Тёмные ночи. Белые простыни.

Джинсы и свитер она нашла возле входной двери. Ледяными пальцами застегнуть ширинку удалось только с третьего раза. Трусики запихала в карман. Она бы и на крючки с лямками бюстгальтера не тратила время, но выйти без него на люди с её размером будет слишком заметно. Это как сознаться в грехе. Будто припухшие, искусанные губы — недостаточное подтверждение. Чёрт, куда подевались ботинки? — Под кроватью, — его голос был без интонаций. Просто голос. Звуковая волна, тревожащая воздух номера вместе с дымом сигареты, которую он закурил, откинувшись на спинку кровати. Она видела, как он курит, во второй раз. При членах семьи он себе такого не позволял. Хазан присела на матрас, чтобы завязать шнурки на ботинках, прежде чем направиться к выходу. — Он не должен узнать. Она обернулась, нахмурившись. Дым не помогал разглядеть выражение его глаз. Как и полумрак комнаты, за окном которой бесновался ноябрьский дождь и светила синим неоном вывеска «Отель». Отель, правда, было очень громкое название для комнатки, где стояла только кровать, пара тумбочек и пластиковая люстра в центре потолка. Отвратительное место. Но здесь не было шанса встретить кого-то знакомого. Он сидел, облокотившись на спинку, которая когда-то, наверное, была бордовым бархатом, но потом тот забился пылью и отчаянием, которое здесь было повсюду, утратив чёткость цвета. Сделав ещё затяжку, он прикрыл глаза и откинул голову. Сейчас он выглядел словно кусочек пазла, попавший не в ту коробку. Как всегда, безупречно холёный до кончиков ногтей, он разваливался на изношенной простыне отвратительно бежевого цвета в голубую полоску. Его извечную идеальность портили только ещё не высохший пот на висках, растрёпанная чёлка да сигарета. Последнее, впрочем, было неважным — комната и так давно пропахла дымом и сексом. — Ему не о чем узнавать. Мы забудем об этом, Ягыз. И это никогда не повторится. Она ушла, не дав ему ничего сказать. Если бы он, конечно, захотел.

***

Две недели спустя они даже не успели войти в номер. Пока она пыталась дрожащими руками вставить ключ, Ягыз уже запустил руку ей под юбку. Он уткнулся носом между её плечом и шеей и почти зарычал, когда обнаружил, что на ней стринги. Хазан пришлось упереться лбом в дверь и расставить ноги, когда он проник в неё пальцами. Чтобы кончить, ей понадобилось не больше минуты. После чего он вырвал у неё ключ с тихим, хриплым: — Дай, блять, его сюда. Дверь сдалась, и Хазан оказалась на полу под ним. Ягыз захлопнул дверь носком ботинка и взял её прямо там. Он лежал на ней, властно сжимая бёдра, а потёртый ковёр царапал ей щёку и коленки. В тот раз она не видела, какого цвета были простыни.

***

Неделю спустя она ждала его почти сорок минут, прежде чем он соизволил явиться. — У меня осталось тридцать минут, — ей было плевать на вежливость. Она была зла, и её бесил цвет постельного белья. На этот раз на бежевом фоне красовались бордовые маки. Она могла бы взять другой номер, но подозревала, что в таком месте они все одинаковые. Ягыз явно курил только что — она почувствовала запах сигарет, смешанный с его парфюмом. Он снял свои начищенные ботинки, которые, должно быть, стоили больше, чем вся мебель здесь, прежде чем спросить: — Почему ты мне позволила? — было понятно, что он имеет в виду самый первый раз. Хазан мысленно фыркнула. «Позволила»! Позволить что-то означает выбор. Ей не казалось, что у неё он был. — Мог не приезжать и закончить всё это. Поджатые губы — его единственный ответ. Он достал из кармана пачку сигарет и зажигалку, закуривая. И это было… красиво. Он делал это так же, как делал всё остальное. Так же, как, например, двигался внутри неё. — Когда я с тобой, я чувствую себя живой, — она выплюнула правду как обвинение, а не как признание слабости. Жизнь научила её слишком хорошо. — А с ним, значит, нет? — С ним я даже не кончаю, — ещё одно признание, которого он не заслужил, но она хотела быть честной. Обнажить душу, как обнажила ему своё тело. Ей так хотелось, чтобы её хоть кто-то увидел. Понял. Час спустя она уходила, морщась от ощущения влажного белья на себе. Плевать. Она примет душ в спортзале.

