Военные узы

К отставному лейтенанту Дазаю Осаму давно перестали приходить подчинённые солдаты. Ведь он сам отказался от звания. Когда ему исполнилось девятнадцать лет он вошёл в дом, увидел серое лицо своей матери и осознал, что скоро он попрощается с зимними пейзажами своей родины, рыбалкой и родными. - Тебе нельзя на войну! Ты должен пойти в университет! – Каштановые волосы женщины под платком будто в миг обрели седой окрас, - Мы с твоим отцом всю жизнь мечтали об этом! Женщина кричала и, склонившись над письменным столом, громко плакала. Колотила сына, слёзно умоляя его передумать и остаться с ней. - Я ненадолго. Вернусь и поеду учиться, - Дазай попытался взять мать за плечи. Одасаку хмуро сидел в тёмном углу под иконой. Время неумолимо шло, а отец ещё не вернулся с почты. - Ода! Он собирается уйти! - Война не будет долгой, - Всё твердил Осаму. Платок слетел с головы шатенки. Глазные яблоки покраснели из-за расширившиеся сосудов и постоянного пребывания слёз. Лоб и виски у неё в миг поседели. Война и в правду наступила. На следующий день Одасаку и Дазай ушли рано утром, когда солнце ещё не взошло из-за еловых макушек. Они отправились добровольцами на фронт. Воздух хорошо пропитался порохом и свинцом. Это они заметили, когда ехали в грохочущем грузовике по неровной дороге, предвкушая, что будет дальше. А дальше были учения. Тяжесть винтовок и свист пуль, летящих над головами товарищей каждый божий день. Тяжело было тащить тела этих же, когда-то наполненных жизнью солдат, в братские могилы. Тяжело было засыпать их сырой землёй и задыхаться от холода, пошибающего насквозь. «Мы идём у победе! Не сдавайтесь, братья!» - Твердили ещё живые, а через пару недель их туши тоже прикапывали затупившимися лопатками. Как-то ночью Одасаку не спал. Его назначили дежурным, пока весь остальной состав отдыхал, зарывшись носами в твёрдые мешки с боеприпасами. Дазай тоже очнулся, от резкого дуновения ветра. А ещё от того, что Ода клал ему маленькую иконку во внутренний карман. Осаму никогда не называл себя молчуном, и даже мельком поддерживал дух победы тех оптимистов в роте. Однажды ночью он пробрался в воинскую часть, и прирезал одного из лейтенантов. Затем подделал бумагу, где написал от его имени, что тот решил свести счеты с жизнью, а звание передать Дазаю Осаму. Почти никто не усомнился в этом, лишь пару скептиков провели проверку на преданность родине. Тогда Осаму получил все привилегии одного из старших званий. Получил под командование солдат и повышенную надбавку. Хотя и было во всем это одно «но». Этим «но» был Одасаку, который знал о его поступке, но умолчал перед всеми. «Это ради наших братьев и сестёр! Советских дух не сломлен!» - продолжали твердить некоторые новобранцы и сам Дазай, хотя с ними уже мало кто разделял этот энтузиазм. Но когда Одасаку убили, Осаму наконец замолк. - Не трогайте его! – юноша прижимал тело еле живого брата к груди. Тогда Ода говорил, чтобы Осаму отказался от звания, которое запятнано кровью. Говорил, чтобы он защищал слабых и выбрал светлую сторону. Путь и произносил он это хриплым голосом, проглатывая некоторые буквы, но эти посмертные слова въелись в голову Дазая Вскоре ярость его утихла, когда тело Одасаку засыпали холодной землёй. - Куда же подевался наш добрый дух? – Парень с крупненьким телосложением и явным недостатком ума подошёл а морально убитому Осаму. Но тот набросился на него. Тело его затрясло, но гнев поглотил разум. Дазай бил его до тех пор, пока товарищи не оттащили его. - Я убью тебя! – Парень кричал, оглушая всех вокруг, - Ты ляжешь рядом! Спокойная семейная жизнь осталась где-то там. Далеко. Но теперь её нет, и больше никогда не будет. Больше никогда не будет зимней рыбалки, нового года с отцом и матерью и будущего. Его брат мёртв. Как он будет смотреть в глаза матери? Что скажет невеста Одасаку, когда узнает об этом? Небосод заливался мерцющими звездами. Казалось, что на синее полотно просыпали банку с блёстками. В эту минуту Дазай смотрел на небо и жалел одного – поскорее умереть. На улице было тихо. Даже тише, чем ночью в лесу. Парень шёл, совершенно разбитый, попутно разглядывая листовки с до боли знакомыми кричалками о победе на столбах. Рядом стоящие люди, как будто озвучивая мысли о скорой победе, взывали других людей к вере в себя и армию. Дазай глядел на них исподлобья одним глазом. Другой был замотан в бинты.

