Марья устала ждать

      Марья встала со стула и отряхнула фартук от муки. Дело клонилось к вечеру; домочадцы уже спали. Последний закат давно догорел, и двор за окном погрузился в синие густые сумерки; лишь иногда на небе подмигивали звёздочки да на столе в посудине догорала лучина. Марья размяла пальцами затёкшую поясницу и подошла к окну, выглянув на улицу прежде чем зашториться.       

Три девицы под окном

На меня поглядывают.

      Во дворе стояло три силуэта: тёмные, сгорбленные, сбившиеся в кучу. Марья было открыла раму, чтобы крикнуть на них, но застыла на полпути: силуэты обернулись, сверкнули дьявольскими жёлтыми глазами и уставились на неё. Взметнулись их косы, поднялись тёмные руки. Казалось, не было у силуэтов тел. Марья зажмурилась, мотнула головой и вновь открыла глаза: силуэты не пропали.       Чертовщина!       Марья плотно задёрнула занавески и отвернулась от окна. Но даже так — казалось, что дьявольские взгляды прожигают спину, неотрывно наблюдая. Марья дрогнувшими пальцами приподняла посудину и затушила лучину одним выдохом.       Наутро всё будет в порядке.       

В горле застревает ком,

Птицы с неба падают.

      Уж не Марье жаловаться на тяжёлую судьбинушку. Мужнина семья приняла её как родную: в их семье лишь старшая дочь-вдовица да сын-кормилец, муж её. И жаловаться-то непринято — в девичью семью уж не вернёшься, какой бы муж ни был; нужно терпеть. Мама в детстве всегда ругала её: не пей до дна — не видать добра, стакан наполнен до краёв — жизнь будет сполна, постоянно проливаешь еду на стол — муж будет пьяницей.       Ох, мамочка, ведь ты же неправа!       Марья развешивала бельё во дворе, вокруг бегали ребятишки — дочка и два сыночка старшей невестки. На крыльцо вышла, прихрамывая, мужнина мать. Крыльцо тяжело скрипнуло.       — Где Степан? — прищурилась она.       Марья подняла голову от тазика, нахмурившись, взглянула на мать. Передние пряди прилипли к испарине на лбу.       — В поле уж давно, матушка.       — Отчего же ты не в поле? — хмыкнула та.       — Степан наказал остаться дома. Сегодня я за домом пригляжу.       Матушка кивнула.       На миг мир будто застыл. Марья не слышала ни звука, ни движения. Даже воздух, казалось, задрожал.       А после к её ногам рухнула ласточка.       Марья вздрогнула и отступила на шаг. Птица не дышала, не шевелила крылом, неестественно согнувшимся над хрупким тельцем. Она упала замертво. Марья подняла взгляд на матушку; та широко раскрытыми глазами смотрела на неё в ответ. Матушка недовольно скривила губы и неожиданно жёстко сказала:       — Ничего ещё не значит. Продолжай заниматься делами.       Она зажмурилась, быстро отвернулась и скрылась за дверью.       По вечерам Марья вязала, пока не становилось темно. Вся семья сидела за столом — и лишь матушка поглядывала на Марью исподлобья.       — Что не так, матушка? — поджимая дрожащие губы, спрашивала Марья. Но матушка лишь отмахивалась от неё.       На дом опустилась густая тьма, а семья всё не расходилась — в доме стоял шум и гам; дети ещё бегали, стучали по деревянному полу босыми пятками, а Степан весело рассказывал о полевых работах. Марья слушала, слушала, слушала… А глаза слипались. Она встрепенулась, как воробышек, окунувшийся в лужу, но её вновь окутывал сон. Закутавшись в шаль, Марья встала из кресла:       — Устала я что-то… Спать пойду.       Едва дойдя до кровати, она рухнула на подушки. Долго ворочалась, но сон так и не шёл. Её словно окутывал морок — Марья медленно плыла в кровати, стены уходили в темнеющую высь.       

Три девицы — три сестрицы —

Мне ночами будут сниться.

Танцы, песни, голоса

И другие чудеса.

