ESC

Внутри здание создавало еще более усыпляющее впечатление, чем снаружи. Два этажа копеечного, хоть и довольно свежего, ремонта. Пластиковые стулья, низкие ламинированные столики, в воздухе еле заметный оттенок мокрых простыней. Двое не самых грозных охранника у дверей вестибюля, своим веселеньким оформлением немного напоминающего вход в детский летний лагерь. За спиной мужчины на ресепшене — доска с фотографиями счастливых выпускников. На его лице — умиротворяющая улыбка. На стойке перед ним — табличка с плохо сверстанным плакатиком, изображающем разрывающего цепи человечка. Все в этом месте было подчеркнуто дружелюбным, безобидным, давящим со всех сторон своим навязчивым позитивом. И все-таки входная дверь была зарешечена, а на поясах у охранников болтались дубинки. Уйти отсюда было не так уж и просто. — Кристофер Бан, — представился он и обезоруживающе покачался на пятках, тарабаня пальцами по стойке. — Я вам звонил. Мужчина расплылся в узнавании. — Конечно, конечно! У них сейчас собрание, подождете немного? Фойе в вашем распоряжении. Вон там есть кофейный аппарат, если хотите, но между нами, он все очень разбавляет. Мы тут стараемся не перебарщивать с кофеином. Мужчина рассмеялся, и чтобы не отставать, Чан рассмеялся в ответ, чувствуя себя очень глупо. И зачем-то задержался у стойки, даже когда шутка, если это вообще было шуткой, окончательно растворилась. — Я вас отведу, когда он закончит, — подсказал мужчина, помогая ему отлипнуть, когда пауза затянулась. Находиться здесь было странно. Все выглядело не так, как Чан представлял себе, хотя сейчас, в ретроспективе, его фантазии показались ему смешными. Что он ожидал увидеть? Тюрьму с ледяными каменными стенами? Психушку, шатающихся по углам растрепанных бредящих сумасшедших? Прогуливаясь по фойе, Чан конечно заметил пару изуродованных, устрашающих лиц, но в основном местные выглядели... обычно. Разных возрастов, в простой повседневной одежде вместо тюремных роб или больничных пижам. Двое мужчин в углу играли в шахматы, и с их стороны соблазнительно тянуло табачным дымом. Молодая девушка ходила вдоль протянувшегося вдоль длинной стены окна и поливала растения, которых тут было хоть отбавляй. В кресле под плакатом «свобода начинается здесь» сидела злющая-презлющая тинейджерского вида девчонка, всем своим видом показывающая, где она все это видала. Чану потребовалось несколько месяцев, чтобы придти сюда. Отчасти, найти Хёнджина оказалось не так уж просто. Преимущественно из-за того, что очнувшись в больнице, он так и не назвал никому своего имени. А вместо него, не придумав видимо ничего лучше, назвался именем и фамилией Чана. Но все-таки, хоть это и заняло какое-то время, Чан нашел его. Нашел его уже довольно давно, упрятанного в этот государственный реабилитационный центр, и... не нашел в себе смелости тут же свалиться ему на голову. — Пойдемте, — подошедший мужчина выдернул его из воспоминаний. Он проводил его по узким коридорам на второй этаж и пригласил его в комнату без каких-либо опознавательных знаков на двери. Внутри был вытянутый стол, за которым, друг напротив друга, могло бы поместиться человек десять. Вдоль стен тянулись шкафы с книгами и журналами, в чайном уголке стояли мисочки с печеньками. — Он сейчас подойдет. Чан сел за стол лицом к двери, замком сложил перед собой руки, и попытался вернуть контроль понесшемуся черт знает куда дыханию. Тревога нарастала с каждой секундой, сковывая все до единой мышцы в теле. Увидеть Хёнджина хотелось до сладкой судороги на корне языка. Увидеть его было страшно до тошнотворного желудочного спазма. И вот наконец дверь открылась, и Чан кубарем покатился в узнавание и неверие разом. Хёнджин был таким свежим, таким чистым, весь какой-то светлый в несвойственной для него однотонной рубашке и простых джинсах. С отросшими волосами, с двумя