shipwreck

Итачи любил слёзы Саске – неприкрыто и беззастенчиво. Но он ни за что на свете в своей любви бы не признался. Не потому, что он её стыдился, совсем нет, просто… Просто эта любовь была слишком личной. Итачи всем сердцем любил каждый из оттенков слёз своего младшего брата. Итачи любил его слёзы, пропитанные печалью – утешение своей печали Саске всегда искал в одном только старшем брате. Итачи любил его слёзы, окрашенные радостью – сверкающие в уголках глаз, робкие совсем, родившиеся из искренности и полноты чувств. Итачи любил его слёзы, изуродованные болью – потому что Саске бежал залечивать боль именно к старшему брату, даже когда она и была причинена его же руками. Итачи любил – обожал – его покрасневшее лицо, его припухшие дрожащие губы, влажные от слюны, его сверкающие ещё ярче чёрные глаза, его изломленные брови, слипшиеся ресницы и мокрые дорожки на щеках. Саске выглядел бесконечно красиво в своём отчаянии. Итачи любил то, как надламывался и дрожал голос Саске, когда он пытался рассказать ему о своём несчастье, любил то, каким частым и шумным – почти всегда надрывным – становилось его дыхание, любил понимающе заглядывать в доверчиво распахнутые большие глаза и окунаться в зеркальную чистоту озёр в его зрачках. Итачи любил, когда слёзы Саске украшали их особенные моменты – в слезах он видел открытое признание в сокровенной важности их чувств. Итачи любил, когда Саске испытывал сильные эмоции. А сильные эмоции у Саске всегда сопровождались слезами. Саске чувствовал – чувствовал слишком много в силу своей душевной организации – и со своими чувствами он не справлялся. Саске чувствовал больше, чем было способно вынести его маленькое хрупкое тельце, но Итачи – упаси Господь – никогда бы не оставил его разбираться со своими чувствами в одиночестве. Когда маленький Саске прибегал к нему весь заплаканный, с раскрасневшимся лицом и глубочайшим несчастьем в глазах, Итачи чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Он благосклонно раскрывал свои руки, приглашал младшего брата в объятия и смыкал замком пальцы за его спиной – неслышно защёлкивал клетку и выбрасывал ключ от неё подальше. Маленький Саске плакал часто. Итачи это было только в радость. Плакал он из-за разбитых коленок – оседал на землю, хватался руками за повреждённую ногу и лил слёзы, пока заботливый старший брат не приходил и не утешал его. Итачи со всей любовью и заботой дул на ранку, пока Саске смотрел на него своими прекрасными большими глазами, полными слепого обожания. Итачи аккуратно – так, чтобы ни в коем случае не причинить ещё больше боли – поднимал его на руки, пока Саске прижимался к нему тесно, близко, обнимал руками шею и утыкался мокрым носом в плечо. Саске был восхитительно беззащитным – Итачи млел, его душа обнажала зубы в хищном оскале, почуяв свежую, никем ещё не запятнанную плоть. Саске прижимался к нему до безобразия доверчиво, Саске в нём нуждался, и от этого осознания дрожь нездорового удовольствия проходилась по его телу. Саске здесь, с ним, Саске в его руках – в единственных руках, которые были ему нужны, в единственных руках, которым он готов был довериться. Саске был полностью зависим от него. А Итачи был зависим от его зависимости. Итачи любил обрабатывать его ранки, ласково дуя на кожу, зная, что успокаивает боль; любил бинтовать особо сильные повреждения, держа тонкие мальчишеские ноги в своих грубых руках – только сожми покрепче, и сломаешь хрупкую кость. Со временем Саске учился ходить аккуратнее, а Итачи приходилось подавлять приступы раздражения, когда его младший брат удерживался на ногах и продолжал куда-то бежать, весело ему улыбаясь. Итачи затыкал свой внутренний голос, каждый раз подначивающий его поставить брату подножку или как бы невзначай пихнуть его – нет, он ещё не скатился настолько низко. – Старший брат защитит тебя от всех невзгод, Саске, – шептал Итачи ему на ухо. Саске сидел у него на руках, льнул к нему в поисках тепла и защиты, а Итачи гладил его ласково по мягким волосам, склоняясь над дрожащим от испуга тельцем. Старший брат забыл упомянуть о том, что самая большая невзгода в жизни Саске – это он сам. Маленький Саске боялся многих вещей – Итачи на радость. Боялся грома, боялся пауков, боялся одиночества, холода в голосе Итачи и монстров под кроватью. – Мне кажется, в моей комнате кто-то есть, – говорил Саске, прибегая к нему посреди ночи. Его губы подрагивали, грудь вздымалась от частого дыхания, а широко