Feed the mouth that bites you

      Чёрная дыра пустоты в желудке Хоакина не давала его уснуть. Он не ел так, как обычные люди, поглощая физическую пищу, но почему-то чувство голода всё равно болело в тех же органах пищевого тракта. Он лежал посреди комнаты в темноте, свернувшись калачиком и держась за живот. Казалось, ещё немного, и он заплачет от голода, прямо как во времена Экспресса.       Прошло слишком много времени с последней жертвы. Есть хотелось жутко. Обычно он сохранял хладнокровие и манеры при встрече с добычей, но сейчас он был почти готов выбежать на улице на четвереньках и задрать кого-то, как дикий хищник.       Он знал о том, что не сможет убивать здесь. Он проходил через 94 Этаж с его дурацкими пацифисткими правилами и до этого, они с Агеро сделали всё, чтобы он хорошо насытился на предыдущих этажах и берёг свои силы до 95 Этажа, где снова можно будет невзначай прирезать противника. Но никакая предыдущая подготовка не могла подготовить его к тому, что придется так сильно задержаться здесь.       Рот наполнялся слюной, живот сводило, во всём теле была противная слабость. Голова болела, и все мысли были только о том, как хочется есть. В углу комнаты лежал остылый пакет с едой, принесенный Куном. Он был полон фастфуда, восточной еды на вынос и, кажется, даже чем-то домашним, наверняка готовкой Кандидата в Убийцы, взятой без его разрешения. Но ничего, что там лежало, не подходило Хоакину. Было так противно загибаться от голода рядом с кучей еды, но таковы были требования его проклятия: он не мог насытиться чем-то, кроме жизненной энергии.       Неужели он, некогда самый ужасный Убийца и кровавый король, загнется здесь, на полу паршивого частного пансиона по воле дурака, который установил в своих владениях абсолютный запрет на убийство, контролируемый властью самого Администратора?       В дверь раздражающе бодро для ночного часа постучали. Хоакин тяжело вздохнул. Ему не нужно было спрашивать, кто там - он знал, чье отвратно миролюбивое лицо увидит за дверью. - Тук-тук, я войду? - не подразумевая возможность другого ответа, кроме согласия, переступила его порог тускло освещенная фигура, обрамленная копной распущенных волосы, заполнив помещение специфичной аурой лживой чуткости и волнения.       Господин Главы Семьи Ари обычно распускал свои тугие косы после заката, когда наступала ночь и ему больше не нужно было присутствовать на официальных встречах или попросту изображать себя фигуру власти. Он также менял обтягивающий костюм фехтовальщика на домашний халат и отвратительные батины шорты. Спасибо, что хотя бы без майки-алкоголички.       Растрепанный, в одежде, украденной из чьей-то мусорки, в таком виде Хан мог навестить только кого-то близкого или члена семьи. К сожалению для Хоакина, этот дедуля видел и его частью семьи. - Прости, мальчик мой, разбудил... - опять пустые извинения: он прекрасно знал о том, что не разбудил никого, они договаривались о прогулке заранее. - И не лежи на голом полу, простынешь, а мне что потом твоему Отцу говорить? - притворные опасения: он знал о том, что ничего демонической сущности от простуды не будет, а Отцу всё равно плевать.       Все эти вещи Хоакин уже слышал от него, но Ари Хан не уставал создавать видимость заинтересованность в его мнении и благополучии, хотя на самом деле был просто ещё одним Главой Великой Семьи без какой-либо привязанности к чему-то, что родилось в Башне.       Хан аккуратно растряс его, завернул в брошенную у входа накидку и вывел на улицу, в тёмный прохладный воздух летней ночи. Хоакин еле передвигал ноги, но как только старик предложил донести его до места, собрал все оставшиеся силы и зашагал шире. Они шли по высокой платформе, откуда открывался вид на спящий город, но рассматривать белые здания и стремящиеся ввысь купола не было никакого желания: он видел эту проклятую общину чаще, чем хотелось бы. - Я конечно понимаю, что ты добряк бесхребетный и всё такое, но почему я даже не могу прирезать какого-нибудь преступника, грязного убийцу из подворотни... Почему ты делаешь вид, что тебе не безразличны мои страдания, но ты не можешь позволить мне самую малость... - ворчал