Как сбежать из викторианского ада и не облажаться

— Она могла бы так низко пасть? Голос был слишком знакомым, чтобы его спутать. Я даже не сразу поняла, что слышу его в реальности, а не в каком-то кошмаре, где меня насильно запихивают обратно в корсет и заставляют вышивать глупые цветочки на носовых платках. Но нет, это был не сон. Я медленно подняла голову и увидела его. Эдвард Мидфорд. Мой старший брат, честь и доблесть британской аристократии, ходячий свод правил, воплощение правильности, морали и идеального пробора. Он стоял на мостовой, по привычке вытянувшись, как на военном смотре, и говорил о своей «падшей сестре» какой-то бедняжке, которая, кажется, уже жалела, что спросила. — Она была моей сестрой, — продолжал он, тяжело вздыхая. — Но сбежала. Бросила семью, потеряла себя… Боже, как драматично. Ещё немного — и он возьмёт паузу, чтобы трагично посмотреть в небо. «Жалкий актёр, но текст хороший», — мысленно фыркнула я, вспоминая Чехова. Но тут в голове у меня щёлкнуло: а что, если сыграть в эту игру? В конце концов, если я могла разыгрывать сцены перед графом Фантомхайвом, чем хуже мой добропорядочный братец? Я подождала, пока он трагично опустит голову, а потом шагнула вперёд. — Эдвард? — голос у меня был слабый, дрожащий. Он замер. Резко обернулся. И его лицо сделало три смены выражения за одну секунду. Шок. Недоверие. Надежда. — Элизабет?! Я потупила взгляд, изобразив раскаяние, достойное великой сцены. — Да… Он подошёл ко мне, схватил за плечи, как будто боялся, что я испарюсь. — Боже мой! Ты жива! Где ты была? Ты… ты выглядишь… Я едва не закатила глаза. Да, братик, выгляжу я не как фарфоровая кукла, которой ты меня помнишь. Да, у меня волосы спутаны, одежда кое-как подобрана, и, возможно, у меня простуда, но ты, наверное, ожидаешь, что я упаду на колени и раскаюсь? Ну уж нет. Но я этого не показывала. Я лишь судорожно сглотнула и отвела взгляд. — Я… я совершила ошибку… Это прозвучало так трагично, что даже мне стало немного жаль себя. Эдвард глубоко вдохнул. — Ты хочешь вернуться домой? О, какой соблазн сказать «да». Но куда там. Я театрально поджала губы. — Мне нужно время. Чтобы всё осознать. Он кивнул. Вот оно. Я чуть подалась вперёд, будто в желании обнять его. Он мгновенно ответил, притянув меня ближе. И в этот самый момент моя рука скользнула в карман его жилета. О да. Золотые часы. Тяжёлые, явно дорогие, с выгравированными инициалами. Дорогой братец, ты никогда не понимал, что главное в искусстве — это ловкость рук. — Ты… ты ведь не шутишь? — прошептал он. Я с трудом удержалась от смеха. — Конечно, нет. И прощальная улыбка была, наверное, самой искренней за весь разговор. Когда я наконец свернула в подворотню и раскрыла ладонь, часы лежали там, сияя золотым отблеском. «Зачем человеку богатство, если он не умеет им распоряжаться?», — вспоминала я Свифта, переворачивая их в пальцах.

Ну что ж.

Пора их заложить.