распахнутые глаза блестели в свете прикроватной лампы – чуть-чуть надави, и расплачется. Итачи прекрасно знал, куда нужно давить. Он притягивал Саске к своей груди, прижимался щекой к его макушке и укладывал руки на подрагивающую спину. Прикрывал глаза, едва заметно улыбаясь, и шептал: – Пока я с тобой, милый, никто тебя не тронет, – его шёпот был вязким, обволакивающим, под его влиянием Саске сжимался в его руках ещё сильнее, – сейчас всё хорошо. И Саске – чистая светлая душа – верил ему безоговорочно, позволял себе почувствовать себя защищённым, позволял себе убеждаться в том, что он в безопасности. Позволял себе расслабиться – а с расслаблением приходили и слёзы от ужаса, который ему пришлось пережить. Саске дрожал, цеплялся за его плечи и беззвучно плакал, уткнувшись ему в грудь и изредка всхлипывая. Саске был напряжён, он всё ещё был напуган и всё ещё нуждался в Итачи – ведь только старший брат был способен забрать его страхи. – Кто же тебя так напугал, солнце? Голос Итачи – одна сплошная вовлечённость, пропитанная переживанием, чистая заинтересованность и сочувствие детской беде. – Я... я не знаю, они везде, нии-сан, – Саске всхлипывает, трётся носом о его футболку и прислушивается к спокойно и размеренно бьющемуся в груди сердцу, – они в стенах, под кроватью, они… Саске замирает, прерывается, не смеет больше ничего говорить – словно если скажет ещё хоть слово, то его обязательно услышат, схватят, утащат и загрызут. – Что они хотят сделать, Саске? – голос Итачи приобретает нотки пугающей серьёзности, младший брат напрягается в его руках. – Я не знаю, – говорит он спустя время надламывающимся голосом, – я совсем ничего не знаю! Но вопрос Итачи проник глубже, задел нужные струны души, запустил правильные механизмы в мозгу, и Саске думал, думал именно в том направлении, в котором Итачи было нужно, лил слёзы от нарастающего страха и прижимался к старшему брату всё ближе в поисках спасения. Саске приходил к нему каждую ночь – в своей комнате он заснуть больше не мог. И Итачи давал ему нужную защиту, он обнимал его, укрывая от всего мира, он нашёптывал ему в тишине ночи утешающие слова и гладил ласково по спине. Саске в нём нуждался, но показывал он это не так ярко, как Итачи того желал. Его нужда была тихой и спокойной, уже устоявшейся, уже не такой отчаянной. И Итачи этого было мало. – Под моей кроватью тоже живут монстры, – говорит он как-то уже засыпающему Саске, будто бы невзначай. Саске замирает, поднимает на него блеснувшие страхом глаза, в которых мигом растворилась сонная пелена, – но они нас не тронут. – Откуда ты знаешь, нии-сан? – спрашивает Саске с лёгким недоверием. – Монстры обычно боятся меня, – губы Итачи расплываются в лукавой улыбке. «Без меня они бы уже сожрали тебя, мой милый младший брат» – не произносит Итачи. Но Саске умный мальчик. Саске всё понимает без слов. Следующей ночью он всё так же тихо заходит в его комнату, но так и замирает на пороге. Потому что теперь Итачи не ждёт его как обычно в постели. Теперь он непонятно зачем натягивает на себя уличную одежду и даже не оборачивается в его сторону. – Ты куда-то собираешься, нии-сан? – тихо спрашивает Саске, волнение невольно просачивается в его голос. – М-м? – Итачи смотрит на него через плечо, словно только заметил чужое присутствие, а потом вновь отворачивается к зеркалу, – Мне нужно будет уйти ненадолго. Ты ведь сможешь потерпеть? – Зачем тебе уходить так поздно? – Саске сжимает в пальцах край футболки, теперь уже не пытаясь скрыть волнение, а душа Итачи трепещет от наслаждения. – Я договорился встретиться с другом, – говорит он, блеснув взглядом из-под ресниц, – он должен передать мне кое-какие вещи. Итачи дальше не вдаётся в подробные объяснения, только продолжает сосредоточенно завязывать волосы в хвост. Саске стоял на пороге, выжидал его, не зная, куда себя деть, комнату окутала напряжённая тишина, в которой Итачи чувствовал себя как никогда комфортно. Собираясь уже выходить, Итачи подходит к Саске и кладёт руку на его голову, чуть надавливая и призывая посмотреть на себя. – Я ненадолго, милый, я совсем скоро вернусь, хорошо? – он мягко улыбаяется, заглядывая в глаза Саске, в которых только зарождался пока ещё неопределённый страх, – Постарайся меня дождаться. «Постарайся запугать монстров, мой милый младший брат, пока они не запугали тебя» Ни с каким другом встречаться Итачи сегодня не собирался – глупая ложь да и только. Он ступил за порог их дома, окунаясь в