Хоакин под нос, смотря на свои худые босые ноги переступающие по тёмному камню, ещё сохраняющему тепло. - Здорово, что ты спросил, дитя! - блондинистый дурачок начал отвечать на риторические, заданные из беспомощной злости вопросы - Во-первых, не существует людей, совершивших убийство в моих владениях, и я не могу выносить смертный приговор другим, даже если бы я хотел, а обрекать кого-либо на смерть я, к слову, не стремлюсь. Во-вторых, я не могу переступить свои правила даже ради тех, кто очень мне дорог, ведь в чём тогда будет ценность этих правил? В-третьих, жаждать чужой смерти больше незачем, ведь я, как и обещал, нашёл способ утолить твой голод.       Хоакин скептически хмыкнул. Кажется, у господина Ари и юнца-кандидата были общие раздражающие черты желания уберечь всех и всё равно добиться всего. Самым худшим было то, что им, в отличии от обычных смертных, порой удавалось избежать тяжёлого решения и, назло судьбе, добиться всего и "остаться чистенькими".       У Хоакина никогда не было возможности "остаться чистеньким", он мог достичь чего-то, только переступив через мораль и совесть. "Зависть" как слово не могло отразить весь спектр чувств, которые вызывали у него люди, оставшиеся незапятнанными и всё равно оказавшиеся наверху. - Почему ты потратил время и силы на поиск решения, которое ещё и может не сработать, когда мог просто воспользоваться своей властью и заставить кого-то умереть ради твоей прихоти? Я не говорю о том, что ты должен вообще задумываться о моих нуждах и спешить убить кого-то ради такого жалкого насекомого, как я, - хрипло проговорил Хоакин, стараясь сохранить надменный тон даже перед небожителем Башни, - но то, что ты не можешь убить кого-то из подчиненных тебе людей, то, что ты даешь им знать, что они неприкасаемы для твоей руки, показывает тебя как слабого и никудышного правителя. Ты не можешь принять всю власть, данную тебе, поэтому тебе никогда не удастся распространить свои идеи дальше и привести Башню к виду той утопии, которой тебе хочется её видеть. Ты выбираешь быть таким же ничтожным, как и пыль под твоей пятой, которую ты бездумно называешь "людьми" и "твоими детьми", а ещё- - Достаточно. - оборвал его Хан на полуслове, бросив за спину взгляд, от непривычной строгости которого пошли мурашки, - Хоакин, мой дорогой мальчик, я понимаю, что заставил тебя ждать очень долго, и что ты очень голоден и слаб, у тебя нет сил сдерживаться, поэтому хочешь высказать мне всё, что приходит в голову, но, пожалуйста, прибереги свои ценные советы до момента, когда мы сможем провести надлежащую дискуссию об этике власти и гранях дозволенного, - увидев тревогу и испуг от резкого ответа в глазах беспомощного собеседника, он постарался смягчить тон, мягко добавив, - Хорошо?       Хоакин отвёл взгляд и закутался поглубже в накидку. - Почему, раз такой хороший и сахарный, вообще возишься с кем-то вроде меня. - Что ты имеешь в виду, дитя? - Хан стал говорить тише и сбавил шаг, чтобы идти вровень с Хоакином. - Не строй из себя наивного. Ты знаешь, что я ем чужие души. Ты знаешь, что я привел к смерти миллиардов. Если видишь ценность в человеческой жизни, разве ты не должен убить меня? - Милое дитя... - Хан осторожно положил руку на его голову и взъерошил волосы, - Твои грехи ничто по сравнению с тем, что я... мы и мои бывшие друзья натворили. Не бери в голову. Я не мститель и я не палач, для этого есть другие люди, а я просто грешник, отмаливающий свои грехи и пытающийся кому-то помочь.       Хоакин ничерта не понял из его слов, кроме того, что его бесхребетность распространяется ещё шире, чем можно было бы предположить. Он также заметил, как на ремне Главы Семьи сверкнул нож с огромным лезвием. Необычное оружие для Ари, обычно предпочитающих колющее режущему. Неужели он планирует зарезать для него ягненка и накормить им? Или может быть, всего его слова брехня и, как решение проблемы, Хан избавится от него? В голову ударила мигрень, и Хоакин решил больше ни о чём не думать и просто оставить эту ситуацию в руках оптимистичного дурачка.       