“I Smile”

В полутемном переходе раздаются быстрые шаги и тяжелое дыхание. Эхо ударов по старому кафельному полу разносится по узкому наклонному проходу, ведущему в подвал. Здесь нет окон, только мигающий свет ламп, отбрасывающих дрожащие тени на стены. Воздух пропитан сыростью и пылью. Сынмин смотрит вперед – его взгляд расфокусирован, мысли путаются. Перед ним лишь одно: рука, крепко сжимающая его запястье. Хёнджин тащит его за собой, не останавливаясь ни на секунду. Он бежит вперед, словно от этого зависит их жизнь. В другой руке Сынмин сжимает пакет с лекарствами. Края пластиковых упаковок впиваются в пальцы, но он едва это чувствует. Сынмин опускает взгляд на их сцепленные руки. Хёнджин держит его крепко, даже слишком, будто боится, что тот выскользнет. Но Сынмин уже не чувствует этого касания. Пальцы, запястье, вся левая рука – он их больше не ощущает. Заражение прогрессирует быстрее, чем он ожидал. Теперь у него нет сомнений: это конец. Ему уже не помочь. Но боль рождается не от этого. Не от лихорадки, не от слабости, не от онемения. Гораздо хуже осознавать, что он в последний раз держит Хёнджина за руку – и уже не ощущает его тепла. Сынмин замедляется, их шаги становятся неровными. Впереди железная дверь, ведущая в подвал, и за ней их уже ждет Минхо. Осталось всего ничего. — Не останавливайся! — Хёнджин оборачивается на ходу, его голос звучит резко, но в нём слышится беспокойство. Он держит его крепко.  Пальцы дрожат — это не усталость, а страх. Будто стоит ослабить хватку, и Сынмин исчезнет.  — Осталось совсем немного! Сынмин это знает. Он знает, что осталось совсем немного. Но его тело больше не слушается. Он резко останавливается и опускает взгляд вниз. Глаза. Теперь он видит только одним — левый полностью ослеп, и повязка скрывает это. Остальные думают, что это из-за того случая несколько дней назад, когда он упал, спасаясь от зараженных. Он и правда тогда сильно поранился, так что никто не сомневался в его словах. Хёнджин останавливается чуть дальше, а потом возвращается к нему. — Минни? Ты чего? — В его голосе тревога. — Что-то болит? Давай я тебя понесу. От этих слов Сынмину становится только тяжелее. — Да, кажется, нога снова болит после того случая… — Он старается говорить спокойно, даже улыбнуться, но голос предательски дрожит. — Прости, но давай немного медленнее? — Тогда я тебя понесу. — Не надо, — Сынмин качает головой. — У тебя и так сумка тяжелая. Времени это не сэкономит. Хёнджин колеблется, но соглашается, хотя взгляд у него остается беспокойным. Их шаги теперь медленнее, но Хёнджин не отпускает его руку. Он не отпустит. Сынмин знает это. Его пальцы всё так же обхватывают запястье Сынмина, но теперь они напряжены. Он будто проверяет — здесь ли он? Он рядом? Он не исчезнет? В какой-то момент Хёнджин сжимает его ладонь и переплетает их пальцы, удерживая крепче. Сынмин смотрит на их сплетённые пальцы и думает: Как же это идеально… Если бы не всё это. Могли бы мы держаться за руки вот так же? Гулять вместе, думая о жизни, а не о выживании? — Хёнджин, — тихо говорит Сынмин. Тот поворачивается к нему с теплой улыбкой. — М? Сынмин делает паузу, потом повторяет: — Хёнджин. Хёнджин чуть хмурится, но все равно улыбается. — Что такое? — Хёнджин. — Я тут, Минни. Да… Он тут. Но не надолго. — Ты когда-нибудь думал, что бы мы делали, если бы всего этого не случилось? Хенджин задумчиво смотрит вперед. — Не знаю. Я не думаю о том, «что было бы». Предпочитаю жить тем, «что будет». Сжимая их руки чуть крепче, он снова улыбается. Такая искренняя, солнечная улыбка. Сынмин чувствует, как у него внутри что-то ломается. — Да… Ты всегда был таким, — тихо говорит он. — А я вот наоборот. Всегда думаю… «а что если?» А