приятную прохладу улицы, отошёл чуть подальше лениво и неспешно и присел на укрытые в деревьях деревянные качели. Теперь ему оставалось только выжидать, пока отчаяние Саске достигнет нужной ему точки. Кончики пальцев покалывало острыми иголочками предвкушения, кончики губ подрагивали от сдерживаемой улыбки. «Ты ведь не дашь монстрам съесть тебя, солнце моё? Не расстроишь своего старшего брата?» Прохладный ночной ветер задувал за ворот лёгкой куртки, листья тихо шелестели, сквозь них мерцали далёкие звёзды. Холода Итачи совсем не чувствовал, хотя оделся он явно не так тепло, как стоило бы, он только задумчиво отыскивал созвездия в безоблачном небе и размеренно вдыхал колючий воздух. Он чувствовал свою любовь – чувствовал приглушенное биение её сердца, чувствовал отзвуки её чувств, чувствовал её сквозь плоть тела, сквозь натянутые в напряжении мышцы и защитные ткани. Он чувствовал, как его мальчик сейчас сжимается на кровати, чувствовал, как он периферийным зрением начинает улавливать отголоски теней на стенах его комнаты. Деревья заунывно заскрипели под сильним порывом ветра, мелкие песчинки ударились о его щёки, запутались в прикрытых ресницах. Итачи тихо выдохнул. Месяц поднимался всё выше и выше, ночные птицы изредка подавали голос, но Итачи не смел шелохнуться – он не имел права так неосторожно потревожить устоявшуюся красоту выжидания. Гнилые зубы клацали прямо над шеей Саске, кривые когти впивались в его щиколотки, а зловонное дыхание колыхало его ресницы. Его мальчик, совсем крошечный в такой большой комнате, наверняка свернулся сейчас под одеялом и мелко подрагивал, каждое мгновение надеясь, что его сильный старший брат вот-вот вернётся, вот-вот одним только своим присутствием разгонит всех монстров. Первые слёзы пропитали подушку – Итачи удовлетворённо выдохнул и поднялся с печально скрипнувших качелей. Колючий холодный ветер сомкнулся кольцом на его шее, но он только подставил горло его объятиям и блаженно прикрыл глаза. Наконец-то он может вернуться домой. Собственная комната встретила его прекрасным всхлипом и выглянувшими из-под одеяла распахнутыми в страхе глазами. – Что случилось, маленький? – Итачи тут же присаживается рядом, взволнованно смотрит на Саске и кладёт свою тёплую ладонь на его влажную щёку. – Т-ты так долго, нии-сан… Голос Саске дрожит, и эта дрожь – сплошная услада для ушей Итачи. Младший брат хватается своими маленькими ручками за его футболку, заглядывает своими большими блестящими глазами, кажется, в самую душу, смотрит открыто и откровенно, но всё равно не видит всей таящейся там темноты. – Прости, мой милый, мне пришлось задержаться, – его голос мягкой густотой вливается в уши Саске, ватным облаком заглушает все посторонние звуки и все лишние мысли. – Мне было так страшно, нии-сан, – он всхлипывает, утыкается ему в плечо и содрогается от подступающей волны рыданий, – а с тобой так спокойно… С тихим признанием, сорвавшимся с губ, Саске надламывается, замолкает, не в силах больше ничего произнести, обнимает его своими руками и прижимается тесно, близко, как к единственному месту, где он ещё может быть в безопасности. – Конечно, солнце, – Итачи оставляет поцелуй на его макушке и прижимает к себе ближе, – я ведь обещал тебя защищать. Итачи с мягкой улыбкой вслушивается в воцарившуюся тишину, Саске замирает под влиянием его слов, а потом его тело обмякает в сильных надёжных руках и он больше не удерживает свои слёзы, больше не заглушает свои всхлипы – прекрасные, мелодичные, высказывающие абсолютное доверие, проникающие в самую глубину сердца Итачи. Саске сидит в его руках, всего себя отдаёт на растерзание и просто восхитительно отчаянно нуждается – в одном только Итачи, в одной только его заботе и защите. Итачи их благосклонно предоставляет, растворяется в этом чувстве и нежится в ощущении безоговорочной важности в чужих глазах. Саске любил все свои игрушки – каждую по особенному. Но всё же у него была одна самая любимая. Плюшевого динозавра он любил трепетно и ревностно, его он даже старшему брату с трудом доверял. И именно поэтому над динозавром Итачи любил измываться больше, чем над любой другой игрушкой. Когда Итачи отбирал игрушку из ещё слабых детских рук, Саске каждый раз начинал просто восхитительно-очаровательно реветь. Сначала Итачи просто высоко вытягивал руку с зажатым в ней динозавром, с весёлым блеском в глазах наблюдая, как Саске безрезультатно пытается до неё дотянуться, как он обиженно сводит