О заботе и доверии

В этот поздний майский вечер, Василий Андреевич возвращался с очередного бала, как вдруг лошади испугано заржали и экипаж резко остановился. - А ну!.. Закричал извозчик, послышался грохот, буд-то что-то тяжелое упало и слышно стало только недовольное фырчание коней. - Что там, Михаил Игнатьевич? - интересуется Жуковский, выглядывая в окно на улицу, но ничего сверхъестественного не замечая. - Упырь, ваше-с благородие. Извольте сами взглянуть. Сообщает извозчик, мужчина опытный и просвящённый, а потому поэт не привык сомневаться в его словах. Поэт выбирается наружу, обходит кэб и видит тело, бессознательно лежащее на земле. - Напасть удумал, лошадей вон напугал, ну я его ножичком то серебрянным и полоснул... Оправдывается Игнатьевич, серебро, опасно в лунном свете блеснувшее, пряча за пазуху. Василий Андреевич без опаски присаживается рядом с телом, переворачивает на спину и видит совсем молодое юношеское лицо, бледное, грязное, исхудавшее. - Прям таки упырь... Тихо бормочет Жуковский, продолговатый глубокий порез выше груди замечая, который затягиваться не спешил. - Так, а то! Шипит, скорость зверская, клыками прямо в шею метил, а глазюки то! Дикие! В пол голоса причитал извозчик, к мальчишке близко не подходя, на расстоянии наблюдая. Упыри, они же вампиры, это те редкие особи, которые были по случайности или глупости чьей-то обращены и на вольные хлеба оставлены. Избавляться от таких было тяжело, но ещё тяжелее прикрывать последствия ими совершённых деяний. Вампиры, такое обращение больше жаловалось в высшем обществе и всех к нему приближённых, существовали в обществе уже давно и обязаны были придерживаться свода правил/законов. За исполнением этих законов следил специальный комитет, состоящий из вампиров древних сословий, по крупным городам и поселениям, своих смотрящих разославшие. - Так, упырёнок. - небрежно комментирует поэт - Давай в карету его - даёт распоряжение Жуковский, поднимая юношу за плечи. Решение было принято импульсивно, себя поэт оправдывал тем, что просто не имел возможности добить и избавиться от опасного новообращеного здесь и сейчас. На самом же деле ему стало откровенно жалко этого юного парня, бог знает откуда взявшегося посреди Петербурга. Видать не проста его судьба, раз такое с ним сотворила. Определив мальчишку в отдельные покои, Василий Андреевич приказал их запереть и без его ведома никому не входить. Сам неспешно закончил с вечерним туалетом и устроился с бокалом свежей крови в своем кабинете, разбирать бумаги. Пробудился упырёнок через почти 4 часа, посреди глубокой ночи, став в дверь закрытую ломиться и слёзно умоляя отпустить. Жуковский изначально оповестил, что помощь ночью ему не понадобится, что-бы прислугу лишний раз не беспокоить, попросил всё необходимое приготовить заранее. - Не нужно так громко шуметь, я вас прекрасно слышу, а всё поместье будить совсем не обязательно. - спокойно говорит поэт, отпирая дверь, замечая, как на той стороне опасливо стало тихо. Войдя, комната была в целости и сохранности, что несказанно радовало. Мальчишка, по прежнему грязный и в лохмотьях, крупно дрожал, обхватив себя руками за плечи, смотрел диким побитым зверем. - Я не причиню тебе вреда, если ты не нападёшь первым. Тебе нужно восстановить силы, а после я хотел бы узнать, откуда ты взялся на мою голову. Василий Андреевич держит в одной руке поднос с бокалом полным темной красной жидкости и при взгляде на него, упырёнок жалобно стонет, ладонью рот зажимая, но даже так поэт успел заметить удлиняющиеся клыки. - Не надо, пожалуйста, я не хочу... - просит мальчишка и назад пятиться, запинаясь за ножку кровати и едва не падая, ухватившись за резной столб. Жуковский бровь удивлённо изгибает и взгляд на рану падает, до сих пор едва ли затянувшуюся. - Не вижу причин для упрямства, тебе плохо, ты ранен, свежая кровь сейчас единственное, что может тебе помочь. Пытается убедить, но в наступление идти не спешит, желая понять причину отказа. Мальчишка зашуганно на мужчину смотрит, будто ожидая чего-то, ладонь медленно от губ убирает и пальцами острые клыки нащупывает, продолжая в немой истерике содрогаться. - Они сделали это со мной... Я не хотел! Не хочу быть чудовищем! Я не хочу так жить! - восклицает, рукой по резному кроватному столбу ударяет и тот с треском пополам ломается как спичка. Упырёнок вздрагивает, замирает, руку в кулаке сжатую, к груди прижав, а у самого глаза стеклянеют от слёз. - Простите... - едва слышно щебечет, взгляд светлый пряча в пол. Василий Андреевич вздыхает устало и немного с жалостью, подходя ближе, взяв бокал и протягивая юноше. - Выпей, станет легче. Понимаю, что ты не выбирал становится таким, но в твоих руках решать, станешь ты чудовищем или откроешь для себя новую