что если бы я тогда остался на базе…? Но эти слова он оставляет при себе. — Хенджин, ты знаешь… Ты всегда был для меня словно звезда. Такой яркий, красивый… недосягаемый. Хенджин удивленно смотрит на него, а Сынмин просто улыбается. — Мне нравилось смотреть на тебя издалека. Нравилось болеть за тебя втихаря на твоих матчах. Хенджин выглядит так, словно сейчас взорвется от эмоций. — В день, когда нас познакомили, я был так счастлив… и так нервничал, что не знал, что сказать. Поэтому просто молчал. Он смотрит куда-то вдаль, а Хенджин, наконец, отвечает: — Я думал, ты меня недолюбливал. Ты избегал меня, не смотрел в глаза, не отвечал на вопросы… А с другими ты разговаривал так живо, с таким энтузиазмом… Это разбивало мне сердце. Этот разговор должен был случиться раньше. Сынмин с болью смотрит на него. Они уже на месте. Через небольшое окно в двери Сынмин замечает Минхо. Тот смотрит на него, выражение его лица трудно прочитать — смесь напряжения и нерешительности. Едва заметный кивок — Сынмин подает знак. Минхо понимает. Он сжимает губы, задерживается на секунду, а затем отводит взгляд, молча позволяя им побыть вместе немного дольше. — Хенджин… — Сынмин… — перебивает Хенджин, резко выдыхая, словно собираясь с духом. Он пытается улыбнуться, но взгляд его выдает. В глазах столько надежды, что становится страшно. — Давай выберемся отсюда… и я официально приглашу тебя на свидание. Как же больно. Сынмин хочет закричать «да!», хочет сказать, что мечтал об этом с самого начала. Его сердце замирает - на мгновение он почти верит, что у них будет шанс. Но пульсирующая боль в боку быстро возвращает его к реальности, холодной и беспощадной. А Хенджин… он не понимает. Или не хочет понимать. Он смотрит на Сынмина так, будто уже видит это будущее — где они смеются, где никто не умирает, где у них есть время. Но Сынмин молчит. Он берет рюкзак Хенджина, открывает его и аккуратно кладет внутрь пакет с лекарствами. Хенджин наблюдает за ним, и его пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки. Что-то не так. — Хенджин… — наконец произносит Сынмин, но голос его звучит слишком тихо. Хенджин смотрит на него, и в груди что-то сжимается. Сынмин выглядит так, словно хочет сказать нечто важное, но не может. Когда Сынмин ставит сумку рядом с дверью и берет его руки в свои, чуть проводит по ним пальцами, словно запоминая каждую линию, каждый изгиб. А потом вдруг обнимает его, пряча лицо у него на плече. Хенджин замирает от неожиданности, но тут же обнимает его в ответ, крепко, бережно. — Минни, все в порядке? — спрашивает он, чувствуя что-то странное в этом жесте. Хенджин слышит его дыхание — прерывистое, тяжелое. Чувствует, как он вжимается в него, как дрожат пальцы, цепляясь за ткань его куртки. — Да, все идеально, — тихо отвечает Сынмин. Но Хенджин чувствует — что-то не так. Он не может понять, что именно, но этот момент кажется ему неправильным. Он хочет отстраниться, хочет заглянуть Сынмину в глаза, но в следующее мгновение чувствует резкую боль в шее. Он вздрагивает, рефлекторно пытается вырваться, но Сынмин удерживают его крепче. «Что…?» Он дотрагивается до шеи, чувствует крошечную ранку. Укол. Резко отстраняется, и в этот момент его сережка цепляется за повязку на лице Сынмина. Ткань соскальзывает. Но Хенджин не замечает этого сразу. Он смотрит на свою руку, на смятую повязку в ней… а затем переводит взгляд на Сынмина. И его дыхание сбивается. Глаза Сынмина. Это не глаза живого человека. Радужка поблекла, потемнела, словно ее разъела болезнь, а по краю расплылся странный серовато-желтый оттенок. Отсветы света застыли в зрачке мертвыми бликами. — Минни… — его голос ломается. Он делает шаг вперед, обхватывает лицо Сынмина