брови, как постепенно от обиды его нос начинает краснеть, а в уголках глаз начинают скапливаться слёзы Потом, когда Саске перестал так сильно реагировать на подобную бестактность со стороны старшего брата, Итачи начал применять слова: – Я заберу его себе, – говорил Итачи с широкой улыбкой на лице, убегая от потерявшего всякое терпение Саске, – и буду с ним играться сам, – Саске почти удалось схватить его за край футболки, но Итачи снова ускользнул, – а ты его больше никогда не увидишь. – Нии-сан! – кричал уже опасно подрагивающим голосом Саске, – Отдай, хватит издеваться… И спустя время, конечно же, Итачи ему игрушку отдавал. Отдавал, как только видел его дрожащие губы и скатывающиеся по щекам слёзы. Только тогда Итачи – добрейшая душа – вручал игрушку обратно и притягивал лющего слёзы Саске к себе. – Прости меня, – шептал Итачи ему на ухо каждый раз, поглаживая дрожащую спину. И Саске его каждый раз прощал. – Глупый нии-сан, – ворчал Саске, привычно утыкаясь носом в его шею, – ты меня совсем не любишь. – Я люблю тебя больше жизни, солнце, – возражал ему Итачи, и в этом утверждении не лгал ни на секунду. – Тогда перестань так делать, – Саске отрывал голову от его плеча, смотрел предельно строго и хмурил тонкие брови. – Не могу, – Итачи продолжал улыбаться, в его улыбке ни на миг не проскальзывало осознание собственной вины, – я ведь твой старший брат. И это, казалось, должно было объяснять абсолютно все его поступки. Итачи мог бы до бесконечности продолжать эти игры. Но однажды Саске, не подозревающий о затаившемся в душе брата мраке, решает ему воспротивиться. – Будешь плакать, если я сожгу твоего динозавра? – как бы между делом интересуется Итачи, поглядывая на насупившегося младшего брата. – Хватит, нии-сан, – говорит Саске совершенно спокойно и даже немного устало, – я же знаю, что ты всё равно с ним ничего не сделаешь. Итачи хмурится, а его взгляд вмиг холодеет. Непозволительно допускать Саске так открыто заявлять, что он может прочесть мотивы старшего брата. Непозволительно разрешать Саске недооценивать его способности. Поэтому он поднимает ни в чём не повинного динозавра, крепко сжимает его в руках и совершенно спокойно идёт в гостиную. В глазах Саске мелькает паника осознания, он подрывается на ноги и догоняет Итачи, хватается за его футболку, бьёт его по спине, обхватывает ноги, пытаясь хоть как-то его остановить, но для Итачи все его попытки оказываются лишь неприятной помехой, но никак не серьёзной преградой. – Нии-сан! – зовёт его Саске с нарастающим волнением в голосе, – Хватит, нии-сан, я всё понял! В глазах Саске уже заблестели слёзы, его щёки уже покрылись красными пятнами, и Итачи мог бы, как обычно, остановиться уже на этом этапе – мог бы, но в его душе уже разрослась твёрдая решимость. Теперь её уже нельзя было надломить. Теперь ему недостаточно простых слёз Саске – ему нужно всё его отчаяние. За окном бушевала зима, снег заметал окна, а в их доме уютно потрескивал камин. Итачи стоял у камина с протянутой к нему игрушкой, совершенно спокойно, в расслабленной и почти ленивой позе, пока Саске цеплялся за его руку, скрёб её ногтями и захлёбывался слезами. Его милый младший брат был до того прекрасен в своём отчаянии, что Итачи просто не смог позволить себе проявить к нему жалость, не смог позволить себе остановиться. Секунда – треск веток, летящие искры. Вторая – разжатые пальцы и тень холодной улыбки на губах. – Нет, нет, пожалуйста, стой, нии-сан… – Саске всё пытался предотвратить неизбежное. Третья секунда – потревоженное спокойствие пламени и едкий запах горящей ткани. Саске взвыл как-то задушенно, надломлено, его дрожащие колени подкосились – переломались – и он с глухим ударом осел на пол. Из широко распахнутых глаз непрерывающимся потоком катились крупные слёзы, дрожащие губы пытались ухватить воздух, грудная клетка часто вздымалась. Прекрасно. Почти произведение искусства – руки творца сейчас опустились на хрупкие дрожащие плечи и мягко сжали на них пальцы – когтистые лапы. Итачи плавно и размеренно, совсем никуда не спеша, сел на пол за спиной Саске, опустил подбородок на его голову и сполз руками на его неравномерно вздымающуюся грудь, слегка надавливая и заставляя прижаться спиной к своему тёплому телу. Он из-под полуопущенных ресниц наблюдал за догорвющими остатками некогда любимой игрушки – только обуглившиеся лоскутки зелёной ткани напоминали о том, чем она раньше была. Саске в его руках бьёт тихая истерика, пока Итачи со всей любовью и нежностью гладит его дрожащее тело, успокаивает, баюкает в своих объятиях. – Чш-ш, любовь моя, – шепчет он ласковым голосом, – всё хорошо. Твой старший брат рядом.

