. Думаю над следующим вопросом. Он должен быть таким, чтобы Борис выбрал не отвечать — во мне просыпается азарт, я хочу раздеть его первой, хоть и знаю, что нахожусь в проигрышном положении.       Поленья в камине трещат, привлекая наше внимание. Придумываю:       — Расскажешь, почему ты решил провести тот ритуал?       — Действие.       — Расстегни рубашку, — решаю не играть совсем уж грязно; Борис хмыкает и мгновенно исполняет.       Я любуюсь им в золотистом свете огня: тем, как красиво подсвечиваются светлые волосы, как красноватые блики облизывают лицо и крепкую грудь — по ней от плеча к животу тянется длинный яркий шрам.       — Рада, кстати, что у тебя есть рука, — замечаю я, скользя взглядом по его длинным пальцам. — Расскажешь, что именно тогда произошло?       — Сейчас моя очередь, — мягко напоминает Борис. — Кто ты, Лэйн? Откуда взялась в городе?       Ох, Борис, я бы тоже отчаянно хотела знать, кто я и откуда взялась. Только мне не дают подобных ответов. Да и есть ли они хоть у кого-то, не считая тех скудных фактов, которые записаны в моём досье?       — Я почти ничего не помню, — говорю негромко и вожу пальцем по запястью. — Знаю, что была на базе, когда она рухнула, а потом, спустя три года, очнулась у разлома. Я солгала тебе тогда: я не приехала в Ротков позже, я… Воскресла? Возможно. Наверное. Не знаю.       Мы ненадолго замолкаем, затем я спрашиваю:       — Так что было с рукой?       — Действие.       Я почему-то чувствую себя обманутой. Прикусываю изнутри щёку, задумавшись.       — Ремень. Сними ремень.       Моё внимание целиком и полностью сосредотачивается на пальцах Бориса, который ловко справляется с металлической пряжкой. Перстень поблескивает в свете камина, в районе паха заметная и недвусмысленная выпуклость — я невольно облизываюсь. Следом он вытаскивает плотную кожу из шлёвок брюк и, сложив вдвое, ударяет себе по ладони — с силой свожу собственные бёдра.       — Действие, — не говорю, скорее пищу.       — Я же не задал вопрос.       — А я выбираю действие.       — В таком случае расстегни до конца рубашку и потрогай себя. — Борис наклоняется очень близко, мы могли бы соприкоснуться губами, если бы не чёртов ритуал спиритизма.       — Что? — Это вырывается скорее по инерции.       На самом деле понимаю, чего он хочет. И это… возбуждает. У меня не было секса после странного воскрешения, а желание я испытывала всего пару раз, один из которых случился в кабинете этой же охотничьей усадьбы, когда Борис надевал мне на шею берилловое украшение. Его длинные тёплые пальцы скользили по моей шее почти невесомо, и живот наполнился приятной тяжестью, которую до зубовного скрежета хотелось утолить, — но я тогда прогнала это ощущение прочь. Сейчас испытаю то же самое, только усиленное в несколько раз. Между ног влажно и жарко, возбуждение затягивается узлами.       — Дотронься до себя, Лэйн, — повторяет Борис. — Так, как тебе нравится. До груди или между ног.       — Но… зачем?       — Ты выбрала желание — я загадал.       Его голос кажется предельно спокойным, я же — опять проигравшей.       Борис прав, к тому же хочу этого до безумия. Быстро справляюсь с оставшимися пуговицами, немного откидываюсь назад, упираясь ладонью в пол, второй накрываю грудь. Сжимаю, трогаю затвердевший сосок, неотрывно смотрю Борису в глаза. Он на мне сосредоточен — внимательно, жадно, почти хищно. Расставляет ноги шире, подаётся ещё немного вперёд, тяжело сглатывает.       Я веду пальцами вниз, по животу, раздвигаю колени, раскрываясь перед ним, демонстрируя сразу всё. Мне хотелось бы оседлать его бёдра. Прижаться к паху, чувствуя член, потереться о немного шершавую ткань его брюк. Нажимаю на клитор, вскрикивая от нового ощущения, затем отнимаю руку — и возвращаю обратно.       