Вдох-выдох

– Ты совсем не стараешься, Изуру. Изуру очень старался. Но старался и капитан. Вывести его из равновесия, иначе зачем это все. – Давай-ка еще раз. И не нужно так сжимать, запястье совсем не работает. Давай я покажу. На этом пристойная часть сна закончилась. Изуру провалился в следующую, где капитан Ичимару усложнил метафорический ряд, и владение мечом превратилось в горячечный бред с рукоятью капитанского дзанпакто в качестве тренажера. Хуже всего было то, что у Изуру все равно не получалось. Капитан вздыхал, хмурился, просил быть легче, отчего все тело Изуру тяжелело и сбивалось дыхание. Вдох, Изуру, ты что-то совсем не слушаешь, такой взвинченный, боишься меня? Ну, тише-тише. Выдох. Медленно, Изуру, вместе со мной. Не научишься дышать, мы с тобой не продвинемся. Ты же хочешь, чтобы мы продвинулись? О, Изуру хотел. И чем больше хотел, тем горячее становилось солнце, неумолимо поднимающееся из-за горизонта, тем тише звучали слова капитана, тем невыносимее было терпеть его прикосновения. Изуру казалось уже, нет никакой тренировки, а есть только футон (жаркий, влажный, неудобный), и нависающий сверху капитан Ичимару, и снова большие проблемы с дыханием. Хотелось сказать ему: «стойте», «я не могу», «пожалуйста». Разумеется, ничего осмысленнее «к-капитан» у Изуру не получалось. Сон отступил мгновенно. Секунда – и вокруг солнечный день, и комната совершенно раскаленная, и сам Изуру такой же: нагретый солнцем камень. Стоп. День? Как это «день»? Тренировка отряда в семь ровно, не гонять же ребят по жаре, а сколько сейчас? Впрочем, очевидно было, что сейчас примерно «смертельно поздно». Изуру вскочил, затолкал непросохший футон в шкаф – не убрать следы беспокойной ночи было бы непростительно, – кое-как привел себя в порядок. Но какой порядок может быть, когда беспорядок не вокруг, а внутри. Выходить в безжалостный полдень было стыдно, будто Изуру не проспал, а шлялся где-то всю ночь и теперь идет домой, прячась от любопытных взглядов добропорядочных соседей, но каждый встречный понимает, что за ночь у него была. Почему никто не пришел его будить? Почему вообще это с ним случилось? Тише, Изуру, вдох, хороший глубокий вдох. Картинка из сна так ярко встала перед глазами, что Изуру пришлось спрятать лицо в руках. – Лейтенант Кира! – кажется, его заметили. – Вам плохо? – нет, только не это, убрать руки от лица, выпрямиться. – С вами все в порядке? Мы волновались! – Лейтенант Кира, а что будет с рядовым Сэко? Его же не выгонят? – А офицер Иносэ в порядке? – Лейтенант Кира, а тренировки теперь всегда будет проводить капитан Ичимару? От этих сплошных «лейтенант!» немедленно заболела голова. Выяснилось, что из-за его, Изуру, непростительного пропуска, капитан явился на тренировку лично. А ведь Изуру уверен был, что тот вообще не знает, когда он проводит тренировки! Капитан Ичимару вечно жаловался, что в такую рань тренироваться негуманно, пропускал мимо ушей просьбы Изуру заходить хоть иногда, рассказывал о пользе сна, что угодно, только бы Изуру отстал. Ребята выглядели напуганными и наперебой пересказывали, как офицера Иносэ прямо с тренировки унесли в казармы четвертого («Ай-ай-ай, прискорбно, и это вот так вы парируете удары? Никуда не годится»), офицер Гори отправился прямиком в камеру («Разве задают капитану такие вопросы?»), а рядовому Сэко приказали готовиться к переводу «в специальный отряд альтернативно одаренных». И все это из-за него, из-за Изуру. Потому что именно он пренебрег своими обязанностями, потому что его там не было, потому что капитану Ичимару пришлось его заменить. Вообще Изуру был уверен, что капитан скажет отряду что-то вроде «А наш Изуру приболел», чтобы каждый участливо интересовался, как его здоровье, чтобы Изуру чувствовал себя еще более виноватым. Но капитан промолчал. Более