Лето

1944.

Советские войска вторглись в Варшаву. Местные тоже не были рады – стрелять будут. Но когда солдат стали расселять по домам поляк, отношения между народом и армией обострились. За каждый кусочек площади солдатам приходилось бороться с польскими гражданами. Старые люди обсуждали советских солдат. Говорили, что «Не успеете и глазом моргнуть, голубушка, как станете советской гражданкой». Дазаю было тошно слушать эти разговоры. Он умирал, чтобы его презирали. В начале августа его подселили в небольшой дом под городом, где хозяйкой была одинокая девушка. Обещали подселить ещё людей, если полячка будет не сильно ругаться. О ней отзывались, как о обозлённой и дикой. Здесь не было никого, только дом на жёлтой траве, покасившейся забор и сонная кошка на шатающимся крыльце. Осаму подошёл к ней, тронул за чёрное ухо. Животное зашипело, хлопнуло его по армейским сапогам и убежало через щёлку открытой двери в дом. Парень прошёл за ней. Внутри никого не было, кроме злющей кошки. Тихо было настолько, что было слышно тиканье часов на обшарпанной стене. На плите стоял закипающей чугунный чайник. В доме стоял запах горького мыла, мокрой земли и печенья. Дазай вспомнил мать, которая сейчас наверняка плачет, держа в руках икону. Старого отца, колющего дрова, и мёртвого брата. Но где же хозяйка? Дазай скинул тяжёлую сумку, прикрутил огонь на плите и громко сказал: - Хозяйка, можно я чайку налью? Тишина. Кошка постукивала облезлым хвостом по подоконнику. Её узкие глаза бегали от угла к углу, пока Осаму искал чистую кружку. Он не услышал, как кто-то тихо подкрался сзади, но тень легла на него, заслонив тусклый свет от свечки. Когда Дазай обернулся – увидел перед собой невысокую бледную девушку. Она замахнулась на него паленьем. - Стой! – Парень выхватил оружие у неё из рук, и девушка покачнулась, едва не упав, - Ты хозяйка? - Уходи из моего дома! - Я Дазай Осаму. Девушка начала бить его, куда руки попадали, выталкивать прочь из дома. Чайник свистел, а кошка обозлённо шипела. Осаму перехватил её руки и остановил. - Постой пожалуйста! Я поживу у тебя месяц, потом уйду. Много места не займу, а пока буду помогать. Клянусь! Хозяйка же не слушала. Вместо этого вырвалась, толкнула его в плечи так, что он отлетел на кухонную тумбу и убежала. Дикая и злая, как и говорили. Дазай поселился на чердаке её небольшого имения. Жгучее солнце грело крышку и кровлю. Жара шла сквозь стены, нагревала полу-комнату так, что лёгкие сворчаливались в клубок, но он не жаловался. Ночью он открыл маленькое окошко настежь и слушал шелест деревьев с опадающими листьями. Но снизу слышался недовольный голос хозяйки. Она что-то бормотала про подселенца. Может проклятья, а может и похуже. Что сделало её такой грубой? Война? В прихожей Осаму видел мужское пальто и большие резиновые сапоги, великоватые для её хрупкой ножки, а рядом с подоконником стояла давно использованная пепельница. Может у неё умер муж. Или все, кем она дорожила. Дазай повернулся спиной; холод пробежался мурашками по сгорбленной спине. Он закрыл окно и лёг спать. Ему снился Одасаку, которого солдаты забрасывают промёрзлой землёй. На утро он снова наделся увидеть полячку. Но её не было. На крыльце сидела всё та же чёрная кошка. Странно, чёрные кошки же несчастливая примета. А может не стоит ему разглагольствовать об этом. Молодые солнечные лучи озаряли деревянные доски, соскользовли на зеркало, а оттуда рассыпались крошками по всей кухне. Всё как у дома: На плите старый чайник, на окнах тонкие занавески, старые фотографии, висящие в рамках. Выключенное радио и растаявшие свечи. Он сразу вспоминал мать и отца. Живы ли они? Правильно ли они поступили с братом, когда ушли на фронт? Вытянув ведро, парень обтёр тыльную сторону