***

Три дня спустя её признание догоняет её: — И он не догадывается? — Догадывается о чём? — играет в дурочку она. — Что ты с ним не кончаешь? Она хмурится от темы разговора и этого слова, но они уже прошли границу приличия, не так ли? Растерзали границы дозволенного своими губами и зубами. Она больше не «невестка». Он теперь не только брат мужа. — Я имитирую. — И он ведётся? — Ягыз фыркнул, и это было так на него не похоже. А ещё это звучало зло. — Это не твоё дело. — Конечно не моё, — он выплевывает эти слова вместе с дымом. Кто-то ещё вообще знает, какой он на самом деле? В семье даже не догадываются, что он курит. Все вокруг считают его вежливым. Холодным. Сдержанным. Такой бред. — В следующий раз покажешь мне, — это не вопрос. — Что? — Как ты справляешься без него и меня. Как трогаешь себя.

***

Она жила в ожидании, когда рванёт. Ей казалось, что всё так заметно, что все скоро узнают. Либо уже знают. Но, возможно, такой очевидной была только она, потому что Ягыз вёл себя как обычно. Лишь иногда прикосновение пальцев к пальцам, когда никто не видел, а он проходил мимо. Или пойманный взгляд во время семейных сборищ, когда её мать начинала говорить что-то особо нелепое, и приподнятая бровь. И никто не догадывался.

***

Они не виделись почти месяц. Когда она вошла в номер, он уже был там. Курил, упираясь обнажённой спиной в бордовый бархат изголовья кровати. — Когда ты вернулся из Аданы? — она задала этот вопрос, быстро снимая одежду и оставив лишь бельё. — Два часа назад. Догола. Это честно. Он, похоже, был полностью обнажён под простынёй. На этот раз голубые полосы и ромбы. У человека, который отвечал за закупку постельного белья тут, отвратительный вкус. Забравшись на середину кровати, она хотела уже стянуть простыню и обхватить член губами, когда он остановил её, уперев ладонь в плечо. — Посмотри на меня, — потребовал он, проводя большим пальцем под её левым глазом. — Ты плохо спишь или что? Выглядишь измотанной. — Скажи мне то, чего я не знаю, — огрызнулась она. Ей нравилось, что с ним не нужно было сдерживать себя. Самое плохое они уже друг другу показали. Ведь что может быть хуже, чем знать, что человек способен предать? — Синан напивается почти каждый день с тех пор, как вы потеряли половину компании. — Я в курсе. Как думаешь, кто исправляет всё, когда твой муженёк лажает? — он почти выплевывает эти слова. — Даже когда я в Адане… — его руки сжимают её груди, сводя их вместе. Они и так стали на размер больше, когда она закончила кормить Умута, а ближе к месячным становились ещё чувствительнее и тяжелее, но ему почему-то нравилось так ещё больше. — Блять. Я скучал по тебе, — произносит он, касаясь языком её уха, прикусывая мочку, выдыхая. Заставляя её стонать. — Не тащи это сюда. Не надо, — шепчет он, и это действительно звучит как просьба. Уязвимо. Он кусает её шею, сильнее сжимает соски, и, выгибаясь под ним, Хазан благословляет и проклинает своё тело, которое балансирует на грани боли и удовольствия. Она хочет растянуть это на маленькую вечность. — Показать тебе, как я трогаю себя, как ты тогда просил? — Ох, — это не то выдох, не то задушенное при рождении проклятье, но она воспринимает это как «да».