Пару раз я удовлетворяла себя пальцами в душевой в Оксфорде — быстро, потому что нужно экономить горячую воду и был риск, что кто-то может войти. Это случалось после тех ночей, когда мне снился Борис, и я понимала, что подобные желания не совсем нормальные, даже почти аморальные, девиантные, ведь по сути, я мастурбировала на мертвеца. Но наши поцелуи во снах были слишком реальны и не отпускали меня, как отчаявшиеся птицы бились о прутья черепной коробки, в которой заперты.       — Ты мне снишься, — говорю, замирая. — Говоришь, что не совсем мёртв, что находишься в каком-то странном месте. Где? И почему?       — Я выбираю желание.       Я готова закричать от отсутствия ответа, но вариант задания приходит быстро:       — Хочу, чтобы ты тоже дотронулся до себя.       Кажется, Борис только этого и ждал. Если это его изощрённый план, я могла бы убить его снова. Слышу, как скрипит молния, шуршит ткань брюк, немного сдвинутых вниз вместе с бельём.       У Бориса большой член. В свете огня я замечаю выступившую смазку, которую он растирает по головке большим пальцем — мне хочется собрать её языком; облизать и пальцы, и ствол, стоя перед ним на коленях, но я не могу выйти за пределы круга. Как же это раздражает!       Сама не понимаю, в какой момент начинаю откровенно себя ласкать, но желание становится невыносимым. Делаю несколько кругов вокруг клитора, затем ввожу в лоно пару пальцев, чуть загибаю их и подаюсь бёдрами, чтобы насадиться на них. Борис тоже двигает ладонью вверх-вниз по эрегированной плоти и не отрывает от меня взгляд. Его ритм неспешный, неторопливый, пальцы скользят по венам, обнажая головку. Я. Хочу. Его. В. Себе. И толкаю пальцы глубже, издавая первый низкий стон.       — Не молчи, — хрипло просит Борис, — я хочу тебя слышать.       Это новое желание появляется без заданного вопроса, но мне уже плевать на правила игры. Всё, что происходит, — до ужаса грязное и неправильное, а я такая мокрая, что хлюпаю от каждого движения.       — Хочу тебя чувствовать, — шепчу сбивчиво.       — Я тебя тоже, — отвечает Борис. — Поставить на колени, брать быстро и грубо, накручивать твои волосы на кулак...       — Да! — выкрикиваю, не в силах сдерживаться, ярко и в красках представляя всё, что он говорит.       — …чувствовать, как ты сжимаешься, как пульсируешь, слышать, как сладко стонешь, а потом кричишь...       Мы продолжаем наши действия — они синхронные, в одном ритме. Наблюдаем с голодной жадностью, на грани одержимости. Я хочу вцепиться в Бориса зубами, забраться под его кожу, стать кровью, которая текла в его жилах перед смертью. Отравить его собой, такой неправильной, и больше никогда не отпускать. Охватить, оплести, как яркий огонь, поджечь каждую клеточку его тела и выжечь дотла.       Он заставляет меня чувствовать — наконец-то чувствовать себя живой.       Я вижу, как глаза Бориса искрятся в полумраке комнаты, наполненные той же жаждой, что и у меня. В этот момент мы становимся одним целым — неумолимым и неотразимым, пусть и не касаемся друг друга руками.       Борис — не просто человек, знакомый мне слишком недолго; он целая вселенная, моя вселенная, в которой я хочу потеряться, раствориться и исчезнуть.       В теле зарождается дрожь, невидимо тянутся струны, как перед последним, самым сильным аккордом. Я готова выпустить все эмоции, которые так долго прятались под толстой ледяной коркой безразличия, превращая их наконец в физическую реальность. Момент ожидания разрядки становится невыносимым, как и тление старых воспоминаний, которые я никак не могу разобрать.       Я жажду узнать все тайны Бориса, погрузиться в его страхи, мечты, во всё, что он когда-либо держал в себе, в каждое переживание, тонкими нитями вплетенное в ткань его жизни. Он видится моим путём к свободе, моим спасением и одновременно самым жутким проклятием, способным уничтожить меня до основания. Я не просто хочу — жажду его, так же, как он жаждет меня. И сейчас ясно, что ни один из нас не сможет отступить назад — это наша пропасть, глубокая и бездонная, наша.       — …вылизывал бы тебя, буквально и всю, — продолжает Борис, — пока ты ёрзаешь на моей постели и умоляешь дать тебе кончить. Трахал бы своим языком дольше, чем ты способна терпеть.       