шеи студёной водой и развернулся. Хозяйка стояла на крыльце. В одной руке у неё был топор, а другой рукой она чесала кошкину голову. - Решил тебе воды принести – Неспеша начал Дазай, - Знаю, что работа тяжёлая, мужика ведь в доме нет. Девушка злобно прищурилась. Взгляд её обострился. Ветер трепетал её серое платье. Хотя платьем это было назвать очень трудно, скорее смесь каких-то кусочков ткани. - Как твоё имя? - Йосано. Йо-са-но. Распробовал каждый слог Осаму. - Одна живёшь? - Да, - Всё также сухо отвечала хозяйка. - Все на войне? - Отца и брата убили немцы, - девушка сильнее сжала топор от больной темы. - Я тоже потерял близких, - Дазай взял вёдра и пошел к ней, - Пойдем в дом, слишком жарко. Хозяйка подпёрла топором дверь, взяла кошку на руки и прошла за ним. Люди вовсе не злые. Злыми их делает война, отнимая всё, что им было дорого. Близких и родных. Отнимая нещадно. Дазай часто рассматривал её ровную спину. Смотрел, как её черные, словно смоль волосы, щекотали её тонкую шею. Они опиралась коленкой о старую табуретку, с которой валом сыпалась краска, и всё также бормоча какие-то слова на своём языке, лепила из теста клёцки. Кёка, её кошка, терлась о её щиколотки. Если бы не было войны, она наверняка была бы добрее. Он наверняка бы на ней женился. Дазай хотел бы её встретить: в городе, где много людей, стоит она. Обводит помадой свои пухленькие губы, смотря в отражение витрины с посудой. Красивая. Он прожил у неё месяц, как и обещал. Август кончился, а с ним и тёплое лето. Близилась тусклая осень. Но ему некуда было ехать, и Осаму остался с ней ещё ненадолго. Йосано не возражала. Всё же Дазай у неё работал: Тоскал ей воду с колодца, рубил дрова и приносил из части тушёнку, банки с засолами, макароны и водку. Только он разговаривал с ней тихо, не подходил со спины и не пытался домогаться. Почему? Йосано поймала его взгляд. Он скользил по её телу. Дазай поскрёб подбородок и отвернулся. Засмущался небось. Как ребёнок. Это всё так странно. Почему он ремонтирует ей забор? Она сидела на крыльце в великоватых для неё сапогах и шерстяной юбке. Ела хлеб с маслом и глядела, как он забивает гвозди, а затем водит кисточкой с краской по обветшалым доскам. - Ты пропустил целое пятно, - Недовольно бормочет Йосано, слезая со ступенек, - Дай мне кисточку. - Где, я всё замазал! - Дай мне кисточку! Солнце уходило за горизонт, а они вместе красили дерево и иногда переглядывались. У неё аккуратный нос, немного пунцовые щёки и серые глаза. Они тусклые, но светятся, когда она смотрит на свечи. И это она дикая и злая полячка? Девушка продолжала водить кисточкой вверх-вниз, а Дазай повернулся к ней. - Расскажи мне, что или кто тебе так обидели. - Война, - Она снова поморщилась от этого слова. Осаму ходил по лезвию ножа, - Потеряла брата на войне. Его убили на моих глазах. Йосано замолчала. И Дазай тоже молчал. Он вспоминал Одасаку. Как карьи волосы спадали ему на глаза. Небо розовело. Девушка осторожно тронула Осаму за плечо. - Каждый день я надеялся, что умру. Я не могу сказать родителям, что дал умереть брату. Да ещё и так глупо. Даже не в бою. Его случайно подстрелил немец. - И что ты сделал с тем немцем? - Убил его. - Ты не виноват. Во рту стало сухо от ненависти ко всему. Йосано стала смелее гладить его по крепкой спине. - Если бы я не пошёл на войну, он был бы жив. Мать не простит меня. - Ты хотел защитить семью. - Я сделал много ошибок, но искупить их никогда не сумею, - Дазай беспомощно опустил руки, и кисточка облокотилась на металлический край банки, запятныный в паре капель. Девушка смотрела на него. Она что-то хотела сказать, но не могла. Или не придумала. А когда темнота полностью поглотила всё вокруг, они разошлись в безмолвии разошлись по кроватям.