***

Хазыма не стало весной. Второй инсульт. Четыре дня без сознания, когда врачи пытались что-то сделать и дарили семье небольшую, но надёжную надежду. Чуда не произошло. Синан пил все эти четыре дня. Приходил в больницу как пьяная тень самого себя. Не действовало ничего — ни осуждение во взгляде Гекхана, ни её попытки вразумить. Даже её мать и Селин пытались повлиять на него. И только Ягыз молчал, сжимая губы и отводя взгляд. Было только вопросом времени, когда всё это напряжение между братьями взорвётся. Момент они выбрали, как всегда, неудачный. Подрались прямо на подъездной дорожке дома, вернувшись с похорон. Понадобилось трое охранников и Гекхан, чтобы разнять их. Ягыз уехал, так и не переступив порог родительского дома. Хлопнул дверью своего «Мерседеса» так, что она слышала даже через закрытое окно. На следующее утро она была в их номере в девять утра. Наугад. Ведь его телефон всё это время был отключён. Он даже не снял одежду. Так и лежал в костюме с похорон, стянув лишь галстук, который валялся рядом с пепельницей, полной окурков. Ягыз не шелохнулся, когда она открыла дверь номера и прошла к окну. Свежий майский воздух позволил дышать чуть легче, когда она рванула на себя оконную раму. Подойдя к нему, она вытащила из его пальцев зажжённую сигарету и просто легла рядом, обнимая. — Поспи, — сказала она. — Я думал, что убью его там, — его голос был охрипшим от молчания, горя и сигарет. — Поспи.

***

— Ему не нравится, что я подстриглась. — А мне нравится, — Ягыз запустил пальцы в то, что осталось от её некогда длинных волос, которые мастер превратил в удлинённое каре. — Почему ты их обрезала? — Попытка начать новую жизнь, — и это даже не сарказм, она правда пыталась. — Мне нравится, что теперь я лучше вижу твой рот, когда ты… Да. Вот так, моя девочка.

***

— Ты подкупил администратора? Простыни были серыми. Без рисунка. Явно слишком дорогие для этого места. — Думаю, у них просто закончились отвратительные расцветки.

***

— Я не верю, что с ним ты не кончаешь. Мне понадобилось сколько? Две минуты? Ягыз лежал на ней, придавив собой к матрасу. Ноги на её ногах, руки на её руках. Ладони в её ладонях. Всё ещё в ней, но уже гораздо мягче. Ему тоже хватило двух минут. От этой мысли ей становится смешно. — Как и тебе, — Хазан немного сдвинулась, вытолкнув его член. Ягыз отвесил ей за это увесистый шлепок по заднице, приподнявшись на одном локте. — Я с тобой ещё не закончил, — он снова приставил член к её входу. — Так что? Правда не кончаешь? — Нет, — это простой ответ. Потому что правдивый. С первого раза в этой комнате даже тех редких оргазмов, что были, не стало. Не с мужем. Она оттолкнула его, чувствуя, как член снова твердеет. — Тогда почему ты его не бросишь? — его вопрос заставляет её замереть. Почти заледенеть. — У Умута должен быть отец. Они оба знали эту правду. Так ведь? Ребёнок, который должен был дать ей надежду, стал тем, кто её у неё забрал. Развестись с мужем возможно, с отцом твоего ребёнка — нет. Пружины кровати скрипнули, когда он рывком отстранился от неё и встал с кровати. Она только успела перевернуться на спину, а он уже надевал рубашку. Рывком застегнул слаксы, и она почти ожидала услышать треск ткани. Его не было. Как и его взгляда. Он ушёл из номера, ни разу на неё не посмотрев.