      В тьме, окутавшей Марью с ног до головы, было так тепло и мягко, что она даже протянула руку, сжала тьму в кулаке. Та защекотала ладонь и песком осыпалась сквозь пальцы. Марья двинулась вперёд; она не видела ни зги, но откуда-то знала, куда идти.       Тьма медленно рассеивалась, становилась всё светлее, светлее и наконец превратилась в огонь. Посреди поляны, окружённой высокими уродливыми соснами, разгорался большой костёр: дрова пылали, пламя уходило ввысь, облизывая языками неохотно расступающуюся мглу, искры летели в воздух и умирали там, далеко. Три девицы плясали вкруг костра.       Марья робко подошла ближе, и все трое тут же обернулись к ней, протянули раскрытые ладони. Чернявые, длинноволосые, мертвенно-бледные, в чёрных просторных платьях и — босые.       — Иди к нам... — раздалось. Марья понимала, что это кто-то из девиц. Но вот странное: никто из них не разомкнул алых губ, а вкрадчивый голос лился отовсюду. — Иди к нам.       — Не пойду, — мотнула головой Марья и отступила на шаг. — Кто вы? За что докучаете?       Она говорила тихо, но сильно, глубоко, не давая чувствам прорваться наружу. А хотелось — истошно закричать. Мир пугал Марью всё больше.       — Мы? — склонила голову набок одна из девиц. Волосы её ровной волной легли на плечо. — Мы твои проводницы. Ты присоединишься к нам.       Марья сделала ещё шаг назад.       — Иди же к нам! — протянула бледную раскрытую ладонь вторая девица и шагнула к ней. — Прокляли тебя, душенька.       Из-за плеча Марьи вдруг выглянула и третья девица:       — Смертушка тебя уже поджидает за забором, душенька.       Марья попятилась.       — Врёте вы всё! — завопила она. — Пугаете!       Под ногами вдруг очутился корень. Марья запнулась и покатилась кубарем по земле. Девицы не шли вслед за ней, а остались на поляне, возвышаясь над Марьей.       — Врёте! — схватилась за голову она.       А после Марья проснулась. В холодном поту. Постель уже была пуста.       

Попортила молоко,

Зацветила озерко,

Заклинала по ночам

Над весенним ветерком.

      Три девицы снились ей почти каждую ночь. Иногда Марья замечала их в ночной темноте, приютившихся на скамейке под окном дома, — только силуэты, но — всегда обращённые к ней, словно прожигающие жёлтым взглядом.       Марья чувствовала, как с каждым днём становилось ей всё хуже. И в делах не ладилось: то поле их дождём зальёт, как только она туда отправится, то вечернее молоко к утру скиснет, то озерко, где она стирается, зацветёт, медленно и неумолимо превращаясь в болото.       — Порченая ты, — усмехнулась Алёнка, сидя на бережку.       — Не говори ерунды, — отмахнулась от неё Марья, плеща руками в водной глади и складывая мокрое бельё обратно в большую плетёную корзину.       — Душенька, — тягуче, сладко ответила Алёнка и подалась вперёд, будто бы заглядывая в лицо подруге; совсем как девицы из сна, — а то ты не знаешь, что девки, не способные разродиться, ни к чему в мужниной семье не пригодны. Выгонят тебя взашей, того и гляди.       — Завидуешь мне, что ли? — криво улыбнулась Марья, оглядываясь через плечо на Алёнку.       Та сидела в траве, расслабленно привалившись к стволу ивы, и пожёвывала травинку.       — Чему завидовать? — она подняла глаза к кроне. — Гуляет муж твой, и это все знают, кроме тебя.       — Да с кем посмеет?       — А с тем, кто тебя не боится, — на миг по лицу Алёнки скользнула хитрая улыбка.       Марья повернулась, села на колени, оправила подол и подняла подбородок повыше. Не незамужней девке — хоть и подруге — судить.       — Ежели и навели порчу, я знаю, как от неё избавиться, — хмыкнула Марья.       Долго по деревне ходили слухи, что она, такая невзрачная, охмурила Степана колдовскими чарами — да только кто бы это подтвердил?       — Снятся мне… ведьмы всякие, — спустя время призналась Марья и тяжело выдохнула.       — Что делают? — вскинула бровь Алёнка.       — Пляшут. Зовут меня к себе.       