А терпеть я больше не могу — рубашка капитулирует и сползает с моих плеч. Тело напрягается, сводится сладостным спазмом, а затем мелко дрожит; мышцы сжимаются вокруг пальцев, я громко стону, закатив глаза, едва удерживаюсь на месте, опираясь на один локоть. В голове приятная вязкая пустота и полное расслабление.       Борис тоже низко хрипит, это похоже на утробный рык, и мне жутко нравится, что я и мой откровенный вид — причина его оргазма. Не хочется ни на секунду думать о том, что мы с ним в разных измерениях, что между нами пропасть — бездна забвения, укрытая тенями вечности и пустотами времени и безвременья. Мы сейчас только здесь, на границе круга, который нельзя разорвать. Мы — два отражения.       — А ты, — шепчу, едва отдышавшись, смотря на Бориса. Он сидит, откинув голову на спинку кресла, ладони на подлокотниках, а на животе капли спермы. — Ты тоже не можешь переступить черту?       Мне недостаточно самоудовлетворения; я должна почувствовать его всего, до последнего дюйма, возможно, до резкой или ноющей боли, чтобы точно знать, что жива.       Я жажду Бориса, как пустыня жаждет дождя, хочу раствориться в этом ощущении, выпить каждую каплю, стекающую по нашим телам, проглотить каждую искру, что зажигает страсть. Мои мысли кружат, подобно воронке, которая быстро превращается в цунами и затягивает меня все глубже в водоворот безумия — колокол звонит, оповещая о неизбежности.       Борис поднимается, снимает рубашку, затем брюки, делает шаг вперёд и застывает у границы. Я сижу перед ним на коленях, жадно глядя снизу вверх.       — Худшее, что может случиться, — произносит он, — прерванный ритуал. Всё просто исчезнет.       Я рвано вдыхаю, отчаянно желая прикоснуться к нему, но точно знаю, что не могу нарушать границы.       — Поэтому на всякий случай прощаюсь с тобой, Лэйн.       Не успеваю ничего ответить, как Борис решительно переступает нарисованную линию. Я зажмуриваюсь, готовая почти ко всему, а затем, почувствовав осторожное прикосновение к волосам на затылке, несмело открываю один глаз, а за ним и второй.       Передо мной наше отражение в зеркале: я сижу на полу, упираясь в него коленями, а Борис, совершенно обнажённый, стоит позади. Он скользит пальцами по прядям, спускаясь на шею, очерчивает под цепочкой с россыпью бирюзовых камней берилла, а затем сжимает одной рукой мне горло. Я делаю очередной рваный вдох и скидываю на пол рубашку, оставаясь полностью нагой.       В комнате смешиваются запахи воска, смолы, углей и секса. Я вновь дрожу, горю и жажду — и Борис тоже, чувствую это. Хочу развернуться, взять его член в рот, заглотить, насколько это возможно, доставляя ему удовольствие, но оказываюсь крепко удержанной.       — Осторожнее, — предостерегает Борис и накручивает, как и обещал, мои волосы на кулак, — тебе нельзя выходить за границу или нарушать её.       Я покорно киваю.       — И потом, — он резко тянет, заставляя меня немного запрокинуть голову и выпрямиться, — я хочу, чтобы ты смотрела в зеркало и видела, какая ты красивая.       И я смотрю, неотрывно следя, как Борис тоже опускается на колени. Ощущаю спиной его эрекцию, стон предвкушения, облизываю обветренные губы. Неужели я его сейчас почувствую? Неужели он заполнит меня — почти — по-настоящему? Неужели сны претворяются в реальность — пусть даже такую извращённую, созданную мной собственноручно?       — Пожалуйста, — произношу едва слышно, завожу руки назад, царапаю его бёдра и подаюсь к нему задницей, чтобы стать ещё ближе.       Борис скользит губами по моей шее, кусает и всасывает кожу, затем облизывает её, а свободной ладонью спускается по телу вниз. Раздвигает складки, погружает пальцы в смазку и растирает её по всей промежности, заставляя меня громко стонать и тереться ягодицами о его член.       Я как кошка — льну к нему, лащусь к руке и получаю награду.       