маленькими гвоздиками сережек — по одной в каждом ухе, и розовыми, как будто напомаженными губами. Хёнджин был очень... взрослым. Чан встал, с трудом сдерживаясь от того, чтобы сразу же рвануть к нему навстречу. Хёнджин тоже сдерживался, смотрел застывшими глазами. — У вас полчаса, — сообщил мужчина, который его привел. И как будто одновременно со звуком закрывшейся за ним двери, были сорваны привязи социальных условностей, на которых они оба держались. Их примагнитило друг к другу, столкнуло лбами, щеками. Чан обхватил его голову рукой и вжал в себя с такой силой, как будто если не держаться изо всех сил, их снова раскидает по миру. Объятия были такие долгожданные, такие родные, как возвращение домой, где тебя любят и ждут. В глаза навернулось, но Чан сдержался. Он ткнулся носом в шею, в мягкие темные волосы и вбирал в себя его запах — новый, непривычный, совсем не тот, который он запомнил. — Почему так долго? — наконец прервал это затянувшееся сытое молчание Хёнджин, когда все немного успокоилось. Чан двинулся назад, чтобы заглянуть ему в лицо. Улыбнулся виновато и искренне. — Прости... Чан. Хёнджин прыснул. — Молчи, Кристофер. Правильно ли я понимаю, что по официальной версии мы — братья? — Они самые. Стоит вести себя поприличнее, а то поползут вопросы. К слову, имя тебе просто потрясающе не идет. — А тебе не идет этот свитер, но меня же ты спросить забыл. Устроился в школу работать? Что за прикид, Крис? — Кто бы говорил, — Чан огладил рукой воротник его рубашки, глянул вниз, на их стоящие вплотную тела. Хёнджин тоже уронил голову и, немного помолчав, сказал: — Странно, да? — Странно, — согласился Чан. Когда растягивать объятия было уже некуда, они уселись за стол, друг напротив друга. — Хватит, — попросил Хёнджин отведя взгляд. — Что? — Смотреть на меня. Как будто со мной что-то не так. — Я просто очень рад, что ты в порядке. И выглядишь ты просто замечательно. — Я и чувствую себя намного лучше, — Хёнджин улыбнулся, кокетливо подпирая лицо пальцами. — Хоть здесь и скука смертная, но отлежаться оказалось полезным. Какое-то время они просто смотрели друг на друга. Чан немного наклонил голову, чувствуя себя ужасно глупым, довольным и наполненным. Между ними как будто протянулся отдельно выделенный канал связи, соединяющий их тоннель, а вокруг этого тоннеля — ничего и никого. И можно было не думать ни о тикающих минутах, ни о том, зачем он на самом деле пришел. А потом Хёнджин подал голос. Потянул за тоненькую ниточку, торчащую из этой оторванной от реальности прекрасной идеалистической картины. И она расползлась по шву, медленно обнажая не такую уж приятную действительность. — Ну? Какой у нас план? Игривая улыбка-укол в уголке нежных розовых губ. Шипучие искорки на дне глаз — такие же, как и раньше, неизменная деталь, делающая Хёнджина именно Хёнджином. Его собственная фирменная шалость, неуловимым образом граничащая с безумием. — План? — переспросил Чан так, как будто не понял, о чем он говорит. — Побег. Как ты собираешься вытащить меня отсюда? Чан молча стравил остатки улыбки. Посмотрел в сторону, чтобы не видеть, как зародится возмущение в родном лице. — Ты же не планируешь кидать меня здесь на целый год? Я свое отсидел! — Это ведь не тюрьма. Не наказание, — слабым голосом сказал Чан. — Меня буквально держат тут взаперти. У меня даже телефона нет. Как же твоя хваленая свобода? — Ты болеешь, Джинни. Тебя лечат... — Ебать, а ты-то у нас самый здоровый! — Хёнджин разогнался, сделался громким и злым. — Мне напомнить тебе, как...? У Чана было такое чувство, как будто его приставили к стенке и вот-вот расстреляют. И видимо заметив это его сжавшееся, закрытое состояние, Хёнджин запнулся. Не стал додавливать, а вместо этого вдруг обратно смягчился, взял Чана за руку. — Прости. Ты прав, конечно ты прав, Чанни. Но неужели ты не видишь, что мне уже лучше? У