Я к тебе не подойду!

Ты души моей не тронь…

      Возвращалась с озерка Марья уже под вечер. Последние лучи заката догорали, окрашивая небо в кроваво-красный цвет; даже облака порозовели, словно самая чистая свинка на задворках их дома. Птицы медленно засыпали, смолкло щебетание в кустах; зато проснулись сверчки — стрёкот в траве стоял такой, что закладывало уши.       За забором промелькнул силуэт; Марья краем глаза заметила его, но твёрдо решила не оборачиваться. Силуэт мелькнул за спиной, ветер шепнул ей на ухо: «Иди к нам».       — Чур меня! — гневно прошептала Марья, но не оглянулась.       Силуэт едва зашипел, но исчез.       

Моё сердце не кликай,

Не заглядывай в ладонь.

      Во дворе ошивалась старуха: сгорбленная, в лохмотьях, с погнутой обшарпанной тростью. Марья опустила корзину с бельём на землю, перекинула свежее полотенце через плечо и двинулась прямо на старуху.       — Эй, ты что тут делаешь?       Старуха подняла взгляд на Марью, и та в испуге отшатнулась. Ужели и вправду прокляли, если ко двору приходит ведьма? Та улыбнулась своим беззубым ртом и протянула дрожащую морщинистую руку к Марье.       — Чую я, во дворе вашем беда, — прошамкала старуха. — Дай руку, взгляну, что за беда.       Марья оробела, но ладонь перед ней раскрыла. Старуха долго водила по линиям на ладони; от её сухих и горячих пальцев стало щекотно.       — Порча на тебе, молодка, — скорбно вздохнула старуха. — На смерть.       — Но я же… спасусь? — взглянула на неё исподлобья Марья.       — Этого не ведаю даже я, — горько улыбнулась та. — Но когда станет совсем худо, пожги мои травы, целебные они.       Она вытащила из-за пазухи холщовый мешочек, перевязанный кусочком растрёпанной верёвки, и сунула его в раскрытую ладонь Марьи.       Марья зажмурилась и задержала дыхание, не желая верить её словам. Когда она открыла глаза, старой ведьмы уже и след простыл. Даже калитка не скрипнула. Марья спрятала мешочек в широком кармане подола и отправилась в дом.       

Не смотри на скотин,

Не глазей на детей.

      Порча проявлялась всё явственнее. Марья словно таяла на глазах: на лице залегли синяки, она плохо спала и днём собирала все углы, пошатываясь, стала бледной и слабой. Случайные царапины и раны долго не заживали. Но Марья всегда говорила, что всё в порядке. Матушка с каждым днём всё подозрительнее и страшнее на неё смотрела.       — Какая хворь тебя ест? — всё повторяла она, а Марья лишь пожимала плечами и виновато улыбалась.       — Никакая, матушка, устала я просто. За Степана боюсь.       — Чего ж за него бояться?       — Злится он сильно. Засуха которую неделю уж стоит, не уродится ж ничего. — Покачала головой Марья и устало опустилась на стул, облокотилась на стол.       Глаза медленно закрывались. В голове роились всё те же тёмные силуэты.       

Расплескалась вода,

Погнила лебеда.

Чур меня! Чур меня!

Я буду всех живей!

      Три девицы приходили, когда на деревню опускались сумерки, а на небе проклёвывались первые звёзды. Дети ещё гуляли на улице, и Марья беспокойно наблюдала за ними из окна. Под окном промелькнула девица, едва раскрыла рот, как Марья шикнула на неё:       — Вон отсюда!       Марья знала, что она ещё придёт к ней ночью. И снова они будут средь поляны у костра, и снова девицы поманят её к себе. Но это будет потом.       А пока — всё портилось в руках Марьи. Поле погибало.       Марья не хотела ничего терять. И умирать — тоже.       Она ходила к старой ведьме на окраину деревни. Та сказала, что можно порчу на смерть «перевести» на того, кто её навёл. Нужно лишь узнать кто.       