В отражении ловлю потемневший взгляд — это больше не погожее небо, а глубинные воды, дьявольские омуты, тянущие меня в порок. В голове яркий калейдоскоп ощущений — острых, как лезвия, и сладких, как розовая вата на ярмарке.       Я больше не пустой сосуд без воспоминаний и чувств — меня наполняет волнами эмоций, одна за другой, захватывая и не позволяя вырваться на поверхность. В них концентрированный азарт и самые сокровенные желания, прятавшиеся под завалами памяти.       В зеркале, кроме нас — трущихся друг о друга обнажёнными, разгорячёнными телами — витает осязаемый тёмный соблазн, обещающий истинное наслаждение, какого мы не знали до этого.       Все связи с реальностью рвутся, как тонкие нити; в ушах звенят отголоски чего-то знакомого и понятного. Остаётся лишь страсть, которая выжигает лёгкие до чёрных пустот. Это ловушка и освобождение — исковерканное удовольствие от того, что ходишь по опасному краю отвесных скал. И всё это даёт ощущение жизни.       — Да! — кричу во всё горло, когда Борис вторгается в меня одним резким толчком.       Это больше не игра — это танец экстаза, раскрывающий всю мою суть. Я не стесняюсь своих громких сто́нов и криков, меня не смущают влажные шлепки пылающих страстью тел. Тянусь руками к собственной груди и с силой сжимаю её, впиваясь ногтями в кожу.       — Продолжай, — жарко шепчет Борис, снова оставляя на шее мокрые поцелуи, и кружит языком по венам. — Не молчи.       Я не молчу: повторяю его имя, умоляю не останавливаться и не медлить. Наше отражение повторяет за нами, не осуждает — лишь подначивает, будто играет и жаждет узнать, как далеко мы зайдём.       Виляю бёдрами, двигаясь Борису навстречу, а предвкушение экстаза окутывает плотной дымкой. Воск от свечей плавится, огонь в камине уже не такой яркий, а наше желание пропитало всё пространство до основания. Мы сами — его воплощение.       Борис заполняет мои пустоты — и это не только про физическое. Мы два зеркала, отражающие друг друга в бесконечном лабиринте, и даже смерти не дано нас разлучить.       — Ещё. Ещё. Ещё, — выстанываю. — Больше. Глубже. Сильнее. Борис!       Он неистово вбивается в меня, а затем замирает, прижимая к себе так сильно, что невозможно дышать. Натягивает волосы жёстче, заставляя запрокинуть голову; давит на клитор пальцами, а язык толкает в широко распахнутый рот. Мы целуемся, стонем, кончаем одновременно, и это лучшее, что только могло случиться со мной.       Я оседаю, как тряпичная кукла, и не соображаю вовсе. Эмоции будто выкрутили на максимум, а потом резко выключили, но это не та беспроглядная тьма, к которой я привыкла — это чистый, ничем не прикрытый кайф.       Осторожно придерживаюсь большими ладонями, разворачиваюсь и падаю Борису в объятия, а он прячет лицо в моих волосах.       — Ты лучшее, что было и есть, — говорит он, его голос едва различим среди треска почти угасших углей.       — Я найду способ тебя вернуть, — касаюсь его лица. — Я вернулась, вернешься и ты.       С улицы слышны голоса и шаги — я узнаю Грега и Каина. Меня хватились и нашли. Они убивают наше время вдвоём, отнимают единственное, что заставляет меня ощущать жизнь.       — Я больше не могу оставаться, — с нескрываемой тоской произносит Борис, целуя меня в лоб и подавая рубашку.       Всё происходит слишком быстро, а я хочу растянуть эту близость в пространстве до бесконечности. Он поднимается на ноги, делает шаг назад и стирает стопой границу круга — всё исчезает, гонимое сильным порывом ветра, даже свечи гаснут, и к потолку тянется сизый едкий дым.       Каин на первом этаже кричит моё имя.       Накидываю на плечи рубашку и быстро застёгиваю её, глядя в зеркало — я снова одна. Двигаю указатель по доске, собирая слово по буквам — Борис. Чувствую горечь за рёбрами и где-то в горле.       Смотрю в свои глаза в отражении: в них опять пустота, холодная и одинокая. Только отражаясь в зрачках Бориса, я не одна.       Лэйн в зазеркалье вдруг ободряюще мне улыбается. Она точно знает: чего бы это ни стоило, Борис вернётся назад.