Твой старший брат тебя не оставит.

Саске уже подрос, Саске всё меньше понимает своего брата, но всё равно продолжает слепо к нему тянуться. Саске подрос, но он продолжает плакать слишком много для своего возраста – Итачи на радость. Вот только родителей это почему-то смущало – как в детстве, так и сейчас. Родители хмурились и закатывали глаза, когда Итачи в очередной раз успокаивал Саске, который выплакивал своё горе ему в плечо. – Мальчики не должны столько плакать, Саске, – строгим тоном говорил ему Фугаку, вызвав сына на серьёзный разговор. – Ты можешь плакать, родной, – говорил ему Итачи, ласково вливая свой голос в розовые от смущения уши, – столько, сколько тебе нужно. Сдерживание эмоций ни к чему хорошему не приведёт. И Саске верил Итачи. Он просто не был способен не верить. Саске подрос – в нём совсем медленно начинали растворяться детские черты. Он подрос, но всё ещё продолжал бояться монстров – Итачи на радость. Тёплый летний день шуршал в ивовых листьях лёгким ветерком, солнце ещё не набралось сил, не опаляло кожу знойным жаром, только мягко оглаживало своим ласковым светом. Широкая река текла медленно и лениво, вода в ней была ещё слегка прохладной. Саске никогда не любил плавать, он каждый раз отпирался, но Итачи каждый раз было всё равно на его сопротивление. Он затаскивал его в воду, и по итогу, конечно же, Саске смирялся и даже умудрялся получать от этого удовольствие, но любви к воде у него от этого не прибавлялось. Итачи и теперь затащил его в воду, поддерживая руками, давая опору, чтобы Саске не боялся утонуть. И Саске цеплялся за его плечи, смотрел вниз, безуспешно пытаясь разглядеть дно, пока Итачи щурил глаза, забавляясь, и гладил пальцами его выступающие рёбра. – А ты знал, Саске, – говорит Итачи, загадочно понижая голос, – что здесь водятся русалки? Саске вздрагивает, и Итачи видит, как поднимаются волоски на его коже, чувствует, как пальцы сильнее впиваются в его плечи. – Неправда, – но Саске всё равно старается принять демонстративно равнодушный вид, силится показать, что слова старшего брата никак его не тронули, – не живёт тут никто… – Да? – Итачи снисходительно выгибает бровь, – Тогда не жалуйся, когда тебя утащат под воду и защекочут до смерти. С этими словами он скользнул пальцами по рёбрам младшего брата выше, ближе к подмышкам и начал его щекотать с коварной улыбкой на губах. Саске сжался, нахмурился, но все же не смог сдержать рвущийся наружу смех. Саске смеялся просто восхитительно – чуть приглушённо, переливисто, до выступающих в уголках глаз слёз и покрасневшего кончика носа. Звуки его смеха ласкали слух, проникали в уши и проходились дрожью по телу. Итачи не мог им налюбоваться, не мог отпустить его сейчас – только он разожмёт руки, и, кажется, Саске течением унесёт, его кожа выглядит такой прозрачной, словно он вот-вот порвётся и растворится в блеске воды. А потом, когда Саске уже слегка успокаивается, когда его внимание рассеивается, Итачи бросает на него последний взгляд, делает глубокий вдох и опускается под воду – тихо, почти беззвучно. Одна секунда, две, три… Саске ещё, наверное, даже не заметил его отсутствия. …десять, одиннадцать… Сейчас он уже должен был ощутить холод в тех местах, где только что его касались руки Итачи. …двадцать пять, двадцать шесть… Саске озирается по сторонам, ищет старшего брата, натыкаясь взглядом только на склонившиеся над рекой деревья и сидящих на берегу родителей, и неумело отталкивается ногами от воды, пытаясь удержаться на поверхности. …тридцать девять, сорок… Сейчас память Саске услужливо должна была ему напомнить о недавнем разговоре о русалках. …пятьдесят один, пятьдесят два… Неужели нии-сана кто-то утащил? Неужели Саске совсем не сможет ничем помочь? Неужели… неужели и его сейчас?.. …шестьдесят. Итачи схватил младшего брата за ноги и потянул на себя в тот самый момент, когда паника уже острыми когтями впилась в его горло, а потом, перехватив удобнее даже не сопротивляющегося, оцепеневшего от сковавшего его страха Саске, выплыл вместе с ним на поверхность и сжал зубы на хрупком плече. – В речке плавал такой вкусный на вид мальчик, – хрипловатым голосом говорит Итачи, отпуская кожу, на которой остался чуть покрасневший след, – и я подумал, что мне обязательно надо его