three times a charm

Если любимчиков солнца среди людей определяют веснушки, то среди штатов, безусловно, это стабильно ясная погода. Палящая звезда любила штат Нью-Джерси, и любила очень сильно, не стесняясь рассказывая о переполняющих чувствах — иногда казалось, что она вот-вот взорвется. Лучше бы этого, конечно, не случалось. Жители Нью-Джерси как-нибудь переживут дождливую осень и снежную зиму, а вот солнечную вспышку — навряд ли. Красный маникюр, повязка на волосах, очки. Прямые брюки, стопка книг в руках. Шлейф «Obsession» от Calvin Klein. Лучезарная улыбка, кокетство, внимание. — Дарианна Моралес, милая, гляди, кто мчит, — Брайан Исламиния слишком сильно наслаждался тем, как Дари прикусывает нижнюю губу, щурясь, выискивая красный кабриолет. Исламиния в трех неизменных: тот самый винтик в каждой ссоре Дари и Лайла; влюблён в Моралес с третьего класса; позволяет Лайлу считать себя своим лучшим другом и умело практикует самообман, глубоко веря, что остается хорошим человеком, несмотря на грязные игры в двух командах одновременно. Дари крепче сжимает стопку в тонких пальцах и пытается не притоптывать в такт биту, доносящемуся из знакомого автомобиля. Но чем ближе кабриолет, тем громче музыка — тем тише самоконтроль. Исламиния наблюдает. Она знает, что он смотрит, он знает, что она знает; а ещё он точно знает, что не такая уж Дарианна белая и пушистая, коей кажется всем вокруг. Она точно наслаждается его отчаянным ожиданием, бессрочной готовностью помочь в любое время суток, и безмолвной мольбой оставить его недалекого, но омерзительно богатого друга. Лайл быстро выходит из машины, громко хлопает дверью. Улыбается всем вокруг: студентам, преподавателям, зверюшкам на деревьях университетского двора, небу над головой. Подмигивает куда-то в пустоту и кажется, что заигрывает с самим Богом. Стопка книг кочует в руки подруги-первокурсницы, а руки уже протянуты к загорелой шее молодого Менендеса. Шаг, второй. — Привет, потеряшка, — встречает она парня, теперь уже окончательно игнорируя Брайана за спиной. — Как ты, милая? Молчание. Улыбка слетает мимолетно. Укладка идеальна, но не безупречная; воротник — обычно стоячий — почему-то аккуратно уложен… Помада. Метка на шее от блондинки с первого курса филологического. Он аккуратно обхватывает крепкой ладонью за талию, отводит её к автомобилю, прислоняет к капоту. Находит глазами друга и легким кивком в сторону дает понять: «забери её учебники у подружки и сваливай отсюда». Расставляет руки по обе стороны, опираясь на махину, не давая девушке прохода. В глаза не смотрит, думает, решает. Дарианне всегда казалось, что Лайл в диком мире был бы медведем. Не угрюмым и страшным, как гризли, а большим и поворотливым, как… Она не знала наверняка, как называют таких медведей, но однажды в учебнике какой-то малоизвестный вид очень напомнил ей парня: быстрый, хваткий, смелый, активный. А сейчас, когда в черепной коробке кубинца работали механизмы, направленные на её спокойствие, а не — упаси Господи — истерику, Лайл был похож на… — Змея, — шипит она сквозь стиснутые зубы и слегка наклоняет голову вбок — мол, гляди на меня, смотри, пялься, думай, решай, говори уже хоть что-нибудь. Скользкий — его не схватить, а когда поймаешь — пересменка. Старая чешуйчатая кожа осталась в твоих руках, а он, чистый и уже совсем другой, снова на свободе. — Тихо, дурочка, — он шепчет ласково, недозволительно близко к нежной шее кубинки. Волна накатывает постепенно. Если его шепот — это морской бриз, то вызванные словами эмоции — тайфун. Она высвобождается из-под ограды в виде расставленных рук, — спокойно и едва заметно, не привлекая лишнего внимания, избегая того позора, который она испытает, если кто-то снова получит корм для своих грязных сплетен — и тянется к сумочке, вытаскивая бежевый ажурный платочек небольшого размера, как раз чтобы… Вытереть, если есть что. И трёт. Сильно, до красноты, но быстро сбавляет темп, касаясь свободной рукой его виска, скулы, линии челюсти, сжатой как никогда. Заставляет посмотреть в свои большие голубые глаза, полные непередаваемого, душащего в крепкой хватке отчаяния. — Тише, тише… Он снова отводит взгляд, нежно обхватывая её запястье, но она не даёт убрать руку, всё ещё видя очертание помады, которой уже нет. На глазах выступают слезы и она моргает быстро-быстро, чтобы по щеке не побежала дорожка, а за ней другая, и так без конца. — Ну всё, Дарианна, прекращай. — Третья, — она выставляет три пальца и волнообразным движением акцентирует внимание на числе, которое показывает. — Это я, получается, тоже теперь могу? Три раза? Щедро. И без того большие — ни дать ни взять оленьи — глаза Менендеса увеличиваются, кажется, вдвое, переваривая заключение девушки. — Не дури. Вот так вот просто, без лишних акцентов и ненужных разъяснений. Он возвращает воротник на шее в привычное стоячее положение, надевает очки, которые успел снять где-то между выходом из машины и возвращении к ней, и целует в щеку. — Позже. Поговорим, я обещаю. Разворачивается, бежит к ступенькам парадного входа. Здоровается с заместителем декана по пути, задает вопросы насчет своей недавней работы и громко смеется, когда тот хвалит его — долго, громко, напоказ. Заместитель по-дружески закидывает руку ему на плечо и они исчезают в дверях университета. Не вздумай размякнуть, Моралес. Я набью тебе синяков, если ты сейчас вздумаешь чего-то учудить. Вдох — выдох. Поговорим позже. Вдох — «извини, черт, я напился, любимая, не помню даже, кто она, да и какая разница, случайность.» Выдох — «всего месяц мы с ней покружились рядом, ты же знаешь, это политические шашни, отец очень переживает за наше имя в газетах, малыш, ты у меня единственная, любимая, незаменимая.» «Позже. Поговорим, обещаю.»