Ведьма?

Нельзя открывать глаза. Лежать смирно и ровно дышать, будто он дремлет в объятиях знакомой лужайки. Но это так трудно на холодном мраморе. Свет приглушенный — он может видеть голубую дымку в щели ресниц из белого шоколада. Надо оценить, как сильно его ранили. В танго охотника и добычи он сейчас добыча, поэтому надо затаиться. Несколько ушибов на лице — несерьезные, от маленьких трещин откололись незначительные крошки — под глазом и ближе к уху. Кажется, он поставил их сам, когда отбивался. И— Больше ничего. Только грудь стеснённо поднимается и опускается из-за нитей. — Хей-хей-хей, я знаю, что ты не умер, — раздражающе радостный голос сопровождается настойчивыми тычками в щеку, — и у тебя не получится притвориться спящим, Петрушка. Ты же не думаешь, что сможешь обмануть меня? Последние слова раздаются слишком близко к его лицу, и лучник распахивает глаза. Голова резко подрывается вперед, чтобы с мерзким хрустом влететь в ухмыляющееся лицо шута над ним — лоб прямо в переносицу. С болезненным, почти обиженным визгом, Зверь подается обратно, держась обеими руками за разбитый нос. Над верхней губой начали собираться первые капли тягучего джема. Парочка трещин разошлась по твердой корке от удара. Лучник жалеет, что нити стянули его конечности до онемения. Если бы у него были свободны хотя бы ноги… — Я требую объяснений, мерзавец! — Лежа на холодном полу где-то в недрах Шпиля Обмана в россыпи оскверненных фолиантов, лучник уже успел прокрутить в голове события последней пары часов: Он, его лес, резкая слабость, пятно синего в размытом виденьи на фоне зеленого, нити, скрутившие его руки за спиной… Зубы скрипят, ведь их хозяин не может поверить, насколько легко шуту удалось украсть его. И какая бы у него не была причина, ничем хорошим это не могло обернуться. Шут расстроенно смотрит на свои руки, а потом со вздохом вытирает красные капельки о свой сюртук. — Ты такой злобный, Петрушка, — лучника передёргивает, когда он видит, как хлебный мякиш неестественно быстро заполняет трещины на чужом лице и стягивает их. Ни одно живое существо не должно исцеляться с такой скоростью. Нечестивое нарушение естественного цикла. — Я поставлю тебе шрам на второй глаз, если ты не развяжешь меня! — Чт- Грубо! Какой же ты грубый! — он стучит носком ноги по холодному мрамору шпиля, дуясь, — и это после того, как я пригласил тебя к себе домой! Лучник бы не стал отбрасывать в сторону вариант того, что «приглашение» и «похищение» для шута были синонимами, но выплюнуть еще одно праведное оскорбление не успевает, потому что голубое лицо с глубоким шрамом через глаз снова нарушило его личное пространство. — Понимаешь ли, Петрушка, так уже вышло, что я теперь папа. Ты можешь поздравить меня, если хочешь. Ты же хочешь, да? Я зна-а-а-аю, что хочешь~ Лучник мигает в замешательстве. Он уже готовился ко второму замаху, надеясь, что в этот раз он сможет выбить неприятно белые зубы, но… Ребенок? Крохотный комочек дрожжей на Шпиле Обмана? Название этого места услужливо напоминает, где он находится и с кем говорит. — Никто в здравом уме бы не решился завести семью с тобой, — отрезает он. И предпочитает молчать об идее выращенного из теста монстра. Кому как не Мастеру Обмана звать такое чудовище своим чадом. — Как же ты любишь меня обижать, — шут наконец отдаляется, тяжело качая головой, — мы с моей крохой, может быть, и не родные, но ты же не думаешь, что важно? В его глазах снова блестит тот пугающий огонек, когда он прищуривается и приглушенный свет отражается в его зрачках под углом. Слова звучат почти искренне. И лучник не может понять, пытается ли шут снова запудрить ему голову или же где-то здесь в самом деле есть заблудшая душа, которую надо вытащить. Мерзавец кружится по комнате будто от счастья. В какой-то момент пол под его ногами сменяется воздухом, и шут зависает в невесомости вниз головой. Кажется, замешательство на лице лучника приводит его в извращённый восторг. — И хороший папа должен хорошо кормить своих малышей, — снова невидимый пузырик личного пространства лопается, когда бубенчики на синей шапке соприкасаются с коленом пленника — шут висит прямо перед ним, так и не перевернувшись, — ты же согласен? Это попытка запугать? Запутать? — О! И совсем забыл сказать! — глаза напротив нездорово расширяются, — моя девочка очень особенная. Представляешь, она ведьма! Ты же знаешь, кто такие ведьмы, Петрушка? Создательницы. Вылепившие равнины и леса из хлеба, заполнившие реки и моря сиропом с молоком. Конечно, лучник слышал о тех, кто заставил цикл жизни работать по изящным часам природы. Что еще он знал, так это слухи о том, что они почти сделали с хрупким цветком, из которого в новую жизнь себя испекла Чародейка с далекого континента. Зачем печенья вроде них рождаются на свет? Неприятная дрожь рассыпается в коленях. Чтобы таять на языке с приятным хрустом. — Ты лжешь, — лучник прожигает шута взглядом, ох если бы взгляды могли испепелять. — О чем конкретно? О моей Ведьмочке? Я? Никогда в жизни ~ Шут смакует эти слова с таким удовольствием облизывая губы, что пленника снова передергивает, словно его обрызгало грязью из болота. — Моя дорогая Ведьмочка такая сладкоежка, знаешь, — он закидывает руки за голову и медленно дрейфует в воздухе, будто в реке, — в первое время она пыталась откусить мне глаз. Мне не жалко, у меня этого добра навалом. Голубые белки с черными зрачками смотрят на связанного пленника из каждой тени в подтверждение его слов. Мигают и снова прячутся в темноте. — Пробовала на вкус все. Траву, камни, я даже поймал ее за попыткой съесть книгу, — он смеется почти искренне и шепотом добавляет, подмигивая, — мы съели эту книгу вместе, кстати. У лучника как никогда чешутся запястья — он нервно пытается перетереть или порвать нити. Ложь или нет, оставаться и слушать это дальше он не хочет. Какое бы огромное чудовище шут не выцарапал из своих печей, он не хочет это слышать. Кого бы шут не привел на свой шпиль, это не могла быть настоящая ведьма. Верно? — И я знааааю о чем ты думаешь, — мертвенно бледный, голубоватый палец прикасается к кончику носа лучника и скользит вверх. «Щелк!» по-детски игривый щелбан приземляется на лоб, — что я снова тебя обманываю, да? Хей-хей-хей, то что я Мастер Обмана еще не значит, что я всегда вру. Где-то внизу, вне поля зрения раздаются шаги. — Потому что я не соврал тебе ни разу с тех пор, как принес тебя сюда. Он ожидал, что ведьма будет больше. Он ожидал, что одна ее рука займет все пространство дверного прохода. Ожидал, пальцы длинной с его рост, обхватывающие его тело. Небольшого давления большого пальца должно было бы хватить на то, чтобы по его шее пошли трещины, а потом его голова с громким «Хрусть!» вместе с парой крошек полетела вниз. Или же голова была бы самой вкусной его частью и его бы целиком вытащили из Шпиля, где лучник бы мельком увидел лицо чудовища прежде, чем ее зубы перекусят его пополам и джем из тела бы брызнул на мерзкий пульсирующий розовый язык? Если бы дрожь не тряслась в горле воробьем, лучник бы ругал себя за то, что не мыслил стратегически. Шаги были звонкие, пинающие маленькие камушки на мраморном полу. Та, кому принадлежали эти ноги, была не больше шута. — А вот и ты! — Зверь делает сальто в воздухе, приземляясь рядом с дверным проходом, — Сюрприз! Вот она, ведьма. Ниже своего «отца» на полторы головы, голубое платье, сапожки на шнуровке. И в самом деле выглядит как дитя. Только лучника это не успокаивает. Ее глаза будто мертвы. Он уже видел такой тусклый лиловый в своем лесу. У лани, в чьем боку застряла охотничья стрела. С момента смерти пошло совсем немного, тесто животного все еще отдавало теплом, но глаза, подернутые сахарным туманом, будто были бы мертвы столетия назад. Глаза ведьмы тоже подернуты сахаром, словно налетом. Она редко мигает и те пара секунд, когда они смотрят друг на друга, тянутся вечностью. Она наклоняет голову на бок. Напоминает лучнику о сове с острыми когтями. — Кто это? — Твой подарок, Ведьмочка, — шут хихикает. Он наклоняется к своей «дочери» и его губы прижимаются к ее щеке. Будь эта ситуация менее безумной, лучник бы в самом деле принял это за жест заботы между родителем и чадом, — Извини, но он не дал мне завязать на нем бантик. Тебе нравится? На ее щеке на пару секунд остается белый след прежде чем вернуться к нормальному розоватому оттенку. Лучник бы принял ее за странное печенье, если бы не чужие слова. Она все еще спокойно могла отгрызть ему голову. И это бы не было так милосердно быстро. Зубы, впивающиеся в пульсирующее горло за сладким джемом. Крошки его твердой корки на полу. Все еще пульсирующий хлебный мякиш, потому что он будет все еще жив, когда ее маленькие руки будут вытаскивать это и макать в чай. — Не подходи ко мне, — лучник прячет ужас за яростью. Из сидячей позы он теперь стоит на коленях в безуспешной попытке подняться на ноги. Его не слушают. Щелк, щелк, щелк. Сапожки отбивают его похоронный марш по камню. Или она начнет с глаз? Зеленый желатин без начинки будет плавится в тепле рта, а он даже не сможет увидеть, какую часть у него заберут следом. Лучник надеется, что ошметки его крошек встанут ей поперек глотки. Ведьма опускается перед ним пол, шлейф платья голубым расстилается вокруг нее. Лучник набирает воздух в пустое пространство груди и— — Извини, а можно спросить-? — ее пальцы тянутся к его лицу, и пленник шарахается назад. Он падает на бок, глядя на усыхающий лавандовый снизу-вверх. Поодаль из-за спины ведьмы выглядывает довольная ухмылка шута. Мерзавец сияет, явно упивается его видом загнанного кролика. Затем лицо шута вдруг пропадает из поля зрения. Лучнику требуется пара секунд, чтобы осознать, что его что-то перекрывает. Она лежит на спине на полу рядом с ним. Руки в замочке покоятся на груди, голова повернута к нему. Может и в самом деле просто дитя? Лучник глотает страх на сухое горло: где была правда, где была ложь он сказать не может — Ну так можно спросить? — … Что ты хочешь спросить? — Почему у тебя листья вместо волос?