съесть. Но Саске никак на его слова не реагирует, только дрожит и откашливается от воды, которой уже успел наглотаться от неожиданности. Он прерывисто вдыхает воздух широко раскрытым ртом, судорожно цепляясь пальцами за предплечья Итачи так сильно, что ногти сцарапывали верхний слой кожи и оставляли после себя пощипывающие ранки. – И-итачи, – сипло выдавливает из себя Саске, когда его взгляд совсем слегка проясняется, – т-ты.. с тобой всё… – голос Саске дрожит, надламывается, с трудом пробивается сквозь стучащие зубы. – Ну-ну, спокойно, котёнок, – Итачи говорит спокойно и размеренно, прижимает окаменевшее тело Саске к себе и подплывает ближе к берегу, – всё хорошо, я здесь, я с тобой. И Саске цепляется за его голос, обхватывает его спину и доверяется – слепо и безоговорочно, как доверяется всегда. Ведь самостоятельно он совершенно не в силах сейчас ничего сделать. Итачи перехватывает младшего брата поудобнее в руках и поднимается вместе с ним на берег, прижимая к себе его замёрзшее дрожащее тело, как самую большую на свете ценность. Итачи держит Саске в руках, и это кажется для него невероятной честью – быть тем, кому была вверена ответственность за это хрупкое изнеженное создание. Итачи идёт со своим младшим братом в руках – спасает его от злых монстров, что прогрызли его черепную коробку – и больше ничего в целом мире его не волнует. Но если его ничего и не волнует, то родителей – вполне себе да. Микото хмурится и поджимает губы, видя, в каком состоянии сейчас находится Саске и догадываясь, кто стал этому состоянию причиной. Итачи присаживается рядом на расстеленное на земле покрывало и бережно сжимает в руках Саске, который всё ещё скован приступом паники. – Что у вас там произошло? – спрашивает Микото, со строгостью во взгляде смотря на сына, давая понять, что она абсолютно всё понимает. Итачи прекрасно видит её проницательность, и она ему приходится не по нраву – в груди поднимается глухое раздражение, он сужает глаза и показательно прижимает Саске ближе к себе. – Ничего, – говорит Итачи холодным тоном, – ничего, о чём стоило бы волноваться. Саске всхлипывает, вцепляется пальцами в его плечи и содрогается, как содрогался бы от прострелившей тело боли. Итачи тут же отворачивается от матери, обращает всё своё внимание к нему и гладит напряжённую спину, пока накопленная истерика постепенно начинает вырываться наружу в несдержанных слезах и всё более крупной дрожи в теле. – Я вижу, – Микото смеряет его напряжённым взглядом, но не вмешивается, видит, что только Итачи способен сейчас успокоить Саске, – волноваться совершенно не о чем. Но Итачи на иронию и подтексты в голосе матери совершенно всё равно – сейчас его крошка прижимается к нему, как к единственному спасению, как к единственному источнику жизни, в котором он до боли нуждается, и лучше этого чувства не существует ничего на свете. Чем старше Саске становился, тем сложнее его было вывести на эмоции – абсолютно естественный процесс взросления, систему которого Итачи принимал со скрипом зубов и горящим пламенем протеста в душе. Их отношения становились всё более ветвистыми и запутанными, абсолютно закономерно для Итачи и совершенно непонятно для Саске. Итачи всей душой желал срастись вместе с младшим братом в один цельный организм, а Саске… Саске не сопротивлялся. И не высказывал своего мнения по этому поводу – он не знал, как бывает по-другому. В его жизни существовала лишь одна единственно правильная связь – связь со старшим братом. И её правильность он сомнению не подвергал. Саске больше не баловал его своими слезами так часто, но взамен отдавал нечно большее. Отдавал всю свою душу, всё своё сердце и всю свою веру – о большем Итачи и мечтать не мог. Вот только родителей их чересчур близкие отношения начинали смущать. Своим абсолютно неуместным осуждением они обламывали всю выстраивающуюся между ними связь – а это было непростительно. Итачи раздражался всё больше с каждым серьёзным разговором об их с Саске отношениях. – Оставь младшего брата в покое, Итачи, – строго говорил Фугаку, пока старший сын сверлил его взглядом из-под сведенных бровей. – Итачи, ты же понимаешь, что рано или поздно Саске нужно будет проживать свою жизнь, в которой тебя уже не будет, – говорила Микото мягким, но не терпящим возражений тоном, пока Итачи сжимал зубы и держал свои мысли по поводу этих высказываний при себе. Родители совершенно ничего не понимали – ни о нём, ни о Саске, ни, уж тем более, об их тонко и