жизнь, в бессмертном её обличии. Я готов помочь тебе со вторым. - спокойно, почти наставнически говорит поэт, закладывая первые кирпичики доверия между ними, перед дорогой больших трудностей. Иван Пущин, как звали упырёнка, несколько дней пробывал в изоляции, воспользовавшись данным ему временем, чтобы все для себя решить. Все эти несколько дней, револьвер, с одной серебрянной пулей, лежал перед ним на столе. Жуковскому было бы жаль, если такой молодой парень решит, что жизнь после обращения для него кончена, но спустя ещё три дня, тот наконец осмелился выйти, забавно щурясь на яркие солнечные лучи, пронзавшие широкие светлые коридоры через большие окна. Ваня был невысокого роста, имел пушистые, чуть волнистые рыжеватые волосы, голубые детские глаза и росыпь веснушек по щекам. Умытым, одетым и накормленным, тот стал больше похож на нормального живого человека. И тогда Василий Андреевич решил выяснить окончательно, кто обратил Пущина без его воли, с какой целью, откуда или как он сбежал, оказавшись в Петербурге. И Ваня рассказал. Честно, всё что помнил, всё что знал и успел услышать, перед тем как сбежать от перевозчиков, когда те проезжали Петербург. О незаконном обращении, перевозке, прости господи, торговле упырями следовало немедленно сообщить в комитет, чем Жуковский и занялся, составляя письмо одному своему знакомому в городе, который уже сам передаст информацию в нужные руки. У мальчишки были проблемы с доверием, он не покидал своей комнаты без нужды, не разговаривал с прислугой, избегая оную, и единственный, с кем он шёл на контакт, был его теперешний наставник и опекун. Кабинет поэта находился за стенкой выделеных Пущину покоев и тот всегда мог узнать, работает сейчас Василий Андреевич или отсутствует. Когда тот работал, Ваня тихо пробирался мышью к нему, устраивался молча на узком кожанном диванчике и просто сидел, смотря в пол, стол, окно, рассматривая книжные полки, думая о своём и никогда с Жуковским первым не заговаривая. В привычку, за те дни изоляции, вошла дурацкая манера пальцами или даже ногтями, тревожить рану на груди, оставленную защищавшимся извозчиком. Та едва едва затянулась, кровотечения в последние дни более не было, но пальцы невольно сами из раза в раз пробегались по грубому не ровному рубцу, доставляя некоторый дискомфорт. - Бога ради, оставь в покое рану, почему ты не носишь повязку? - не сдержавшись, спрашивает поэт, уже некоторое время наблюдая за задумчиво молчаливым юношей, с совершенно мазохистским настроем, царапающего не заживший порез. - Я.. я не знаю, само как-то выходит, а повязка давит, с ней не комфортно да и кровотечения уже не бывает. - Ваня руку с усилием от груди отнимает и сжимает в кулак, взгляд от окна к мужчине обращая. Может быть этот шрам будет напоминать ему о том, что вампиры тоже не всесильны и имеют свои слабости, но Жуковский считал, что такое напоминает будет служить только баластом в новой жизни, нежели якорем для вразумления. Поднявшись, Василий Андреевич подходит ближе к юноше, на ходу растегивая манжеты правого рукава рубашки, закатывая ту по локоть. - Кровь другого вампира может намного ускорить процесс регенерации. Практика среди своих довольно известная, но не часто используемая. - поучительно, словно на лекции, сообщает Жуковский, встав перед упырёнком напротив. И непринуждённо протягивает собственное запястье, как бы предлагая, а сам за реакцией внимательно следит, что-бы чуть что среагировать. Ваня на действия мужчины сначала реагирует с недоумением, потом, когда запястье с пульсирующей венкой оказывается напротив лица, испуганно отстраняется, замотав головой. - Я не буду вас кусать! Не буду! Мне и так нормально. Пущин подтягивает колени к себе, снова рот ладонью зажимая, головой продолжая мотать, а у самого блеск желанный в глазах уже появился, так тот зажмуривается, уходя в глухую защиту. Мальчишка в здравом уме и светлой памяти, добровольно ещё никогда кровь с живого человека не пил, от того и реакция у того вполне реальная. Но Василий Андреевич решил, что если уж приобщать упырёнка к вампирской жизни, то уметь он должен всё и знать тоже всё, только постепенно, поэтому поэт быстро возвращается к столу, чиркает по тонкой коже запястья ножом для писем и возвращается к Ване, свободную руку тому в кудри медные запуская, ласково поглаживая. - Всё в порядке, я ведь предлагаю, это не так уж и ужасно, зато тебе пойдёт на пользу. - по виску, испариной покрытому, большим пальцем проводит, взгляд открывшихся голодных голубых глаз ловит и улыбается, успокаивая. - Будь добр, пей, иначе будешь сам отмывать ковёр. Говорит и шутливо, и серьёзно, запястье ближе к чужим губам исхошим поднеся. Пущин взгляд на руку переводит, сглатывает натужно и губами приникает, поймав дорожку тёмной