Осень

1944.

Как бы Дазай не старался раскрутить Йосано на разговор про обиды, она никогда не поддавалась. Полячка бледнела, поджимала губы, и сильнее прижимала тощую кошку, которую почти не выпускала из рук. Она тяжело вздыхала, и выглядела как покойница. Дазай всегда просил у неё прощения и гладил по плечам или спине. Она смотрела на него, а внутри кусала щёки. Хотела бы Йосано рассказать про свои обиды, но гордость не позволяла. Жизнь научила её быть сильной и независимой. Но Осаму был с эти не согласен. «Держать всё в себе – не значит быть сильной». - Отца моего убили немцы. Полячка водила рукой по зарослям. Коричневая юбка хлестала по изящным щиколоткам. Длинное мужское пальто спадало с хрупких плеч, Йосано только успевала пододвигать его обратно. Дазай рассматривал её тонкую шею и трепещущееся на холодном ветру тёмное каре. Она была красивой. - Позже убили и брата, - На лбу девушки выступила испарина. Она была по природе бледной, но сейчас могла слиться со шпаклёвкой на стенах. Она остановилась, и её до этого тусклые глаза потеряли свет. - Они застрелили его на моих глазах. Дазай вспомнил Одасаку. Хотел что-то сказать, но умолк. Просто раскинул руки. Йосано тихо вошла в его объятия. - Когда прислали похоронку об отце, мать повесилась в сарае, - Девушка тихо всхлипнула, - Я её снимала. Полячка зарылась носом в его большое пальто. Осаму чувствовал, как рубашка под ним сделалась мокрой от неумолимых слёз. Он лишь сильнее прижимал её к себе, будто мог огородить её от этого ужаса. Она не хотела быть слабой перед русским солдатом. Пройдёт время и он обещанно уйдёт. Скоро она сама будет ходить к колодцу и рубить дрова. Но с ним было хорошо. Он её понимал. - Всё хорошо, Йосано, это не твоя вина, - Дежурная фраза, но объятия с ним подействовали сильнее. Он не знал как её поддержать. Рядом с плачущими людьми он ничего не чувствовал, кроме отвращения к такой слабости. Но здесь его не было. На замену отвращению пришла беспомощность. - Что я должен сделать, чтобы помочь тебе? - Спасти меня. Хуже было видеть золотые листья с оборванными краями, уплывающие в даль по реке. Скоро он уйдет.