***

Следующие двадцать три дня он не касался её. Не назначал встречи в отеле. Не приезжал, когда назначала она. Был предельно вежлив и отстранён, когда они пересекались в кругу семьи. Даже её мать одобрила бы. А Хазан стала плохо спать. Часа по три за ночь. Синан уехал в Адану решать какие-то дела, и она позвала к себе Эдже. Рассказала ей обо всём прямо под портретом матери Ягыза в гостиной. Рассказала, и они напились, мешая слёзы с бурбоном. Хазан пила его впервые в жизни. Её мутило ещё два дня после этого. А на третий вернулся Синан. Вернулся и позвал братьев обсудить дела. Они собрались в гостиной, как настоящая семья: Гекхан с Ясемин, Умут, который был так рад возвращению отца, Ягыз, севший в кресло, в котором раньше любил сидеть Хазым. Она разливала чай, когда это случилось. Руки задрожали, и она опрокинула кружку, обжигая себе руку и колени. — Я так устала, — всё, что смогла выдать она, даже не фильтруя. Чья-то рука обхватила её за локоть, помогая встать. — Не буди Умута, — услышала она голос над ухом, и, посмотрев на мужа, поняла, что у него на коленях и правда уснул сын. — Я помогу ей подняться наверх. Ягыз и правда помог ей преодолеть лестницу. На её задушенный дрожью вопрос «Зачем ты?» он лишь прижал палец к её губам. — Тебе надо поспать, — сказал он, когда завёл её в спальню. — Мне нужен ты, — она вцепилась в его рубашку с отчаянием утопающего. — Блять, — его шёпот потонул в их поцелуе, который так и горчил отчаянием, но ощущался как что-то сладкое после долгой диеты. Она бы сравнила это с дозой, но не знала, каково это. Её наркотиком был мужчина с зимним морем в глазах.

***

Он укусил её за плечо. Больно. — Только попробуй возразить, — он замер в ожидании её ответа. Или протеста. Она же просто молча подставила плечо для ещё одного укуса. И он укусил. Потом поцеловал. Отметил всё её тело губами, сопровождая каждый поцелуй шёпотом: — Красивая. Моя. Блять. Не могу без тебя. Некоторые он повторял снова и снова. «Не могу без тебя» обронил лишь раз. Следы, оставленные им, сходили полторы недели.

***

Они возвращались под ночь из Аданы на машине, когда это произошло. Ясемин не смогла дозвониться до Гекхана и позвонила ей. Телефон Синана тоже был отключён. Набирая Ягыза, она уже почти знала, что услышит, но не могла не надеяться. Телефон вне зоны доступа. Ясемин приехала почти сразу. Как и Эдже, живущая по соседству. Ведь именно это делает семья. Поддерживает. Помогает выстоять. — Давай ты будешь нервничать чуть потише, — Ясемин красноречиво посмотрела на ложку, которой Хазан водила по кружке. Хотя в той не было сахара, да и чай давно остыл. Но ей казалось, только эта кружка её здесь и держит. Чёртова Ясемин. Она, блять, указывала ей в её же доме! Она пошла в сторону кухни, чтобы не сцепиться с золовкой, когда входная дверь открылась. — Почему охраны нет? — голос Синана подтвердил, что это не галлюцинация. Они с Гекханом стояли в дверях. У Синана рука была перевязана бинтами от запястья до локтя. — Что случилось? Почему ваши телефоны недоступны? Мы тут с ума сходим. Где Ягыз? Братья прошли в большую комнату молча. Гекхан обнял жену, что-то тихо сказав. Синан сел на диван. На нём был лишь один ботинок. Только сейчас она заметила, что их одежда была насквозь мокрой. На улице дождь? — Что случилось? Где Ягыз?! — Наша машина вылетела с трассы, — ответил ей Гекхан. Он налил в два стакана виски и протянул брату, который смотрел в одну точку. — Выпей, — сказал он ему. — Мы всё равно не смогли бы ему помочь. «Не смогли»? — Что случилось? — она уже кричала этот вопрос, ощущая, что шея мокрая от слёз. Как давно она плачет? — Наш водитель погиб, когда машина слетела с трассы, — услышала она сзади голос Ягыза. А обернувшись, увидела его бледное лицо с рассечённой бровью. Она дождалась, когда дом уснёт. Проверила Умута. Проводила Гекхана и Ясемин. Пообещала позвонить утром Эдже. Напоила Синана снотворным. Двойной дозой. Ягыз остался на ночь в своей старой спальне. В кромешной темноте виднелся только огонёк сигареты. Где он взял их? Его же наверняка должны были промочить, пока они ждали полицию и скорую возле искорёженной машины. Он потушил её, пока она тихо закрывала за собой дверь. — Не здесь, — возразил Ягыз, ласково проведя ладонью по её щеке. — Не надо. — Нет. Здесь, — шепчет она, надавливая ладонями на его плечи, заставляя лечь. — Надо. Он потянул её футболку наверх. — Нет, — Хазан покачала головой, хотя он едва ли увидел это в такой темноте. Она нашла его пальцы и поцеловала центр ладони. Он пах дымом и усталостью. — Сегодня я. Только тогда, когда она оставила отпечатки своих рук и губ на каждом сантиметре его тела, снова и снова раскачивая лодку его самоконтроля, она позволила им обоим кончить. Оседлала его, давясь стоном и ощущая одну его руку на своей груди, а вторую — на бёдрах. — Ты чего? — спросил он, стирая слёзы с её щёк после. — Я подумала, что это ты.