ладонями. Его пальцы дрожат, сердце колотится так сильно, что кажется, вот-вот разорвется. — Боже… Минни… что с твоим глазом? Он болит? Но Сынмину больно не от этого. Он только что причинил Хенджину боль, вколол ему неизвестно что… А тот, вместо того чтобы злиться, переживает за него. Хенджин чувствует, как Сынмин чуть прижимается к его ладоням, как закрывает глаза, словно запоминая его прикосновение. — Хенджин, что бы ни случилось, ты должен выжить, — говорит он. Хенджин качает головой. Он не хочет слышать этого. — О чем ты, Минни? Конечно, мы выживем — он пытается улыбнуться, но в его голосе слишком много отчаяния. Сынмин слабо улыбается. Затем берет его руки. Мягко целует их, одну за другой. Хенджин замирает. — Джинни… Ты должен отпустить меня. Он просит Хенджина отпустить его. Во всех смыслах. Но Хенджин делает наоборот. Он с силой притягивает Сынмина к себе, обнимая так, словно хочет стать с ним единым целым. — Нет… — его голос срывается. — Не отпущу. Что бы ни было, мы что-нибудь придумаем, я придумаю… — он качает головой, словно отрицая реальность. Он обнимает Сынмина так, словно если он ослабит хватку хоть на секунду, тот исчезнет. — Хенджин… — шепчет Сынмин, обнимая его в последний раз. Но укол уже действует. Хенджин слабеет, его ноги подкашиваются. Он изо всех сил цепляется за Сынмина, но чувствует, как силы покидают его. — Тогда я останусь… — он цепляется за последние секунды сознания. Его пальцы находит лицо Сынмина, и он с трудом фокусируется на нем. — Я буду рядом… Хорошо?… Сынмин качает головой. Раздается тихий скрежет — это открывается тяжелая железная дверь. Спустя мгновение Минхо выходит из-за неё и делает шаг вперед. Хенджин больше не может стоять — он падает, но Минхо ловит его. — Хенджин… — Сынмин подходит ближе, прикасается рукой к его щеке и склоняется, прижимаясь своим лбом к его. — Я люблю тебя. Ты моя первая и последняя любовь. Слезы катятся по его щекам. Хенджин тоже плачет. Он беспомощен. Слаб. Бесполезен. — Ми…н…ни… — едва слышно срывается с его губ. И тьма накрывает его сознание.

Сынмин отходит от Хенджина. Они задержались дольше, чем планировалось. Дольше, чем следовало. Но он не мог иначе. Это он тянул время. Он не хотел отпускать. — Сынмин… — Минхо говорит тихо. В его голосе слышится напряжение, в глазах — блеск сдержанных слез. — Мне так жаль. Сынмин смотрит на него. Минхо никогда не плачет. Никогда. — Нет, хён, — его голос звучит ровно, но внутри всё сжимается. — Это мне жаль. Ему жаль, что он навалил на него такую ношу. Что оставляет ему самое тяжелое — бросить друга в руках смерти. — Прости… — голос дрожит. — Я не хотел, но… мне не на кого больше положиться. Минхо судорожно втягивает воздух, будто его только что ударили. Веки дрожат, губы плотно сжаты, но он не даёт себе сломаться. — Остальные… — Сынмин запинается, но знает, что должен сказать. — Чан этого не вынесет. Минхо не отвечает, только чуть наклоняется вперёд и одной рукой берёт его ладонь, слегка сжимая её. Вторая по-прежнему поддерживает обмякшего Хенджина. — Прости меня, Сынмин… — Минхо всхлипывает. — Прости, что хён не смог тебя защитить. Сынмин обнимает его в ответ. — Всё в порядке, — шепчет он. Но это не в порядке. Это совсем не в порядке. Они больше не могут ждать. Сынмин отстраняется, смотрит Минхо в глаза. — Передай остальным, что мне жаль, что я не попрощался с ними. Минхо кивает, стирая слезы рукавом. — И Джисону… — Сынмин достаёт из кармана браслет с медиатором. — Попроси у него прощения за меня. Передай ему это, пожалуйста. Минхо принимает браслет и осторожно кладёт его в нагрудный карман, застегивая молнию. — Мы должны идти, — говорит он, но не двигается. Он смотрит на железную дверь в подвал — их выход