***

Мороз вновь расписал кружевные узоры на окне. Просыпаясь, у полячки снова всплыло кошмарное видение. Три пары армейских сапог. А Дазай на кухне открывал консервированный суп и насвистывал какую-то мелодию. Через минут десять, он пошёл колоть дрова во дворе, думая, что полячка ещё спит. А когда вернулся – увидел Йосано. Она сидела у побелевший печки, комкая листовки с надписью «победа». - Я приготовил тебе завтрак. Девушка равнодушно подкинула поленье, смотря как прожорливые языки пламени поглощают угощение. Позже закрыла заслонку, стряхнула копоть с рук и сказала: - Прогуляемся? Снегом усыпано всё: Крыльцо, дряхлый подоконник, узкую тропинку к реке. Зима по-настоящему наступила. Всё как в родных краях. Самое время для зимней рыбалки. Когда сидишь на морозе, зорко смотря за поплавком, слушаешь наставления отца и неторопливо потягиваешь водку из бутылки. Как там отец? Ушёл на фронт? А мать? Наверное всё также стареет в хибаре у леса, думая, что Дазай скоро вернётся вместе с Одасаку. Осаму помнит, как мать набирала в чугунный ковш уголь из печи и клала ему и Оде под матрасы, чтобы было теплее. Она добрая, и Йосано наверняка станет ей как родная дочь. Он обязательно женится на ней. Дазай кое-как открыл тяжёлую входную дверь, разгребая снег ногами. Йосано стояла у порога и, задрав голову, рассматривала ажурные узоры из пушистого снега на деревьях. Осаму тряхнул ветку дерева, и весь снежный покров свалился ей под большую шубу. - Русский придурок! – Завизжала полячка. Они бегали рядом с домом, кидаясь друг в друга снежками. Смеялись так громко, что выглядывали соседи. Но войны не было. Были только они и их сердца. Пропал призрак Одасаку, армейские сапоги и материнское тело в сарае.

Зима

1944.