Когда они пришли к нужному месту, им оказалась укрытая в небольшом мраморном здании плита. Она была похожа на жертвенный алтарь, покрытая свежими письменами на древнем языке магии. Глаза Хоакина не могли сфокусироваться, и он не мог разобрать чётко ни слова, но всё присвистнул. Дедуля-таки был причастен к тому, что в Империи Захарда считалось запретным знанием. - Дитя, уже скоро нам удастся утолить твою жажду, в которую тебя завёл демон, воспользовавшийся твоей доверчивостью и заманивший тебя в кровавый контракт. Когда-нибудь мы найдем способ разорвать твой плен в руках дьявола, а пока что, пожалуйста, поднимись со мной и встань рядом, за пределы того круга, - продекларировал Хан и подал ему руку, чтобы провести по лестнице к постаменту. - Это сложное заклятие, да? Ты будешь использовать что-то как каталист, который выпустит энергию из начертаний круга? - любопыство одолевало Хоакин, но Хан жестом приказал замолчать. - Сосредоточься на том, чтобы получить то, что я собираюсь тебе дать. Стой здесь, - отставив его в сторону, сам же Хан вступил в круг и вытянул руку.       Не дрогнув и смотря ему в глаза, Глава Семьи полоснул лезвием ножа по своей коже и плоти, выпустив поток пульсирующей золотой крови. Хоакина от такого зрелища будто обдало потоком жаркого ветра, заставившего его пошатнуться. - Ешь, мой хороший, и не упрямься.       Хоакин инстинктивно упал на колени, припав к сияющему кругу заклинания, разгоравшегося от струящегося потока крови. Удовлетворенный его послушанием, Хан нанёс себе ещё несколько порезов, выпустив из себя достаточно крови чтобы убить обычного человека. Жизненная энергия невероятной силы вытекала из его вен, потоком стремясь прямо в Хоакина. Он мог почувствовать привкус души Главы Семьи на своих губах, и это ощущение было опьяняющим, невероятно стимулирующим и заполняющим внутренную дыру. Вкус был сладким, как мёд, с отголосками пряности, соли и горечи.       Когда поток прекратился и вся кровь испарилась, Хоакин чувствовал себя более сытым, чем когда-либо. Его тело наливалось приятной усталостью, эта сияющая золотая душа будто завладела им изнутри и принесла ему чувство умиротворения и спокойствия.       Когда он поднял глаза наверх, он увидел как Хан обрабатывает свои раны и заматывает на руке повязку белой ткани, пропитывающейся золотым оттенком. Обычно на Главах Семей такие порезы зажили бы в мгновение ока, что означало, что этот дурак осознанно замедлил свою регенерацию чтобы иметь возможность исполнить свой глупый план и накормить гостя на его Этаже собой же. - Хоакин, ты в порядке? Ты смог это выдержать? Ты сыт? - почему-то теперь его заботливый тон не казался таким уж наигранным. - Но... Почему. Почему ты сделал себе больно ради кого-то, столь ничтожного. - Я так люблю тебя, что мне совсем не было больно, - ответил он с небрежной улыбкой, - Хоакин, ты и другие мои дети самое дорогое, что у меня есть. Я хочу позаботиться о вас, пока могу, и это был единственный способ помочь тебе, не подвергая боли никого другого, так что не придавай этому драматического оттенка. А, ну, и "спасибо" мог бы сказать.       Хоакин смущенно пробормотал "спасибо", не в силах смотреть в глаза спасшему его от голода человеку, которому он грубил всю дорогу. Когда они шли обратно, Хан немного покачивался, плохо скрывая своё головокружение от объёма потери крови. Хоакин молча перекинул его здоровую руку через плечо и позволил опереться на себя.       Можно быть правителем, держащим людей в страхе и лишениях. Можно быть другим правителем, искренне заботящимся о своих подданных и дающим им всё, в чём они могут нуждаться, заставляя их привыкнуть к руке, кормящей их и становящийся тем, чему они хотят помогать, чьей воле они будут подчиняться просто из желания угодить ей. Неизвестно, какой стиль являлся бы более жестоким и манипулятивным, ведь злого диктатора можно свергнуть, а причиняющий добро правитель заставляет других желать стать частью его дела, отплатить ему добром, стать зависимыми от его любви и поддержки. В любом случае, даже если Хан всего лишь дрессировщик, пытающийся приручить его через еду и вся забота была притворством, Хоакин не мог отделаться от чувства, что к нему в первый раз обратились, как к человеку.