отсюда. Сынмин выдыхает. — Хён, — он мягко толкает его вперед, поднося к нему рюкзак. — Уходите. Минхо наконец делает шаг. Затем ещё один. Сынмин открывает дверь. Последний взгляд через небольшое окно в дверях. Последняя улыбка. Он поднимает руку и машет вперед, намекая: бегите. Минхо задерживается лишь на секунду, но потом кивает. Перекидывает Хенджина через плечо. И убегает. Сынмин смотрит им вслед, пока их фигуры не исчезают. Потом закрывает дверь. И падает на колени. Слёзы выходят наружу. Крик рвётся из груди. Он плачет, пока не остаётся сил. Но он не может позволить себе слабость. Он должен закончить начатое. Он должен собрать в одном месте столько заражённых, сколько сможет. Желательно — всех в округе. Чтобы они смогли выбраться. Сынмин встаёт, опираясь на стену. Тело тяжёлое, движения замедлены. В висках стучит, перед глазами плывёт. Но времени нет. Он заставляет себя идти. Бежать не получится — ноги будто налиты свинцом, да и боль в боку пульсирует с каждым шагом. Первым делом — громкоговорители. Доковыляв до кабинета охраны. Он хватает ручку двери, открывает её рывком и быстро запирает за собой. Внутри — пульт громкоговорителя, старые компьютеры и разбросанные бумаги. Идеально. Сынмин падает на стул, хватает микрофон и включает систему на полную громкость. — Эй… — голос срывается, хриплый и глухой. Он прочищает горло, собирает последние силы и снова говорит. — Эй, твари, идите сюда… Гулкий голос разносится по зданию. Зомби слышат. Сынмин чувствует, как что-то двигается внизу. Он слышит волны шагов, хрипов, стуков. Они идут. — Давайте, идите ко мне… Здесь есть мясо. Голос дрожит, срывается, становится слишком тихим. Чёрт. Он теряет голос. Рука дрожит, в горле — пустота. Он не может больше говорить громко. Сынмин судорожно ищет глазами что-то, что может помочь. Он замечает компьютер. Включает. Находит аудиофайлы. В списке — запись экстренного сигнала тревоги. Щелчок. В здании разносится визг сирены. Громкий, резкий. Сынмин медленно выходит в коридор. Одна из тварей проходит прямо рядом с ним, но даже не оборачивается. Он идёт к ловушке. По дороге хватает пустую каталку и с усилием роняет её прямо в стеклянную перегородку. Стекло с грохотом осыпается. Шум. Зомби, до этого блуждающие по коридору, резко сворачивают на него. Точнее, не на него, а на звук. Сынмин опирается о стену и, приглушая стон от боли, медленно идёт дальше. Зомби идут за шумом, но не обращают внимания на него самого. Сынмин медленно идёт по коридору, обходя их. В воздухе висит гнилостный запах. “Они не чувствуют меня.” Рядом с ним проходит зомби с наполовину оторванной челюстью. Он не реагирует, даже когда Сынмин случайно задевает его плечом. “Я действительно уже…” Он не заканчивает мысль. Боль в боку становится невыносимой, но он сжимает зубы и идёт дальше. Ему нужно попасть в холл. Там будет основная часть ловушки. Шум сирены и разбитого стекла собирает почти всех мертвецов в этом крыле. Но нужно больше. Сынмин добирается до приёмного отделения и видит консоль системы оповещения. Руки дрожат. Он заставляет себя нажать кнопку. В динамиках раздаётся громкий сигнал, и на всю клинику начинает играть что-то странное —вероятно, старый рекламный ролик или автоматическое оповещение. Этого достаточно. Шаги за дверью становятся чаще. Зомби идут сюда. “Теперь главное — дойти до выхода.” Сынмин делает шаг… но мир перед глазами качнулся. Он хватает себя за бок. Быстрее. Он заставляет себя идти. Если он рухнет прямо тут, всё будет зря. Сынмин с трудом поднимается на ноги. Всё внутри будто залито свинцом, но он заставляет себя двигаться. Всё должно закончиться здесь. Коридор кажется бесконечным. Каждый шаг отдаётся в теле пульсирующей болью, но он