Муженёк-то мой давно

На меня не смотрит.

Как бы мне самой прознать,

Куда же он ходит?

      Марья скромно поцеловала Степана в щёку и отпустила. С корзинкой в руке и с косой наперевес, он отправился в поле — как и всегда. Каждый день, с раннего утра и до позднего вечера. Степан — трудяга: приходит с поля позже остальных мужиков, уставший, с едва тронутым обедом. Наскоро поев, ложится спать. А утром всё повторяется.       Марья верила Степану, ведь приметы мамы не сбылись. Степан не был пьяницей, не бил её и даже не ругался за то, что деток у них не получалось. Матушка косо, правда, поглядывала на них, но всё ещё ничего не говорила. Зато по деревне слухи ходили; с теми, кто не может родить мужу наследника, всегда так случается.       Но червём душу съедали слова Алёнки. «А муж твой гуляет». Хотелось показать, что это не так. Поэтому, наскоро собрав себе обед и завернув его в платок, Марья попрощалась с матушкой и отправилась в поле. Ежели так — вечно скрываться мужу невозможно.       Степан встретил её неприветливо, но ни слова не сказал. Только вздохнул и кому-то кивнул.       — Ты же… не против? — широко распахнула глаза Марья.       

Три девицы под окном

Зовут за собою.

Я не спрячусь за стеклом,

Двери не закрою.

      А ночью снова пришли они. Проснувшись от кошмара, Марья смахнула холодную испарину со лба и аккуратно спустилась с кровати, не задевая мужа. Отправилась на кухню, зачерпнула холодной колодезной водицы — и остановилась на полпути, заметив сквозь занавески и прорезь в ставнях силуэты под окном. Хлебнув воды, Марья одним широким взмахом распахнула занавески и подалась вперёд, едва не прислоняясь носом к стеклу. Ставни не были плотно закрыты, отчего двор хорошо виднелся.       Девицы стояли под окном, тянули к ней руки и шептали. Алые губы на этот раз действительно двигались, но Марья девиц больше не слышала.       Она не будет бояться их. Это всего лишь морок. Наваждение. Проклятье.       Это, конечно, не смертельно. И даже почти не страшно.       Только вот матушка встала вслед за ней и застыла на пороге кухни, вглядываясь в спину невестки.       — Чего ты шастаешь по ночам, Марья? — пробурчала она.       Марья вздрогнула, отпустила занавески и повернулась к матушке. Только сейчас она поняла, что намертво вцепилась в окно и, даже не моргая, глядела в пустоту.       — Показалось, по двору кто ходит, — пожала плечами Марья, стараясь выглядеть как можно беззаботнее.       — Что тебя тревожит?       Матушка грузно опустилась на стул и впилась взглядом в бледное лицо Марьи. Кажется, страх в глазах и руках не унять. Марья села напротив.       — Умру я скоро, матушка. Порчу на меня навели.       — Узнала кто? — нахмурилась мать.       — Узнаю. Не поздоровится тому, кто колдовством владеет да чужой жизнью так бессовестно играет.       — А как же ты узнала?..       — Вестницы приходят ко мне. Три девицы.       Матушка усмехнулась и прикрыла глаза ладонью. Но Марья всё равно увидела, как по её щекам покатились слёзы.       — Так вот что за чёрные силуэты всегда с тобой, — покачала головой матушка, утирая слёзы.       — Ты… их тоже видишь? — растерялась Марья.       — Не столько вижу, сколько чувствую. Желя и Карна не дремлют, они… ждут.       