того, за наглый вопрос офицеру Гори придется провести ночь в камере. Нужно обязательно его навестить. Нужно пойти к капитану и признать свою вину, спасти рядового Сэко, просить прощения, обещать работать в три, нет, в десять раз усерднее! Изуру малодушно спрятался в своем кабинете и даже не пошел на обед. Честно говоря, обеда он и не заслужил. И встречаться с капитаном Ичимару – даже взглядом! – пока не мог найти в себе силы. Как же это жалко, Изуру... Почему-то казалось, что вечерняя прохлада принесет с собой облегчение, что как только запоют цикады, как только небо потемнеет и прикроет его стыд доброй небесной тканью, как лепестки прикрывают цветок, все станет легче. Но прийти к капитану в сумерках? Уместно ли это? Прятаться весь день? Бегать, как студент, не брать ответственность, избегать просящих взглядов подчиненных... – А я уж думал, мой Изуру до вечера не придет, – солнце только начало клониться к горизонту, капитан в апельсиновых всполохах сливался с Изуру в единую теплую гамму: не солнце и луна, которым не суждено сиять в одном небе, а полдень и закат. – Я... да... нет... я пришел, – ну, почему всегда так, почему он не может просто говорить нормально? – Очень смело, Изуру, – издевается? Или нет, или правда думает, что... Нет, конечно, издевается. – Что ж, я слушаю тебя. Ты же хочешь что-то мне рассказать, да? – Да. Хочу, капитан. Это было непростительно. Я готов понести наказание. Я готов работать усерднее. Ребята не виноваты, это я недостаточно хорошо их научил. Я... – извинения всегда удавались Изуру лучше обычных разговоров. И низкие поклоны удавались замечательно. – Это трогательно, Изуру, ты так о них заботишься, так переживаешь, но довольно. Скажи отряду, что я пошутил. И поднимись, не могу разговаривать с твоей макушкой, хочу видеть твои глаза. Вот так, хорошо, – Ичимару улыбался. И покачивался на задних ножках стула – вот-вот не удержится. – Расскажи мне лучше, что тебе снилось. – Снилось?.. Капитан... но... – наверное, догорающее солнце скрыло краску, которая немедленно бросилась Изуру в лицо. Скрыло же? Ну, хоть немного! – Не можешь? – так участливо, так понимающе, что страшно. – Или не хочешь? – Н..не... не знаю, – отвести взгляд Изуру не смел, но и смотреть было невозможно, перед глазами от напряжения поплыли разноцветные пятна, и каждое – улыбалось широкой апельсиновой улыбкой, острым росчерком меча, умелым мазком кисти. – Не знаешь... – задумчиво повторил капитан и деланно вздохнул: – Что ж, очень жаль. В таком случае я определенно не могу тебе помочь. – Помочь? – А если ты будешь просто повторять мои слова, то вместо разговора у нас получится игра в эхо. Хочешь поиграть? – Поигр... – Изуру осекся на полуслове. – Нет, капитан. – И ничего больше не хочешь мне сказать? – Нет, капитан. – Объяснить, почему проспал, поделиться тем, что тебя тревожит, мы же с тобой друзья, правда, Изуру? – Да, капитан. – Кажется, я начинаю терять нить разговора, Изуру, – стул с грохотом опустился на все четыре ножки, и Изуру вздрогнул. – Ну-ну, тише, что ты у меня такой напряженный. Хорошо, если тебе больше нечего сказать, можешь быть свободен.  Свободен? И все? Можно просто уйти? Никакого наказания? Капитан шутит? Но это же неправильно. Изуру заслужил. Так нельзя. Он должен искупить. Так не бывает. Может, он что-то слышал? Он же заходил с утра. Изуру думал, это сон. Он точно знает. Все знает. Какой позор. Мысли, короткие и рваные, как вдохи Изуру, никак не кончались, но и медлить больше было нельзя – Изуру попятился к выходу, нашарил сёдзи позади себя, выскользнул из кабинета, не успел только закрыть. – Кстати, то, как ты держишь свой меч, никуда не годится. Жду тебя на рассвете, Изуру. Будем учиться сбрасывать напряжение, раз ты не справляешься сам. И дышать. Вдох, Изуру. – Да, капитан. И медленный выдох.