Хочешь?..

Забота Пустынного об Эле пронизывала каждую мелочь, каждую секунду их совместного существования в этом аду. Это была не показная забота, не громкие слова, а тихая, молчаливая преданность. Он делил с Элем последнюю крошку сухого пайка, украдкой учил его грамоте во время перерывов, лечил царапины и ссадины. Он помнил, как Эль боялся темноты, и Пустынный всегда находил способ оставить в их отсеке мерцающий огонек, пусть даже это был всего лишь отблеск от ржавой керосиновой лампы. Он читал ему сказки, истории Внешнего Мира, отрывки из книг, найденных на свалках, рассказывая об океанах, лесах и звездах, недоступных клонам. Он учил его правилам этикета, шептал фразы из старых любовных романов, чтобы отвлечь от ужасов настоящего. Он слушал его сны и кошмары, деля с ним бремя пережитого. Пустынный стал для Эля всем: отцом, матерью, другом, учителем, защитником. Поэтому, когда измученные, окровавленные соратники втащили на базу бесчувственное тело Эля, Пустынный будто перестал дышать.. Он помнил момент в деталях: тусклый свет аварийной лампы, освещающий изможденные лица спасательной команды(состоящей из Шрама,Алекса и Джеймса), капли крови, падающие на бетонный пол, и главное – тело Эля, искореженное, сломанное, но все еще его. Мир вокруг словно замедлился, звуки приглушились, и Пустынный видел только его–вернее,то,что лишь отдаленно его напоминало. В тот момент он не плакал, не кричал, не проклинал Диктора. Он просто опустился на колени рядом с Элем, проверил пульс – едва ощутимый, слабый, но живой. И тогда он поднял глаза на собратьев. В их взглядах читалось сочувствие, но и нечто другое – обреченность. Многие из них уже пережили подобное, видели, как ломаются и умирают клоны, и знали, что шансов у Эля почти нет. "Он не жилец, Пустынный," - прохрипел Шрам, с сочувствием глядя на него. – "Раны слишком тяжелые. Не мучай его, дай уйти с миром." Пустынный не ответил. Он просто поднял Эля на руки, словно тот был ребенком, и,при помощи Алекса и Джеймса,понес вглубь базы. Он чувствовал, как на него смотрят с сомнением и жалостью, но это его не волновало. В его голове пульсировала лишь одна мысль – Эль должен жить. В медпункте, пока другие, ворча и перешептываясь, пытались обработать раны Эля, Пустынный молча наблюдал,ибо к больному его не допустили. Он видел, как покачивает головой Первый,как убирал со лба слипшиеся от пота волосы Джеймс,что ассистировал ему. Он слышал обрывки разговоров: "слишком поздно", "не выдержит", "лучше бы пристрелить, чтоб не мучился". Но он не слушал. Он не верил. Кажется,Эль однажды сказал ему: "Ты мой оазис, Пуст. Ты даешь мне надежду, когда вокруг только песок." И сейчас, когда вокруг была лишь тьма и отчаяние, Пустынный должен был стать этим оазисом снова. Но как он сделает это,если сам пересох?. *** Мерцающий свет одинокой лампочки отбрасывал длинные тени на койку, где лежал Эль. Пустынный сидел рядом, ссутулившись, словно под бременем всего мира. Лицо его, обычно спокойное и отстраненное, сейчас выражало неприкрытую боль. Он казался отчужденным, затерянным в своих мыслях, словно сам стал частью пустыни, в которой когда-то выживал. Состояние Эля удалось стабилизировать,но ещё не удалось привести его в чувства. —Эль сильный, сможет выкарабкаться... —Джеймс осёкся. Он понял по тяжёлому взгляду лидера, что не стоит давать ложных надежд. Первый дал Элю не больше недели на жизнь.Поняв,что это единственный шанс,Пустыня вызвался быть на посту у брата,и после согласия,тотчас приступил к работе: обрабатывал раны,поил его смоченной тряпкой у рта,разжимал зубы,чтобы во время судорог он не проглотил свой язык.Много бессонных ночей он сидел у кровати Эля,но ничего не помогало:урон для тела и разума был слишком большим... ...Боец подошел неслышно, стараясь не нарушить царящую в комнате тишину. Его лицо, украшенное свежим синяком под левым глазом, обычно излучало добродушную тупость. Но сейчас в его взгляде читалась искренняя тревога о друге. 21-й, клон, созданный для боев без правил, был далек от поэзии и высоких моралей. Но он знал одно: Пустынный и Эль были неразделимы. И если один из них страдал, то другой чувствовал эту боль вдвойне. Спортсмен присел на край койки, тяжело вздохнув. Пружины жалобно скрипнули. Он неуклюже положил свою огромную руку на плечо Пустынного: – Как он, Пустыныч? – спросил Боец, стараясь говорить как можно тише. Тот молчал, не поднимая головы. Он просто смотрел на младшего, словно пытался найти ответы на мучившие его вопросы на его побледневшем лице.