До заката доберусь,

Если будут силы…

      Наутро Марья, бледная-бледная, пошатывающаяся, вновь отправилась в поле вслед за мужем. Завидев её, Степан недовольно цыкнул:       — Ай, привязалась! Ну чего тебе надо? Сидела бы дома, следила бы за хозяйством.       — Девка у тебя есть, говорят, — процедила сквозь зубы Марья.       — А ты больше верь всему, что говорят! — отвернулся Степан. — Видишь — когда у хозяйки сладу с собою нет, и хозяйство чахнет. Всю пшеницу нам погубишь, Марья!       Марья сжала челюсть и опустилась под тень одиноко стоящей берёзки. Высвободила косу и вилы из тряпок и начала их начищать.       — Тогда поди-ка домой, а я сама разберусь. От засухи избавляться будем.       Степан вздрогнул, поймав на себе её тяжёлый взгляд.       — Чепуха!       Но отступил.       Марья, едва переступая с ноги на ногу, распустила волосы и взялась за соху. Пошла по краю поля; железные сошники впились в землю, оставляя за собой глубокие, сочившиеся свежестью полосы; оглобли в руках Марьи поскрипывали.       Марья не заметила, как Степан скрылся, и вовсе бы забыла про него.       

Нет у меня красоты,

Есть соха и вилы.

      Если бы не.       Спустя пару часов Марья заметила его широкую спину в густой сени кустарников на соседнем участке. Бросив соху и подхватив вилы в обороняющем жесте, она двинулась к кустам.       А в кустах миловались Степан и Алёнка. Стоило их грозно окликнуть и занести над головами вилы, как Степан тут же пополз глубже в кусты, а Алёнка так и застыла, испуганно вытаращившись на Марью.       — Когда говорила, что гуляет, себя имела в виду? — Марья едва вытолкнула слова из глотки.       — Зачем ты ему такая? — Алёнка прикрыла голову руками. В уголках её глаз проступили слёзы.       — А порчу зачем навела? — Марья взмахнула вилами, и Алёнка сжалась, хотя покалеченные листья полетели совсем не в её сторону.       — Да дура я потому что!       Алёнка толкнулась пятками о землю и скрылась в кустах; наверняка оцарапала себе и щёки, и руки, и ноги о тонкие острые прутики. Марья раздосадовано бросила вилы и побежала прочь, чувствуя, как к горлу подступает ком, который ни проглотить, ни выплюнуть.       

Добеги, Марья, домой,

Неси, Марья, ключи,

Чаровнице молодой,

Замкнём ведьме зубы!

      Она сама не помнила, как добежала до дома. По пути потеряла тапок, но было ли это важно?       Марья чувствовала, как в спину ей пристально глядят. Совсем скоро она привыкнет к этому пронзительному взгляду смерти, дышащей в затылок, и перестанет его чувствовать. А лучше — добежать до дома первой и избавиться от неё.       Когда Марья заперла двери, она тяжело выдохнула и опустилась на пол, сползая по косяку. Сердце колотилось в груди как бешеное, будто готово выпрыгнуть. Марья пошарила под кроватью в поисках мешочка: в нём — целебные травы да заговорённый ключик. Надо только добежать до ведьмы.       Это быстро, если очень постараться.       Она зажимает в ладони ключик и отпирает дверь. Оглядывается.       Никого.       И пускается стремглав.       Чувствует за спиной холод, но не останавливается.       Это Морена ждёт своего часа. Но, конечно, не дождётся.       Мир вокруг Марьи крутится, сливается в цветастый вертеп. Она бежит так, что перестаёт чувствовать тяжесть в ногах и навалившуюся смертную усталость.       Перестаёт чувствовать себя.       

Три девицы, я одна

Посреди поляны.

Дайте кто-нибудь огня,

Дайте травы пряны!

      Марья поднимается на запястьях, оглядываясь. Чёрные вековые ели застыли над головой, и даже небо словно непроницаемо, его заволокло дымом. Рядом трещит костёр, воздух над ним искрится. Три девицы безмолвно стоят у костра. Одна отделилась и подошла к Марье.       Приподняв полы своего длинного платья, девица склонилась над Марьей. Длинные чёрные волосы её упали вперёд, но карих искрящихся глаз совсем не закрыли. Свежая, румяная девушка, совсем не как в прошлый раз.       — Идёшь ли ты с нами?       Марья медленно тянет руку за пазуху. Где-то там — спасение в ключике.