***

— Не верится, что они сделали ремонт в этой дыре. — Наверное, накопили достаточно денег. Она сомневалась в этом. Кровать явно стоила больше, чем месяц пребывания в этом номере. — Ты придёшь к Эдже? Сегодня её племяннику исполнялось шесть. — Да. Только сначала заеду домой, я ненавижу здешний душ и не могу заявиться на детский праздник, воняя сексом. Она покраснела, пробормотав: — А мне нравится, как я пахну после тебя. Он вздрогнул от её слов. В его глазах сменилось что-то, но она не успела разобрать, потому что он уже расстёгивал пуговицы её рубашки, которые она пять минут назад застегнула.

***

Всё стало рутиной, а она стала хуже спать. От этого всё казалось каким-то неживым вокруг. Как будто звук жизни приглушён. Даже встречи в отеле уже не помогали. Она засыпала ближе к трём и просыпалась в пять. Лежать в кровати рядом с похрапывающим Синаном было невыносимо, и она спускалась на кухню. Заваривала кофе и пила его, бездумно глядя в окно. Через неделю такого утреннего дежурства сдалась и позвонила Ягызу. — Что случилось? — паника в его голосе заставила устыдиться, но ей было почти невыносимо, так что стыд быстро прошёл. — Не могу спать. Выдох, шуршание ткани и щелчок зажигалки. Такие простые тихие звуки, а ей почему-то стало легче. — Где ты? — На кухне. Пью кофе. — Может, поэтому не можешь спать? — Да. Именно поэтому, — она помолчала, греясь о кружку и его дыхание в трубке. — Какого цвета простыни в твоей квартире? Её с ума сводил этот вопрос. Если он и удивился, то не подал вида: — Чёрные. Иногда тёмно-синие. Так продолжалось утро за утром. Она звонила, а он тут же отвечал. Иногда она просила его рассказать ей что-то. Иногда он. Иногда они просто молчали. Они бы могли встречать так рассветы, если бы за окном не было начало зимы. Но рассветы наступали тогда, когда они уже принадлежали остальному миру. Он — работе и делам. Она — сыну и дому. Но на прощание он всегда шептал: — Доброе утро, моя Хазан. И ей казалось, что так она сможет пережить ещё один день.