идёт. “Минхо, мистер Пак… Надеюсь, вы успели.” Они всё подготовили заранее. Пока Сынмин был с Хенджином, Минхо и мистер Пак пробрались в техническое помещение. Старые газовые баллоны, повреждённая проводка, разлитый спирт — всё было расставлено так, чтобы один маленький импульс привёл к взрыву. Сынмин входит в комнату. Воздух здесь тяжелее, запах газа едва ощутим, но он знает — всё готово. Руки дрожат. Он заставляет себя нащупать генератор и дотянуться до рычага. Но… он не тянет. Что-то внутри застревает. Страх? Или, может, желание задержаться ещё на секунду? Перед глазами плывёт. Мир стал размытым пятном, и даже если он смотрит в окно, он почти ничего не видит — только тёмные силуэты, расплывающиеся огни. Но он знает, что где-то там, за этими тенями, Минхо уже далеко. Уже в безопасности. “Ты справился.” Сынмин улыбается. Он опускается на пол, приваливаясь к стене. Больше не нужно бороться, больше не нужно двигаться. Сознание затуманивается, реальность отступает, и прошлое вспыхивает перед глазами — яркими, живыми картинами. Он снова ребенок, сжимает в руках листок с текстом песни. Его выбрали выступать на школьном фестивале, и он, сияя от радости, бежит домой. Отец смеется, подхватывает его на руки, кружит, а мама целует в нос, улыбаясь. В тот момент он был самым счастливым. Самым любимым. Воздух гудит, тянется напряжением. Скоро. Остались считанные секунды. Средняя школа. Он больше не поет. Родителей больше нет. Но есть дедушка — единственный, кто остался рядом. Однажды, тепло улыбаясь, тот говорит: — Сынмин, а давай сходим на бейсбол? В груди поднимается что-то тёплое. Старшая школа. Он встречает Джисона — шумного, неугомонного, вездесущего. Кажется, тот знает всех и появляется повсюду, как солнечный луч, пробивающийся даже в самые темные уголки. Но главное — с ним Сынмину по-настоящему комфортно. Впервые. Тогда он и понял, что встретил друга. Свою родственную душу. Слабая улыбка. Университет. Он знакомится с Чонином, а после тот уже всегда рядом — словно тень, но только светлая, уютная. Минхо однажды спас его от назойливых старшекурсников, которые с улыбками подначивали сироту под предлогом «мы же просто шутим». А Чанбин дал им понять, что за такие шутки обычно остаются без зубов. Феликс — еще один солнечный человек. Достаточно просто взглянуть на него, и сердце наполняется теплом, будто после долгой зимы наконец приходит весна. И Чан. Тот, кто без слов дает ощущение защиты, уверенности. С ним рядом — будто мир не такой страшный. Сынмин видит их лица, одно за другим. Как если бы они стояли перед ним — живые, настоящие. Он на последнем дыхании, начинает напевать. “I smile…” Тихо, хрипло. Почти беззвучно. Где-то вдалеке, в другом мире, играет музыка. Или, может, это просто в его голове. Голос звучит в памяти, будто эхом из прошлого: — Никогда не слышал, чтобы ты пел. Сынмин вздрагивает, оборачивается. — И как? — Красиво. Он отворачивается, пряча вспыхнувшее лицо, и быстро уходит. Пальцы дрожат, нащупывая зажигалку в кармане. Кожа холодная, словно мёртвая, но он всё ещё чувствует металл. Щелчок. Ничего. Щелчок. Искра гаснет, не успев вспыхнуть. Сынмин сдавленно выдыхает. Мир плывёт перед глазами. Всё кажется размытым, далёким. Только пламя — когда оно, наконец, вспыхивает, — отражается в его взгляде. Одинокая слеза скатывается по щеке. Последняя. “Я устал…” Огонёк дрожит в кончиках пальцев, будто тоже боится. “Я хочу домой.” Руки становятся чужими, почти не слушаются. Он едва успевает прошептать: “Прощай, Джинни.” Огонь касается пропитанного газом воздуха. Взрыв. Грохочущий, безжалостный. Воздух разрывается, здание содрогается от ударной волны. Пламя взлетает в небо, пожирая всё вокруг. А Сынмин больше не чувствует ничего.