крови, едва на ковёр не капнувшей, выше поднимается к небольшому порезу и клыками протыкает тонкую кожу, блаженно тихо простонав, как та разливается тёплая и густая на языке, сглатывает и совершенно чётко осознавет, что с человеческой её ни за что не перепутать. Василий Андреевич едва только морщится, когда мальчишка осторожничает и руку в волосы возвращает, ближе к затылку невесомо прихватывая, заранее зная, что прерывать этот акт доброй милости может быть не просто. У Вани в голове сразу какой-то вакуум становится, все мысли прочь, страх и тревога вместе с ними, одно только желание, удовольствие и эйфория по телу растекается, с каждым глотком чужой крови. Ему становится тепло, даже жарко, тело наполняется энергией, но вот жажда с каждым глотком от чего-то становится всё больше. - Для первого раза достаточно, Ваня, ты должен сам отпустить. - Василий Андреевич волосы мягкие на затылке мальчишеском сжимает, чуть в чувства пытаясь привести, на что Пущин только мычит недовольно, но послушно клыки убирает, однако руку чужую из захвата не выпуская. Жуковский снова морщится, чувствуя некоторый дискомфорт от укуса и позволяет упырёнку последние капли с поверхности языком собрать, прежде чем мягко запястье забрать, накидывая платок на рану и проверяя взглядом наличие крови на ковре. Ваня пару секунд сидит блаженно прикрыв глаза, прислушиваясь к своему состоянию, чувствуя прилив сил и бодрости, отсутствие какого либо дискомфорта, жажды и только капельку загоревшегося где-то глубоко внутри желания. - Кровь, если её пить напрямую от человека, ну или вампира, обладает куда более высоким насыщением, вместе с тем и другими накопительными эффектами, например повышенной регенерацией. Василий Андреевич пальцем по своей груди бьёт и на Ваню кивает. Мальчишка голову опускает и ахает удивлённо, почти по детски, востороженно. Пальцами по едва заметному белому шраму водит, который и не болит уже вовсе, да и выглядит так, будто пару лет уже прошло. - А почему не часто используемая? - спрашивает мальчишка, ноги с дивана спуская, вперёд подавшись с интересом. - Потому что вызывает привыкание и в последствии не восприятие человеческой крови. Вампиры могут пить кровь себе подобных исключительно тогда, когда это происходит добровольно, иначе вместо пищи, кровь может обернуться смертельным ядом. Жуковский проверяет, затянулась ли рана, старательно следы крови стирает и рукав рубашки возвращает в прежний вид. Краем глаза замечает, как интерес в глазах упырёнка никуда не исчезает, напротив, только ярче разгорается и позабавленно хмыкает. - Могу дать почитать некоторые книги, только исключительно в стенах этого кабинета, если тебе интересно. - говорит наигранно непринуждённо, возвращаясь за рабочий стол. - Мне интересно! - с энтузиазмом отвечает Ваня и сам своей внезапной активности смущаясь, добавляет сдержанно - Пожалуйста. Василий Андреевич улыбается и на книжный шкаф указывает, обозначая пятую полку сверху, где корешки у книг были наиболее потрёпанными, в отличие от остальных. Так Ванины дни пролетают за чтением, изоляцию из своих покоев, перенеся в кабинет поэта, по прежнему не желая с другими домочанцами контактировать. Через четыре дня, ближе к вечеру, домоуправленец сообщает, что прибыл Граф Бенкендорф и Василий Андреевич заметно оживает, услышав имя гостя, просит пригласить его подняться. - Александр Христофорович Бенкендорф, шеф жандармов и главный начальник 3-го отделения. Он занимается тем, что ты мне рассказал о пленных обращённых. Поясняет Жуковский, прибирая некоторые бумаги со стола. Ваня, до этого уютно читавший один из дневников кого-то из древних вампиров, немного напрягся, откладывая книгу на столик и спуская ноги на пол. - Он тоже вампир? - тихо уточняет юноша, не имея понятия, может ли о таком спрашивать. Василий Андреевич неожиданно коротко смеётся, вызывая у Пущина недоумение, и машет рукой, отмахиваясь. - Вовсе нет, он обычный человек, один из немногих доверенных комитету лиц, связующих вампиров и простых людей. Хотя, стань Саша как мы, преуспел бы точно во многом... - задумчиво заканчивает поэт, застыв взглядом в одной точке, пока не раздался стук в дверь. - Александр Христофорович. - довольно тянет Жуковский, будто встречал давнего близкого друга, улыбается тому тепло и приветливо. - Василий Андреевич - более сдержанно кивает статный, широкоплечий мужчина, один вид которого вызывал благовенное уважение и ужас. Ваня сглатывает, надеясь, что иметь дело с этим человек ему не придётся больше необходимого, да и то должно стать для него испытанием. - Как продвигаются поиски? Удалось что-то узнать? - заинтересованно спрашивает поэт, обойдя стол, чтобы быть с графом на одном уровне. - Иначе я не пришёл бы к вам лично, но мне бы для начала