меня было столько времени все обдумать, и теперь я прекрасно вижу, в чем ошибался. Мне многое рассказали о моем состоянии, я так в себе теперь разбираюсь — закачаешься! Я ни за что не распущу себя так, как тогда. Я теперь осознаный. Я научился себя контролировать. Чан стойко выдержал его речь, даже ни разу не прервав зрительный контакт. А потом легонько покачал головой, и Хёнджин выпустил его руку, как будто она вдруг стала враждебной. Натянутая игрушечная позитивность схлынула, и через нее на его лице проступило отчаяние. Глаза его забегали, дыхание участилось, и поборов бушующую в нем эмоцию, он заговорил снова: — Окей, ладно... Чего ты хочешь? Чтобы я продержался год? Тогда все будет как прежде? — Ничто уже никогда не будет как прежде, Джинни. Говорить это было как вытаскивать из груди ржавый гвоздь. — Ну не как прежде. По-новому. Как мы хотели... — из последних сил попытался Хёнджин, и в голосе его дрогнули слезы. Чан сжал кулак, зажмурился, пережидая нахлынувшую на него волну боли. Он знал, как тяжело ему будет придерживаться принятого решения. Взвешенного, обдуманного, здравого решения, выдержанного месяцами тяжелых раздумий. Как быстро капитулирует рациональность, когда он вновь окажется рядом с Хёнджином, и капризное эмоциональное желание все вернуть одолеет его больное сознание. Знал, но все равно захлебнулся этим. Всплывшая в голове сладкая фантазия о тихой совместной жизни удавкой накинулась на шею. Все было хорошо в этой фантазии, кроме одной маленькой детали — чтобы она сработала, на их месте должны были бы быть какие-то другие люди. Не они. Кое-как поборов это, он снова открыл глаза и протянул вперед открытую ладонь, приглашая. Хёнджин вложил в нее руку, и Чан аккуратно, как будто боясь потревожить, расстегнул пуговицы на его манжете. Закатал рукав к локтю. Сделал то же самое со своей левой рукой, и положил их на стол, подле друг друга. Они посмотрели на эти руки, и жест этот был понятен и без слов, но Чан все-таки сказал: — Посмотри, что мы делаем друг с другом. Его предплечье было сверху донизу вычерчено длинным рваным шрамом, похожим на шов, оставленный неумелым пьяным хирургом. Предплечье Хёнджина белело ребристыми глянцевыми линиями. В этой картине были все они. Изуродованные, больные, каждый со своими острыми краями. Не успевали они зарубцевать старые раны, как снова лезли друг к другу, и снова напарывались, уничтожали, мучили. — Ты прав, Джинни. Я тоже нездоров. Возможно, даже больше, чем ты... Думаю, вместе мы долго не протянем. В лицо ему Чан больше не смотрел, но периферийным зрением все равно увидел, как тот плачет. Ребристая от шрамов бледная рука, лежащая на столе, вздрогнула, как будто ее ударили током. — Получается, ты пришел попрощаться? Чан пытался ответить, пытался протолкнуть наружу короткое простое слово, но оно намертво встряло поперек горла. Так что он подался вперед, легонечко потянул Хёнджина на себя и соприкоснул их лбами. Посмотрел в мокрые глаза. Набрал воздуха в грудь, чтобы сказать... — Не надо, — перебил Хёнджин. — Я тоже, — сказал Хёнджин. Как же широко, как отчаянно иногда желание исчезнуть. Желание забиться между чьими-то ребрами и остаться там навсегда. Заменить свою никчемную индивидуальность огромным, плотным, удушающим «мы». Заполнить свою пустоту чьей-то другой пустотой, выпустить друг в друга свои паразитирующие щупальца, переплестись ими, слипнуться, слиться. Тело Чана уходит. Разум Чана уходит. Он наконец-то делает «правильный выбор». И все-таки какая-то неназванная, какая-то очень важная часть его остается там. Цепь. Длинная, натянутая, уходящая в ту самую точку, к этому самому человеку. Цепь натянута, пока он сидит в поезде. Цепь натянута на следующий день, когда он открывает рот и кладет туда кусок какой-то плохо осознаваемой еды. Цепь натянута и год спустя. Его проигранная свобода.