щепетильно выстроенной связи. Саске больше не лил слёзы по поводу и без, но это не мешало ему с каждым днём становиться в глазах старшего брата всё краше. Итачи ласкал его вечерами, мягко целовал лоб, нос и скулы, пока Саске забавно морщился и смотрел на него с неугасающим слепым обожанием. Итачи целовал его ресницы – в память о всех оставшихся на них чувствах, что успели их напитать за все эти годы; целовал его щёки – на них кожа краснела и едва заметно шелушилась, обточенная всеми пролитыми слезами. Итачи сжимал пальцы на его шее – в знак абсолютной принадлежности, в знак расплаты за все слёзы, которыми Саске его обделял. Его младший брат очаровательно краснел, хватал ртом воздух, цеплялся за его руки, пока Итачи не решал, что ему достаточно. Пока не решал оставить его в покое – до следующего раза. Итачи не видел Саске уже целых два часа – непростительно долгая и совершенно беспричинная разлука. Обнаружил он его на тех самых припрятанных в деревьях качелях, где он в первый раз выжидал появление монстров в своей комнате. Саске сидел, изредка отталкиваясь ногами от земли, и задумчиво смотрел куда-то вдаль, на вытоптанные тропинки, на виднеющиеся вдалеке домики с черепичными крышами. Итачи неслышно подошёл к брату со спины, склонился над ним и уложил руки на его шею, пока ещё не сдавливая, лишь ласково оглаживая. – Нашёл, – выдохнул Итачи, опаляя ухо Саске горячим дыханием. Саске прикрыл глаза и мягко откинул голову назад, упираясь ею в грудь Итачи и доверчиво, без тени страха или напряжения открывая шею. – А я и не прятался, – говорит Саске с лёгкой усмешкой на губах, пока чужие тонкие пальцы чуть сильнее сдавливают его шею. – Но всё же оставил меня, – пальцы нежно оглаживают шелковистую кожу и сжимаются где-то под адамовым яблоком, – совсем одного. – Я не хотел, – уже совсем сипло говорит Саске, прилагая усилия для каждого произносимого слова, – прости… Итачи удовлетворённо улыбается, оставляет лёгкий поцелуй за его ухом и прижимается своей щекой к чужой – кожа к коже, открытое, искрящее чувство – и с ещё большей силой сдавливает на горле пальцы, окончательно перекрывая доступ к кислороду. Саске хрипит, но всё так же остаётся совершенно спокойным в его руках – чистое безоговорочное доверие, которое он не смеет подвергать сомнению. Красота момента впитывается в кожу, просачивается в поры и кружит голову, и Итачи простоял бы так целую вечность, ощущая, как держит жизнь Саске в собственных руках. Но красота момента безбожно рушится под глухими стенами родительского неприятия. – Итачи! – возмущённо и даже в какой-то степени изумлённо кричит совершенно случайно проходившая мимо Микото, – Отпусти Саске! Ты слышишь меня? Итачи, к сожалению, слышит. Пальцы разжимаются, напоследок оглаживают изящную шею, спина выпрямляется, а глаза трогает поволока сгустившегося раздражения. – Ну и что ты делаешь? – Микото становится перед ним, скрестив руки на груди и смотрит на него непривычно враждебным взглядом. – Тебя это не касается, – цедит Итачи сквозь зубы, ощущая на себе взволнованный взгляд Саске. – Если раньше я была лояльна, – Микото кладёт руку на вздрогнувшее плечо Саске, становится между ним и Итачи, закрывая его, словно от опасности, – если раньше я старалась относиться ко всему с пониманием, то больше я этого делать не собираюсь. Либо ты сам прекращаешь трогать Саске, либо я сама позабочусь о том, чтобы ограничить ваше общение – сам выбирай. Итачи хмурится, стискивает зубы, а его взгляд, кажется, покрывается корочкой льда. Микото залезла на ту территорию, куда чужая нога не должна была ступать. Она посмела нарушить сокровенное – это было непростительно. – Как скажешь, мама, – отвечает он показательно-равнодушно, – я больше не притронусь к Саске. Можешь быть спокойна. Он смотрит на неё ещё пару долгих секунд, а потом разворачивается и уходит, впиваясь до боли ногтями в нежную кожу ладони. Микото подняла застоявшийся гнев прямо из недр его души – точно, остро и выверено. И гнев этот так просто успокаиваться не собирался. – Я проклинаю, – шепчет Итачи глубокой ночью в пустоту своей комнаты. Сегодня Саске к нему не пришёл. Непростительно. – Я проклинаю вас, – его шёпот напитывается силой, разрастается колючими лозами и заполняет собой всё пространство вокруг. – Я проклинаю мать и отца, – его голос снижается, обрастает острыми шипами, вместе с ним теперь говорят демоны, затаившиеся в его душе, – за то, что посмели нарушить сакральную ценность. Внутри