хотелось познакомиться с вашим упырём.. - Бенкендорф запинается, поймав предостерегающий взгляд Жуковского, исправляется - Подопечным. Я так полагаю, это он и есть? Взгляд серых пронзительных и холодных глаз обращается к мальчишке и тот подскакивает на ноги, не зная, куда себя далее деть. - Он и есть, Иван Иванович Пущин, весьма спокойный и сдержанный для новообращеного. - нахваливает Василий Андреевич и в голосе того звучат нотки гордости. Бенкендорф подходит ближе, протягивает спокойно руку, представляясь. - Александр Христофорович Бенкендорф, будем знакомы, сразу скажу, придётся немного поработать на благо следствия, но уверяю, никаких последствий, всё сторого конфиденциально. - проговаривает Александр Христофорович и видит как мальчишка на глазах стал белее на пару оттенков, широкими испуганными глазами глазами на графа глядя. - Он знает, что за сокрытие нечистокровного новообращеного, полагается серебрянная пуля обоим? - непринуждённо интересуется Бенкендорф, отпуская холодную мальчишескую ладошку, оборачиваясь к поэту, с едва заметной улыбкой. - Саша! Pourquoi faire peur à un garçon en vain? (Зачем зря пугаешь мальчишку до полусмерти?) - возмущённо возникает Жуковский, спеша побледневшего ещё более юношу успокоить - Я тебе этого не сказал, просто потому что тебе это никак не грозит. - обращается тот мягко к упырёнку, подойдя ближе и за плечи поглаживая, усаживает обратно на диван. - Никто тебя не скрывает, все о твоём присутствии из домашних осведомлены, к тому же через пару дней будут готовы бумаги об официальном опекунстве. Никто из нас не получит пулю, тu m'entends, soleil? (Слышишь меня,  солнце?) Ваня заторможенно кивает, вновь с ногами на обивке устраиваясь и носом в колени утыкаясь. Поэт вновь укоризненный взгляд на графа обращает и видит, что тот свою вину осознал, погорячился. - Александр Христофорович, можно вас на пару слов Tet a Tet. За локоть Бенкендорфа берёт и из кабинета собственного прочь уводит, предоставляя Ване время и возможность в тишине и спокойствии в себя прийти. Однако, в этот же вечер, Пущин неожиданно к главе 3-го отделения проникается доверием, насколько разным этот человек казался на первый взгляд и был на самом деле. Александр Христофорович по возвращению, разговор ведёт уже в манере более дружелюбной и осторожной, не понятно только по доброй воли или же под влиянием Василия Андреевича, но общаться с ним оказалось не так уж и страшно, даже интересно. Князя, что был причастен к незаконному обращению людей для своих целей, решено было взять на балу в честь первого дня лета. Ванина задача была узнать из толпы нужного человека и сообщить о нём Бенкендорфу или любому из жандармов. Это был первый, за долгое долгое время, бал, на который Ваня должен пойти и он немного волновался, боясь выходить в общество, опасаясь, что с его выдержкой может что-то случиться, однако общество прислуги в поместье и более близкое общение с графом, на него абсолютно никак не влияло. - Всё будет хорошо, тебе совершенно не о чем переживать, просто будь вблизи меня или Саши, если не желаешь с кем-то общаться сегодня. - спокойно настраивает его Жуковский, поправляя нашейный платок и отдавая юноше цилиндр. Ваня молча кивает, стараясь улыбнуться и цепляется за такое уже знакомое, любовно произнесённое поэтом "Саша", коим был для него граф Бенкендорф и с которым, как Ваня случайно узнал, у того были отношения далеко не только деловые, но и больше чем дружеские. Бал выглядел так же волшебно и роскошно, каким Пущин его помнил с детства. - Василий Андреевич! Александр Христофорович! Вдруг рядом оказываются двое юношей, примерно Ванины ровесники, радушно приветствуя поэта и графа. - Александр Сергеевич, Константин Карлович. - сдержанно приветствует Бенкендорф, как будто пытаясь подошедших игнорировать. - Ну конечно, какой же бал и без двух главных шумахеров. - с улыбкой, добродушно щурится Василий Андреевич, заметно к юношам питая теплые чувства. - Никак, вы правы, а кто это с вами? Кажется мы не знакомы. С интересом заглядывает на Пущина один из незнакомецев, среднего роста, с чуднЫми каштановыми кудрями и светлыми глазами. - Мой племянник, совсем недавно в Петербург переехал под мою опеку. - коротко просвещает Жуковский, предоставляя Ване право самому представиться. Ваня улыбается неуверенно, точно чувствуя, что оба юноши обычные люди и с ними надо быть внимательным. - Иван Иванович Пущин. - представляется он, протягивая кудрявому парню руку. - Александр Сергеевич Пушкин. Василий Андреевич не рассказывал, что у него племянник есть. - улыбчиво бросает Пушкин, крепко пожимая руку. Ваня кивает, краем глаза замечая, что Василия Андреевича кто-то другой отвлёк разговором и переводит внимание на второго незнакомца. Высокий, выше Пущина и