Боец не настаивал. Он знал, что сейчас Пустынный не расположен к разговорам. Он просто сидел рядом, излучая своим присутствием тихую поддержку. Через несколько минут, нарушив молчание, Боец произнес, честно глядя Пустынному в глаза: – Мы оба знаем, что Эль справится. Он сильный. Просто сейчас ему нужна наша помощь. Пустынный медленно поднял голову, его взгляд был полон отчаяния. – Я… я не знаю, что делать, Боец. Я всего лишь поэт. Я не боец, не медик. Как я смогу ему помочь? Как я смогу вернуть его из мира теней? В голосе Пустынного сквозила беспомощность, непривычная для его сдержанного и спокойного характера. Боец видел, как мучается его друг, как его разрывает изнутри бессилие. – Не говори так, Пуст.-Боксер сжал его плечо сильнее.-Да, ты не медик и не боец. Но ты кое-что умеешь лучше нас всех. Ты умеешь говорить. Ты умеешь подбирать нужные слова. Дай ему понять, что мы его ждем. Дай ему понять, что он не один. Напомни ему о том, ради чего мы все это делаем.-Он достает из кармана шорт помятый платок,вытирая им скопившиеся у глаз брата слезинки.-Эль всегда любил твои сказки. Он всегда верил в твои слова. Используй их. Расскажи ему о свободе, о мире, о звездах. Расскажи ему о том, что ждет нас впереди. Просто говори с ним, Пуст. Просто дай ему надежду. Боец встал с койки и направился к выходу. – Мы все здесь, Пуст. Мы все ждем Эля. Я верю в тебя. Боец вышел, оставив Пустынного наедине с его мыслями. Слова друга эхом отдавались в его голове. "Ты умеешь подбирать нужные слова… дай ему понять, что мы его ждем… дай ему надежду…" Он, Пустынный, не был бойцом или медиком. Но он был поэтом. И его оружием были слова. Он не позволит тьме забрать его брата. Он будет говорить, пока Эль не услышит его. Он будет говорить, пока Эль не вернется. *** В затхлом воздухе лазарета, где каждый вздох отдавал запахом спирта и лекарств, Пустынный держал в своей руке руку Эля. Смуглая кожа брата отливала мертвенной бледностью, зеленые глаза, обычно полные жизни и огня, были плотно закрыты, скрывая за собой кошмары плена. Эль,милый Эль,сколько боли тебе пришлось пережить... Пустынный гладил его ладонь, пытаясь согреть, вернуть к жизни. В голове крутились обрывки сказок, которые он читал Элю вечерами, украдкой,под одеялом во время отбоя. Сказки о свободе, о любви, о мире за пределами лабораторий Диктора. Но сейчас, когда Эль был так близок к смерти, слова сказок казались пустыми и бессмысленными. Тогда Пустынный запел. Тихо, хрипло, словно молясь. Это была не совсем песня,скорее набор слов,что крутились в голове смутным образом,ищя рифмы и ритма. Но потихоньку получалась и песня–о любви, о жертве, о готовности на все ради другого. "Пожалуйста, не умирай, Или мне придётся тоже. Ты, конечно, сразу в рай, А я не думаю, что тоже..." Пустынный пел, глядя на лицо Эля, надеясь, что его слова пробьются сквозь завесу тьмы. Он действительно не представлял своей жизни без Эля. Он был его братом, его другом, его семьей. Он был его светом в этом темном мире. "Хочешь, сладких апельсинов? Хочешь, вслух рассказов длинных? Хочешь, я взорву все звёзды, Что мешают спать?" Пустынный чувствовал, как слёзы текут по его щекам. Он никогда не плакал. Выживание и жизнь в сопротивлении научила его скрывать свои эмоции, быть сильным и бесчувственным. Но сейчас, рядом с умирающим братом, он не мог сдержать свои чувства. "Пожалуйста, только живи, Ты же видишь, я живу тобою. Моей огромной любви Хватит нам двоим с головою." Эль задрожал, его веки слегка приоткрылись. В зеленых глазах мелькнуло проблеск сознания. Поэт продолжал петь, наращивая силу голоса, словно отталкивая смерть. "Хочешь, в море с парусами? Хочешь, музык новых самых? Хочешь, я убью соседей, Что мешают спать?" Эль слабо сжал руку Пустынного. Это был знак. Знак того, что он слышит, знак того, что он борется. "Хочешь, солнце вместо лампы? Хочешь,за окошком Альпы? Хочешь, я отдам все песни, Про тебя отдам все песни?" Пустынный пел о солнце, о горах, о мире, где они будут свободны. О сказках, которые он писал для Эля, о его любви, которая была сильнее смерти. "Хочешь, солнце вместо лампы? Хочешь, за окошком Альпы? Хочешь, я отдам все песни? Про тебя отдам все песни я..." Эль глубоко вздохнул и открыл глаза. Зеленые, по-прежнему слабые и полные боли, но в них уже не было отчаяния. - Пуст… - прошептал Эль, с трудом разлепляя губы. –Я здесь, Эль, -дрожащим голосом ответил Пустынный, прижимаясь заплаканным лицом к его руке.–Я здесь и никуда не уйду. Эль закрыл глаза, и на его губах появилась слабая улыбка. Он все еще был слаб, но он был жив. Он вернулся. И Пустынный знал, что пока он будет рядом, пока он будет петь ему песни о любви и свободе, Эль будет жить. Потому что их любовь была сильнее Диктора, сильнее боли, сильнее смерти. Потому что они были братьями, связанными не только кровью, но и общей мечтой о свободе.