Итачи бушует инфернальное пламя, пальцы дрожат от сдерживаемой злобы. В эту ночь глаза он так и не смог сомкнуть. На следующий день их родители погибают – демоны позаботились о том, чтобы вдохнуть жизнь в его проклятье. Родители умирают на шестнадцатый день рождения Саске – дар инициации во взрослую жизнь. Итачи входит в комнату младшего брата, присаживается рядом с ним на кровать и говорит совершенно будичным тоном: – Родители погибли. Итачи ожидает, что Саске расплачется. Итачи ожидает, что Саске будет рыдать так сильно, как никогда не рыдал. Но глаза Саске остаются совершенно сухими – он лишь замирает в ступоре, пока на его лице отражается глубокий мыслительный процесс. – Их сбил пьяный водитель. Наступила почти мгновенная смерть, спасти их не было ни шанса, – продолжает Итачи, надеясь выбить из удивительно спокойного Саске хоть пару слезинок. Но Саске не плачет – вместо этого в чертах его лица постепенно проступают отголоски зарождающихся неизведанных ранее чувств, и это оказывается намного лучше всех его пролитых слёз. Он всё так же смотрит в пустоту перед собой, глубоко вдыхает воздух и переплетает между собой трясущиеся пальцы. – Погибли… – бесцветным голосом повторяет за ним Саске, словно пытаясь хотя бы таким образом осознать сказанное. А потом равнодушие на его лице трескается под приподнявшимися уголками губ. Сердце Итачи на мгновение замирает от восторга Саске улыбается неестественно, нервно – расколото, – защищаясь, обнажая зубы – заточенные клыки. Улыбается, и переводит затуманенный лёгким безумием взгляд прямо на Итачи, у которого сердце с каждой секундой бьётся всё чаще, всё жарче. Итачи подползает ближе к Саске, обхватывает пальцами его подбородок и приподнимает его голову, чтобы быть ближе, чтобы заглянуть в самую глубину зрачков и увидеть там пляшущих чертей, точно таких же, каких он видел в собственном отражении, чтобы прошептать в самые губы: – Теперь ты только мой, Саске, – Итачи любуется, как губы младшего брата приоткрываются, ловят каждый его вздох, – больше родители нам не помешают. Саске смотрит на него широко распахнутыми глазами, абсолютно зачарованный, не смеет шелохнуться, не смеет моргнуть лишний раз – за одно мгновение пропустит целую вечность. – Теперь тебя у меня никто не отберёт, – Итачи говорит подрагивающим от взволнованности голосом, – ты мой, Саске. Он зарывается пальцами в мягкие волосы младшего брата, а тот отзывчиво выгибывает шею под его прикосновениями и сталкивается своим кончиком носа с чужим. – Ты мой, – повторяет Итачи, чувствуя тёплое дыхание на своих губах. – Ты мой, – он склоняется ниже и проклинает своим чернильным поцелуем мягкие губы Саске, нежные и никем ещё не тронутые. Итачи сжимает прядки чёрных волос в своих пальцах, притягивает голову Саске ближе к себе и скользит языком между приоткрытых губ, сразу встречаясь с теплом чужого языка. Саске выдыхает воздух с ласкающим слух всхлипом, и Итачи проникает языком все глубже, двигает им все более резко, всё более жадно. Руки отпускают волосы, скользят вниз по спине и проникают под футболку, приподнимая ткань и оглаживая выгнувшуюся поясницу. Итачи отрывается от влажных губ, целует скулу, целует линию челюсти, целует лебединую шею и впивается в неё зубами – теперь не жалея, теперь не боясь оставить явных следов. Саске тихо, пока ещё стеснённо стонет, выгибаясь под горячими руками, которые стягивают с него одежду, подставляя шею, подставляя спину, подставляя всё, до чего Итачи пожелает дотронуться. У Итачи руки по локоть в крови – он ими пачкает белоснежное тело Саске, оставляет на нем несмываемые следы. Итачи измазан кровью собственных родителей, он этой кровью рисует на теле Саске переплетение любовных узоров, он этой кровью запечатывает своё имя в его сердце. Итачи забирает Саске себе без остатка – ведь они оба нуждаются в этом больше, чем в воздухе, больше, чем в солнечном свете. Итачи вгрызается в его тело, отрывает куски плоти, переплетается с душой Саске – прочно, надёжно. Если их разрывать, то только с кровью, болью и криками, потому что теперь они наконец-то стали одним цельным организмом, теперь их сердца наконец-то бьются в одном ритме. Саске – оголённый нерв, один сплошной комок чувствительности, и он выгибается, мечется в руках Итачи, цепляется за него и отдаёт всё, что может отдать Саске наконец-то плачет, роняет слёзы чистого удовольствия, и они оказываются в тысячу раз прекраснее, чем все оттенки слёз, что видел Итачи раньше.