Пушкина почти на целую голову, темноволосый, глаза чёрные, весёлые, заинтересованые, улыбка с усами, офицерский мундир. - Константин Карлович Данзас, лучше просто Костя или Данзас. Приятно познакомиться. - Данзас руку протягивает, шире и крепче Ваниной, но пожимает бережно, совсем не сильно. - Взаимно. - тихо отвечает Пущин, от чего-то взгляда отвести от нового знакомого не сумев сразу. - Василий Андреевич! - нагло вклинивается в чужой разговор Саша, спрашивая - Мы тогда Ивана у вас украдём? Ему всяко скучно будет в ваших возвышенных кругах сыскать общение. - откровенно наглеет юноша и Ваня встречается с поэтом взглядом, с прямым вопросом, хочет ли Пущин того. - Если Ваня не против, то ради бога, только мне ему сказать нужно кое что, наставление, что-бы с вами скандалистами особо не связывался - в шутку отвечает Жуковский, мальчишку аккурат за локоть в сторону уводя, в след слыша наигранно возмущённое. - Да за кого вы нас принимаете?! Ваня, неожиданно для себя, улыбается. - Ты уже и сам должен был понять, что они простые люди, о нашем положении ничего не знающие, даже если и о чём-то таком догадываются, лучше такие темы не развивать - Василий Андреевич наставление даёт по уму, видя расслабленную улыбку на светлом лице и душою все таки, успокаиваясь. - Саша поэт, причём весьма и весьма талатливый, только вот юношеской дурости в нём сейчас гораздо больше, чем стремления к познанию, но это и не беда, пусть развлекается, пока есть такая возможность. Поэт медленно ведёт Ваню обратно к гостям, тихо заканчивая. - Костя, его лучший друг с лицея, парень толковый, но вслед за Сашей, все глупости по углам Петербурга собирает с удовольствием. Тебе с ними опасаться нечего, поэтому расслабься и наслаждайся вечером. - Василий Андреевич легко ладонью по плечу хлопает и чуть в спину ладонью подталкивает, к ожидающим и что-то бурно обсуждающим друзьям. Этот вечер в памяти у Вани останется на долго, хотя бы потому что это был его первый выход в общество, спустя некоторое время заточения и изоляции, но ему так же невероятно повезло найти себе двух хороших друзей, с которыми он чувствовал себя обычным юношей, простым человеком, который мог веселиться, танцевать, петь и пить и быть самим собой. В тот вечер, так же, князя всё так удалось выследить из толпы, но Александр Христофорович полностью взял на себя эту заботу, более ничем мальчишку не донимая. Единственное, что он ему сообщил после, что причастных к жестокому содержанию и незаконному обращению, расстреляли под Петербургом, а выживших обращённых устроили в укромном месте, под наблюдением более опытных вампиров, для дальнейшей реабилитации. Саша с Костей на протяжении нескольких недель вытаскивали Пущина из поместья Жуковского, чтобы показать ему город, самые лучшие и не самые приметные места и закоулки. Пушкин был очень активным и умным, рассказывал взахлёб всякое, нужно и не особо, Костя в подходящие моменты ему поддакивал, дополнял, а Ваня просто наслаждался этой юношеской жизнью, свободой, весельем, друзьями. Он постепенно совсем раскрылся, дикость и недоверие ко всем окружающим истаяли без следа, что Василий Андреевич заметил одним из первых, со спокойной душой отпуская упырёнка в большой мир. - Вань, вот если я спрошу, ты ответишь честно? - едва заплетающимся языком спрашивает Костя, когда они поздним августовским вечером сидят на мосту над Невой, пока Саша декламировал одну из своих поэм на пьяную голову, шатко ступая по каменному ограждению. Ваню алкоголь не брал совсем, разве что в очень больших количествах, как предупреждал его Жуковский, поэтому он немного напрягся, услышав такое от Данзаса, будучи абсолютно в здравом уме. Костя, если уж честно признаться, хотя бы самому себе, был Ване симпатичен, не как хороший друг или талатливый офицер, а по другому, по особенному. - Ты мой друг, как и Саша, я буду с тобой предельно честен. - в пол голоса отвечает Пущин, с улыбкой наблюдая за Пушкиным, наткнувшегося на какого-то бродячего кота, посвещая тому короткие строчки, взятые из головы. - Тебе когда-нибудь кто-то нравился? Нет, подожди... - Костя запинается, а у Вани уже сердце не нормально быстро биться начинает от начала. Данзас делает глоток вина из бутылки, зажмуривается на секунду и смотрит на Пущина своими черными колдовскими омутами, почти разумно, почти не пьяно и спрашивает. - Тебе сейчас кто-то нравится? - в лоб спрашивает молодой офицер, не замечая как вздрогнул юноша напротив него. - Нравится - честно, потому что пообещал, отвечает Ваня, отводя взгляд, ибо смотреть на друга после его вопроса, спокойно не может, безбожно краснея, благо в сумерках должно быть незаметно. Костя замирает, будто ответ не раслышав или раслышав, но не приняв, бутылку в сторону отставляет, наклоняется и клюёт