Йосано толкнула Дазая в грудь, и он упал на спину. Полячка стала засыпать его снегом, а Осаму недовольно морщился. - Прекрати притворяться мёртвым. Мёртвые не улыбаются! – Девушка тяжело вздохнула. - Ты меня убила! – В притворном ужасе ответил парень, складывая руки как покойник. - Я замёрзла, - Йосано поднялась и глянула в сторону дома, - И хочу чаю. Война – время страшное. Она уносит жизни людей, на веки отравляя их души ядом горечи и печали. Но любовь – лекарство. Только она спасёт их. Они оба отравлены войной, но лекарство их живёт. Любовь в каждом слове, как он греет её руки, растирая их водкой. - Я принес сахар. Я знаю, ты любишь сладкий чай. - Оставь лучше. Я испеку шарлотку. - Я принесу ещё. Пей с сахаром. Любовь в каждом изгибе теплых улыбок друг к другу. Как они смущаются, но не отводят взгляды. Как он гладит её острую коленку под столом - Ты согрелась? - Да, спасибо. Это правда может называться любовью? Или привязанность, которая не пройдёт с его уходом. Когда он подвинул её стул к себе, взял за шею и поцеловал – она вспомнила армейские сапоги. Её губы были сладкими, сухими, с привкусом крови. - Дазай… Он выдохнул, приобнял и прижал к груди. Йосано надавила ему на плечи и отстранилась. - Остановись, пожалуйста. Но он был настойчив. Поцеловал её ещё раз. А затем ещё и ещё. И снова, пока она не разомкнула губы. Дазай опомнился только когда полячка сдавила ему одну ключицу, всё ещё прося остановиться. Осаму поцеловал её колено и потом спросил: - Всё в порядке? - Отнеси меня в постель. Армейские сапоги. Небрежно зашнурованные и все в грязи. Йосано закрыла глаза, а Дазай всё же отнёс её, укрыл одеялом и вышел. Он думал, что она попросит его лечь с ней, но полячка промолчала. Ему было стыдно. Всю ночь он не мог уснуть от этого чувства. Утро было обычным: Йосано всё также варила бульон, горела печь, а кошка мирно спала на подоконнике. Ему было стыдно. Как он мог стоять вот так перед ней? Ему нужно уйти. Но полячка как ни в чем не бывало сказала: - Садись. Всё свежее, как ты любишь. - Ты обижаешься на меня? - Нет…Прости меня. Она поставила перед ним тарелку с наваристым бульоном. Его тошнило. Дазай отодвинул бульон и, потянув её за кусочек заплатки на сером платице, прошептал: - Расскажи, что я сделал не так? - Это не ты. Армейские сапоги. - О чём ты? - Немецкие армейские сапоги… И тогда Дазай понял. Понял, почему она дикая и злая. Понял, почему она ещё полгода запиралась на щеколду. За окном бушевала метель. Звенели стекла, а Йосано плакала. Прежде долго молчала, но чувствовала, как страх гниёт внутри. Скребется в горле. И она рассказала ему всё: Как к ней с братом подселили трёх немцев, одного с Дазаем возрастом. - Они говорили мне и Рампо, что они – хорошие люди. Что они их заставляют воевать, - Голос девушки дрогнул, - Я относилась к ним хорошо, а Рампо поддерживал меня. Они плевали нам под ноги, когда мы приходили домой. Я думала, что поступаю правильно. Перед отъездом они застрелили брата на моих глазах, а меня изнасиловали. - Йосано… - Они надругались надо мной. Я ничего не видела, кроме тела Рампо в луже крови и трёх пар армейских сапог. Она замолкла, а с ней и на улице стало тихо. - Они насиловали меня около двадцати минут, а после кинули мне два помятых евро и ушли. Полячка повернулась к нему. У неё были опухшие глаза. Словно выцвели от слёз. - И знаешь, что я сделала с этими деньгами? - Нет. - Я купила пачку масла и соль.

***

В феврале морозы обозлились. Метель завывала на улице. Дазай натаскал полячке больше дров, чтобы она не выходила на улицу, и топила печку всю оставшуюся зиму. Перед отъездом облегчил ей жизнь. Он много думал над её словами и бесконечно извинялся. - Это не твоя вина, - Говорила она ему. - Из-за меня ты вспомнила про армейские сапоги. Расправляя зимнюю шинель, он наблюдал, как девушка играет с чёрной кошкой и старается не смотреть в его сторону. Его сердце трещало. Хотелось сжать её в охапку и больше никогда не отпускать. Он разбил её своей глупостью. - Война закончится, я увезу тебя на свою родину. - Не уходи. Ты умрёшь там. - Я должен выжить, мне есть ради чего жить. Йосано повернулась к нему. Она выглядела подавленной. Бледнее белого снега за окном. И ничего не могло это исправить, даже игры на улице. - Я выживу, чтобы жениться на тебе, Йосано. Я рассказывал своей маме в письмах о тебе, ты ей понравишься, - Он надел шинель, а после натянул шапку на копну каштановых волос, - Увидишь, я скоро вернусь. - Когда ты вернёшься? - Как только сойдет снег, не провожай меня. После этого он ушёл. Йосано снова опустила голову и заплакала. Она ждала. Ждала долго. Писала письма, но безответно получала их назад. Ветер продолжал задувать через щели в хлипких досках. На пороге дома всё чаще стали появляться листовки с надписью «победа». «Мы ближе к победе! Не дадим нашим сёстрам умереть!» Соседи продолжали обсуждать её. «То немцы, то русские. Братец её в гробу вертится». «Это ради наших матерей и детей! Не сдадимся немецким оккупантам!» С громким свистом Йосано уронила топор на большое полено и что есть мочи закричала. Да, весна наступила. Но Дазай не вернулся. Незадолго до победы его разорвало бомбой.