***

— Я продлил аренду номера на полгода. Она ненавидела этот номер. Даже с новой кроватью и сносным постельным бельём, которое теперь было хотя бы однотонным и новым, это всё ещё была комната дешёвого отеля в спальном районе. Она не хотела быть с ним на цветных простынях. Быть с ним только при свете дня. С ним она хотела тёмных ночей и белых, пахнущих домом, простыней. Пахнущих так, как пахнет его затылок у линии роста волос. Она хотела засыпать, слыша его дыхание, и просыпаться, чувствуя его прикосновение. — Хорошо. И это правда было хорошо, потому что она знала — они не могут быть по-другому. Даже снять для их встреч квартиру означало признать проблему. Признание проблемы — это всегда начало её решения, а в их ситуации его не было. И поэтому… — Хорошо, — повторила она.

***

В тот день Ясемин родила девочку. Вся их семья была в больнице, ожидая вместе с Гекханом. Деля кофе и волнение за раздражающую невестку. Поздние роды выдались тяжёлыми. Потом, когда они поздравили уставшую, но гордую маму, Синан уехал домой, захватив Селин. Она же осталась, сославшись, что отсюда поедет сразу в спортзал. Они стояли у панорамного окна и наблюдали за рассветом. Ягыз позади неё, обнимая и положив подбородок на её плечо. Они специально спустились на этаж ниже, чтобы было вот так. — Даже здесь? Серьёзно? — голос Гекхана заставил её подпрыгнуть. — Не вмешивайся, брат, — голос Ягыза трещал морозом, а её охватила такая волна стыда, что даже, наверное, пальцы ног покраснели, а щеками можно было греть воду. Как давно он знал? — Не вмешиваться? — она никогда не видела Гекхана таким злым. — А мне кажется, наоборот, кто-то должен вмешаться, потому что вы уже вообще, похоже, не соображаете, что творите. — Давай не здесь, — Ягыз чуть задвинул её за спину, не отпуская её руку. — А что так? — не унимался старший Эгемен. — Вам же здесь можно. Я ждал месяцами, пока это закончится, но вы, похоже, не собираетесь включать голову. — Брат… — Ладно она, возможно, ей просто плевать на Синана, — он говорил так, будто её здесь не было. Даже не смотрел на неё. — Но ты-то куда?! Это же твой брат. Ты представляешь, что с ним будет, когда он узнает? Что со всеми нами будет? А ты? — он перевёл взгляд на неё, и Хазан захотелось, чтобы он и дальше её игнорировал. — У вас же сын. Неужели ты хочешь, чтобы когда-нибудь он узнал об интрижке, что ты крутила с его родным дядей?! — Это не интрижка, — она бы закричала это, но внутри всё дрожало, и страх не до конца отступил. — Не интрижка, — повторила она мягче, поворачиваясь к Ягызу и нуждаясь в подтверждении. В подтверждении того, что только их номер — грязная тайна. Их телефоны на паролях, украденные часы под предлогом занятий в зале, придуманные деловые встречи и комплекты сменного белья в её машине. Всё это может быть случайным. Грязным. Глупым. Тем, что закончится в любой момент. Но не то, что между ними. Не они. — Не интрижка, — тихо подтвердил Ягыз, нежно проведя большим пальцем по её запястью.

***

Она приехала раньше. Открыла номер своим ключом и взялась за работу. Первое на очереди — окно. Впустить апрельский воздух и выветрить запах отчаяния, которым пропитано это место. Это странно — она ненавидела эту комнату так же сильно, как и не представляла свою жизнь без неё. Постельное бельё на этот раз было персиковым, и Хазан вздохнула, прежде чем сорвать простыню с матраса. У человека, который занимался закупкой текстиля в этом отеле, была какая-то нездоровая любовь к этому цвету. А она его не переносила. Она заправляла вторую подушку в принесённую с собой белую наволочку, когда в номер вошёл Ягыз.