сухими горячими губами, промазав по веснушчатой щеке. Пущин голову резко к тому поворачивает, ладонью поцелованой щеки касаясь и смотря на Данзаса широко раскрытыми глазами, что впору было утонуть в этих голубых озёрах. - Ты зачем?.. - хочет спросить и запинается, не веря, сон это, бред ли, шутить Костя вздумал или же взаправду поцеловал, потому что тоже?.. - Прости, может выпил лишнего, только ты не подумай, что я это несерьёзно! - Данзас бутылку совсем оставляет, Ванины руки прохладные в свои горячие ладони взяв и доверительно, на одном дыхании признаваясь. - Ты мне нравишься, не как друг, а просто, ну, как парень. - Костя вдох глубокий делает и уже спокойнее и тише продолжает - Я это понял на той неделе, помнишь, когда к нам девушки стали клеиться возле паба, я им всем конечно улыбался, что-то отвечал, а сам от тебя взгляда отвести не мог, от улыбки твоей, от кудрей твоих солнечных, да вообще от тебя, мне никакие девушки не нужны, если ты рядом. Ваня в смятении, он в шоке, что Костя говорит всё это сейчас не кому-то, а Ване! В любви ему признаётся! То есть Ване он нравится, а Ваня ему! Костя взгляда сначала не поднимал, смутившись, а когда поднял, никакой конкретной реакции кроме потрясения в светлых глазах не нашёл. - Прости, что я так внезапно всё это, вино язык развязало, а тут еще ты сказал, что тебе кто-то нравится... - Костя чувствует, как его ладони в ответ крепко сжимают и вперёд уверенно и пылко подаются. - Ты! Ты мне нравишься, Костя. Только ты, наверное, с самой нашей первой встречи. - продолжает Пущин играть в честность, надеясь, что ему поверят, а не сочтут его слова за жалость или шутку. Данзас пару секунд осоловело моргает, видимо трезвея совсем, краем глаза увлечённого котом Сашку улавливает и вперёд подаётся, с конкретным желанием в этот раз не промазать. Ваня в трепетном ожидании замирает и внезапно, совсем в паре сантиметров от первого поцелуя, чувствует неизбежное. Дёсна неприятно начинает саднить, клыки без контроля удлиняются, больно упираясь в десны и губу. Ваня резко отшатывается, ладонью рот зажимая и готовый разрыдаться прямо здесь и сейчас, с какого чёрта это с ним происходит в самый волнительный момент?! Костя в непонимании отстраняется тоже, замечая Ванино странное поведение и нездоровый блеск в глазах. - Вань? Всё хорошо? - обеспокоенно спрашивает Данзас, руку к чужой руке потянув и тут же получая болезненный удар по ней. - Не надо! - вскрикивает Ваня, чужое сердцебиение вдруг слыша так отчётливо и взглядом венку пульсирующую на шее гипнотизируя. А потом понимает, что руку Костину правой рукой отбил, выставляя на обозрение удлинившиеся клыки и испуганно рот ещё крепче зажимает, ошарашенный взгляд друга или уже не, замечая. - Вы чего там? - спрашивает Саша, отвлекаясь на громкие возгласы друзей. - Прости, я... мне нужно идти... - еле шепчет Пущин, на ноги поднимаясь, не слыша и не видя как Костя его остановить пытается, всё перед глазами плывёт от набежавших слёз. В голове кавардак, на языке привкус металический из-за прокушенной губы, слёзы горячие по щекам скатываются, сердце просится сбежать, исчезнуть, потому что испортил, всё потерял, всё что ему доверили и тайну, и свободу, и друзей, и первую любовь... На улицы Петербурга давно опустилась ночь, мало кого можно встретить в такое время и вопреки сердцу, Ваня прислушивается к разуму, торопливо направляясь в поместье Жуковского, с повинной, что облажался, что подставил, что не справился. В доме тихо и тепло, горло саднит безжалостно, но Ваня сейчас не желал потакать своей сущности, которая всё таки его подвела или просто он был не достаточно способен, что-бы, с ней справиться. В голове туман, он поднимается наверх по памяти да наощуп, уже почти добравшись до второго этажа, с грохотом натыкается на одну из красивых фарфоровых ваз, которые Василий Андреевич любовно расставил по дому, привезённые в дар из Франции кем-то из почитателей. Фарфор с оглушающим звоном разбивается в дребезги по полу и вниз по ступеням, а Ваня падает на пол, ладонями прямо на осколки, но боли не чувствуя, оседает безвольно, только на фоне, как из под толщи воды, слыша чьи-то обеспокоенные голоса. В себя относительно приходит уже в своей комнате, на губах и языке чувствуя животворящую спасительную влагу, но только не человеческую. Вдруг закашливается, садится резко, чувствуя как волосы кто-то от лица убирает и рукой ласково по спине водит. - Ну, тише тише, что ты в самом деле.. - звучит где-то рядом голос Василия Андреевича, ласковый и уже совсем родной, успокаивающий. - Пусть ещё выпьет, он всё ещё не в себе. Звучит второй голос, тоже знакомый, спокойный, но с нотками искреннего беспокойства. Александр Христофорович. Ваня глаза открывает, но комната плывёт перед глазами и