...Орфей думает, что его сейчас стошнит,

      В Орфее пол-литра, — что-то около того, — жгучего и крепкого; его заботливо отвезли до дома, — решив, что романисту уже достаточно (пусть сам Орфей так и не думал), — помогли снять и повесить верхнюю одежду; а после, целуя в щеки, — оставили одного, закрыв дверь. Орфеев разум, — уже не напрягающий ни одной своей извилины, совсем непохожий на ту пластинку, которую Орфей решил поставить крутится в граммофоне, — гладкий, как стекло той бутылки, которую он вертит в руках. «догнаться» дома, после бара – наверняка, не самая лучшая идея. Янтарная жидкость беззвучно плещется, когда Орфей напрягает каждый мускул, чтобы отвинтить пробку, — очевидно, без штопора, — она выходит с характерным звуком, оказываясь в дрожащей ладони писателя.       «… Words are ver-ry unnecessary-y…» - Орфей подпевает, прерываясь на то, чтобы сделать лишний глоток алкоголя; и на то, чтобы вобрать воздух в легкие, - в проигрышах между словами, — больше похоже на завывание собаки с подбитой лапой. От алкоголя Орфей хрипнет и кашляет, одновременно кружась и двигая плечами, — подтанцовывая, — координация теряется, зато писателю повезло вписаться не в стол, а только в диван: бедром в подлокотник. Пьяный человек – счастливый человек; Орфей только рассмеялся, расстегивая верхние пуговицы рубашки и ослабляя галстук. В конце концов, поставил бутылку на тумбу, и свалился на подушку. К щекам льет кровь, отражаясь на лице ярким румянцем. От поворотов вокруг себя, совершенные всего пару минут назад, кружится голова: Орфей думает, что его сейчас стошнит, и смех постепенно смолкает, заменяясь на жалостливое молчание. Романист потирает виски пальцами, закрывая глаза, пока граммофон допевает последние строки припева:       «… They can only do harm…»