сил сопротивляться нет, когда к губам знакомое запястье прижимают, он инстинктивно клыками кожу вспарывает, в иступлении мелкими глотками кровь другого вампира испивая. Отстраняется сам, когда в голове морок исчезает и боль от вспоротых ладоней затихает. В груди только по прежнему всё болезненно ноет, но душевную боль никакая регенерация не сможет исцелить. И слёзы кончились, неприятно после себя кожу на щеках стягивая. Ваня сидит бездумно, безвольно, с закрытыми глазами, боясь открыть их и встретиться с реальностью. - Ваня - тихо зовёт Жуковский, но руки не его, волосы растрёпанные за ухо приглаживают и за спину второй придерживают. - Расскажешь, что произошло? - не настаивает, спрашивает так, что если Ваня не захочет, может не рассказывать, но он должен, он подставился сам и подставил Василия Андреевича. Костя точно его клыки заметил, это было очевидно, по его реакции. И Ваня рассказывает, глаза приоткрывая, ладони рассматривая, которые должны быть в осколках и крови, но единственное, что о столкновении на лестнице упоминает, разводы алые, плохо смытой крови. А ран нет, даже едва заметных шрамов. Ничего. Василий Андреевич сидит почти с ногами напротив на кровати, Александр Христофорович слева на краю, всё это время Ваню поддерживая за спину и поглаживая, тоже, успокаивающе. Рассказав всё, Пущин взгляд опасливо поднимает наконец, рассчитывая злость и недовольство в глазах поэта увидеть, но сердце щемит от той заботы и беспокойства, с которой Василий Андреевич смотрит на него, совсем не злясь, а надо бы. - Сами виноваты, не предупредили, забылись о своём. - тихо хмыкает граф, на Жуковского взгляд странный переводя и тот с ним соглашается, кивая. - Всё хорошо, soleil, ты не виноват. - поэт руки приглашающе чуть расставляет, в объятия приглашая и Ваня льнёт доверчиво, без слёз содрагаясь в тихой истерике, ожидая чего угодно, но не принятия и заботы. - Всё хорошо, чшш, ты не виноват. Сегодня фаза луны, которая имеет свойство влиять на нашу сущность, если мы испытываем какое-либо сильное эмоциональное потрясение и я должен был тебе об этом сказать, предупредить, но забылся, подставив тебя. Твоё право, прощать мне это или нет. Ваня находит в себе силы возмущённо вскинуться, не принимая и не желая вообще никогда от этого человека что-то подобное слышать. О каких извинениях, о каком прощении может идти речь, после всего того, что Василий Андреевич сделал для него. - Костя... Костя Данзас, он видел клыки, он догадался наверняка, это ведь может стать проблемой... - Ваня думать не желает для кого именно, но ему и не дают. - Здесь они, что Костя твой, что Пушкин, следом за тобой примчались, всё порывались сюда попасть, узнать что с тобой. Перепугал ты их до смерти. - фыркает Александр Христофорович, чуть улыбаясь, взгляд Ванин неверящий поймав. - И не только их. - отмечает Жуковский, улыбку графа отражая и серьёзно на Пущина посмотрев. - Они уходить не собираются, особенно Данзас. Поговоришь с ним? Ваня ничего не понимал. Совсем. Только сердце, рвавшееся недавно сбежать, требовало вернуться и поговорить. Костя хочет его видеть, волнуется за него, почему? - Давайте решайтесь, я пойду проверю, цела ли гостиная. - вызывается Александр Христофорович, последний раз рукой по спине проводя, на мгновение плечо, в знак поддержки сжав, поднимается и комнату покидает. За дверью доносятся голоса и Василий Андреевич тихо смеётся, тоже поднимаясь, рукав рубашки окровавленной поправляя. - Пришлось, конечно, всё им рассказать, но как заверил Пушкин, догадывались они уже давно, просто благородно решили не лезть в этот дело и правильно делали. Лучше уж если они узнают все от нас, нежели сами найдут проблем. - фыркает Жуковский, тоже голоса упрямые за дверью улавливая. - Я своим мальчишкам доверяю, ровно как и тебе. Доверься и ты им теперь. - наставнически говорит поэт, улыбаясь и дверь открывая. - Александр Христофорович! Мы ведь не уйдём!.. - возмущённо голосит Пушкин, весьма забавно с высоты своего роста на графа взъевшись. - Прекратите шуметь, иначе я легко выставлю вас за дверь до утра. - наигранно строго грозит Жуковский, дверь шире открывая, позволяя взволнованным и взвинченным юношам пройти в комнату. - Ваня! Ты такой дурак! Моментально переключает свое возмущение на друга, Пушкин. Костя, растерянный и молчаливый, следует за ним. - Саш. - тихо упрекает он и это действует бесприкословно. - Я всего на минутку, хотел убедится, что с тобой всё в порядке. С тобой все в порядке? - просто спрашивает Сашка, подходя ближе, хмуро кровавые разводы рассматривая. Ваня сначала теряется, потом с маслями собирается и даже улыбнуться через силу старается. - В порядке. Уже да. Спасибо, что пришли... - хочет добавить, что не стоило, зачем? И не добавляет. Если пришли, значит сами того захотели, кто он такой, чтобы за них решать? - Ну вот, улыбаешься ты нормально и никаких клыков нету. - замечает Саша, вглядываясь. - Пушкин! Убедился в сохранности? На выход. - строго бросает Василий Андреевич и Ваня поклясться готов, что слышал, как Александр Христофорович за его спиной смеётся тихо. Саша театрально цокает языком, глаза закатывая и улыбается Ване солнечно, как всегда. - Ладно ладно, завтра поговорим, ты мне задолжал занимательную историю, что как и когда. Оставляю вас, голубки, вам есть что обсудить. - хитро подмигивает и едва уварачивается от подзатыльника Кости, в коридор выскальзывая и дверь за ним закрывается. В комнате повисает гнетущая тишина. Ваня взглядом в ладони снова упирается, места предполагаемых шрамов пальцами разминая. - Вань. - тихо зовёт Данзас, одну ладонь Пущина в свою взяв. - Посмотри на меня. Пожалуйста. И Ваня просто сопротивляться не может, как просяще Костя это произносит, взгляд все же поднимает. И тонет. В любви, в заботе, в беспокойстве, в надежде чёрных глаз тонет. - Ты правда себя нормально чувствуешь? Нам ни Бенкендорф, ни Василий Андреевич ничего толком так и не сказали, но я всё знаю. Про то, кто ты и Василий Андреевич. Сердце болезненно ухает, о ребра безжалостно стуча. - Что ты об этом думаешь? Только честно. Я всё готов услышать, что я монстр, что ты больше со мной быть не хочешь.. - тихо, но уверенно начинает Пущин, но его перебивают, настойчиво, но аккуратно лицо в ладони взяв. - Ты чего, Вань? Зачем ты такое говоришь о себе? Я ничего такого никогда о тебе не думал и не подумаю, это всё бред, не говори так больше, пожалуйста, ради меня. - и в глаза ясные, любимые, всматривается, ожидая положительного ответа, но встречает только недоверие. - Ты правда так не считаешь? Когда увидел мои... - Ваня не договаривает, до сих пор не осознавая, что теперь можно не скрывать, что Костя знает и Сашка тоже. - Конечно нет! Ни секунды. Только за тебя испугался, когда ты так внезапно сбежал с мостовой, но я тогда сразу все понял, мы с Сашей догадывались, что Василий Андреевич что-то скрывает, слухи давно по городу ходят, а на тебя, почему-то не думали. Ты нас удивил. - Так себе удивление, наверное.. - ворчит Ваня, немного успокоившись и Костя наконец улыбается, ближе наклоняясь. - Ты одно сплошное чудо. И я не смогу жить, если ты скажешь, что всё происходящее там, на мосту, тоже было под влиянием этой вашей луны. - усмехается, но в глазах опасение не исчезает. Ваня говорить больше ни сил, ни желания не находит, сокращает оставшееся между ними расстояние и целует, впервые в своей жизни кого-то целует и не просто кого-то, а человека, которого любит и который любит в ответ. Василий Андреевич застаёт их заснувших вместе, заглянув через минут двадцать. Ваня спал, умытый и переодетый, утонув в объятиях Данзаса и поэтому ничего не оставалось, кроме как надеяться, что их союз будет самым крепким и долгим. Неугомонный Пушкин спал в соседней комнате, а граф выжидающе цедил вино, вскользь прочитывая сборник Васиных стихов, в его спальне. - Неужели этот день наконец закончился. - откровенно устало произносит поэт, вальяжно опускаясь в объятия графа, получая долгожданный поцелуй. - А что ты хотел? Опекать троих взбалмошных мальчишек это тебе не стишки строчить. - улыбчиво бубнит Бенкендорф куда-то в чужую шею, оставляя мимолётные поцелуи. - У меня определённо уже нет сил на какое либо продолжение сегодняшней ночи, кроме крепкого, 8-ми часового сна. - заявляет Василий, издеваясь, и тут же получая чувственный щипок в мягкое место. - Нас прервали на самом интересном, мы потеряли около трёх часов, сейчас глубокая ночь и ты собираешься вот так безжалостно и хладнокровно отправить меня восвоясе? - возмущённо обиженно спрашивает Саша, уже догадываясь, чем может вернуть любимому сил, энергии и желание. - А перспектива просто выспаться тебя не устривает? - интересуется поэт и губ того касается палец, заставляя замолкнуть и примкнуть к приглашающе подставленному запястью. В горле предвкушающе пересыхает, но Саша не вампир и потеря крови скажется на нём коротковременной слабостью, однако они не в первый раз такое проворачивают. - Сегодня можно. - носом в мягкие пряди зарываясь, мысленно к небольшому дискомфорту готовясь, тихо желанно шепчет - Хочу тебя безумно, поэтому будь добр, давай больше не будем терять ни секунды... - и тихий стон боли и наслаждения все таки срывается с губ, когда клыки вспарывают нежную кожу, но настолько аккуратно, что через неделю от раны и следа не останется. - Как скажешь, mon amour, сегодня всё для тебя. - горячо и предвкушающе шепчет Жуковский, коротко целуя мягкие губы и пока любимый справляется с лёгким головокружением, услужливо спускается на пол, меж разведённых колен.