В конце они оба умрут

Вечерело. Повозка натужно скрипела, пробираясь по снежному плену. Мороз кусал щёки, колючие снежные льдинки царапали лицо. - Должны успеть до метели. - оповещает извозчик, подгоняя лошадей. "Все молятся о том, чтобы избежать ссылки в ледяные земли, а вы самоотверженно, добровольно готовы туда податься" Звучат в голове слова Бенкендорфа, который был вторым, к кому Костя пришёл, чтобы просить за Пущина. Самым первым был Василий Андреевич, который кроме скорбного взгляда и слов, ничем помочь не мог. "Не делайте глупостей, Данзас, жизнь ведёт каждого той дорогой, которая ему предназначена" Костя был не согласен. Жизнь - это результат тех решений и действий, которые принимаешь ты сам и жить, зная, что твой самый близкий и родной человек сослан куда-то в Сибирские снега, было невозможно. Последним, к кому в отчаянии и пьяном бреду, Данзас пришёл околачивать порог, был государь император, по чьей воле Иван Пущин и был сослан. Разговор вышел не самым приятным, это и разговором то назвать было нельзя. До оскорблений Костя не опустился, подсознательно понимая, что голова на плечах ему ещё пригодится, но, забыв об офицерской, да и простой человеческой гордости, умолял на коленях сделать хоть что-то. "Раз уж жизнь вам более не мила без вашего друга, отправляйтесь за ним следом. Я вас не ссылаю, но даю дозволение поехать туда и навестить. Вернётесь вы или нет, дело ваше." Костя до сих пор буд-то на яву чувствовал горячие слёзы, бегущие по щекам в тот вечер, руки, дрожащие от выпитого, Николая Павловича, который позволил себе поднять потерянного офицера на ноги и вручить в руки Александра Христофоровича. "Напишите для Константина Карловича письмо, что-бы его без проблем допустили до ссыльных каторжников" Последнее, что говорит император, обращаясь к своему верному служебному псу. Повозка останавливается у дома из бруса, когда метель начинает набирать силу. Зайдя, в доме заметно теплее, но всё же не достаточно для комфортного жития. Комната главного смотрящего сразу слева, Костя стучит пару раз, входит после дозволения. Отдаёт письмо и сиплым, продрогшим голосом воспрашает. - Иван Пущин, где он? Позвольте мне его видеть. Надзиратель внимательно читает письмо, наклонив то к маслянной лампадке, поднимает взгляд на Данзаса поверх круглых очков. - 5-я комната справа. Без лишних вопросов или слов, отвечает мужчина, откладывая письмо и теряя к внезапному странному визитёру интерес. Костя отсчитывает двери в коридоре справа и останавливается у той самой. Не медлит, не думает, стучит тихо, замечая едва заметный желтоватый свет из щели под дверью. Ответа не поступает и Костя отворяет дверь без замков, попадая в маленькую тесную комнатушку 2 на 3 метра. Узкая койка и табуретка, на которой горит маленькая свечка единственное, что помещается в ней. Ваня сидит на кровати, смотря непрерывно на маленький дрожащий огонёк и нежданного гостя вовсе не замечает. У Кости внутри всё дрожит, не то от холода, ни то от волнения и радости, что вот он Ваня, наконец снова рядом. - Вань.. Тихо зовёт, а сердце болезненно сжимается, будто чувствует, что что-то не так. Когда его сослали, когда сам Николай, сам император величественно возвышаясь над своим народом громогласно декламировал речь, из которой запомнились только слова "предатели", "наказание", "катарга", Ваня не боялся. Он монотонно смотрел в глаза власти и горевал лишь от того, что не смог вернуть веру в своего друга, великого поэта Александра Пушкина. Его товарищи поникши стояли рядом. Их уверенность в завтрашнем дне пошатнулась, но это не беда. Беда ждала тех, кого отправили на виселицу. Тех, кто решил поверить своему государству. -Чьи стихи вы так трогательно прятали? Спрашивали все, кто хоть как-то был приближен к государству, но ответ Пущина всегда был прост и лаконичен. -Мои. И всегда смотрел в глаза. Императору, графу Бенкендорфу, надзирателю. Суровый климат Сибири бил по силе воли. Тяжёлые работы в любую погоду ломили совесть. Отсутствие новостей с родины убивали желание жить. Время шло, силы покидали исхудавшее тело и сидя на койке перед огарком свечи, молясь без искренности за друзей, Иван думает лишь о том, чтобы постоянные болезни и недомогания забили его бренную жизнь и закончили душевные мучения. -За Александра и Константина, за раба твоего Ивана Пущина. Шепотом заканчивает очередной бесполезный ритуал. Погружается в себя. Погибает. Не слыша даже, как дверь с тихим скрипом открывается. На пороге стоит мужчина. Пальто припорошенное снегом, раскрасневшиеся от мороза щеки и лихорадочно блестящие глаза. Знакомые глаза, но язык не поворачивается произнести имя. Разум не верит в такую возможность, играет злую шутку. -Вот и видения. Лишь на это хватает сил и взглядом снова возвращается к огню, лишь бы не видеть свои собственные фантазии, не обмануться бы. У Кости едва улыбка на лице дрогнет, когда он слышит эти слова в свою сторону. Не верит. Внутри что-то скребёт неприятно, когда серые, не голубые, глаза вновь к огню возвращаются. - Ваня, ты чего? Это же я, Костя Данзас, не признал что-ли? В комнатушке действительно стоит полумрак, поэтому Данзас ближе к другу подходит и на колено одно присаживается, чтобы снизу вверх на Пущина посмотреть, чтобы свет от свечи лицо осветил. И Костя с отчанным ужасом понимает, что едва ли перед ним сейчас тот самый Ваня, которого он видел в последний раз пару лет назад. Бледный, осунувшийся, исхудавший, болезненный, поникший, буд-то тень, оболочка человеческая без души. Ладони мазолистые, от холода огрубевшие и ледяные, в свои руки берёт, пытаясь взгляд чужой поймать. Слышать Костин голос до судорог по всему телу больно. Помниться в детстве, когда корью болел, мама его утешала, по голове гладила да приговаривала: -Спи, Ванечка, спи, завтра легче станет. И Ванечка засыпал, верил словам маменькиным, утра ждал, а на утро маменька пропадала. Только пустая комната, освещенная бледными лучами солнца и тишина. Сейчас так же. Глубокий голос, теплые руки, что нежно перебирают пальцы и взгляд трогательный, переживающий. Похоже у Пущина снова лихорадка усиливается. -Зачем же ты надо мной так издеваешься? Нравится тебе видеть как я страдаю? От злости и бессилия хочется плакать и Ваня позволяет себе это. Что бредней стесняться? Перед реальным Костей он бы так падать низко не стал. Улыбка с лица совсем исчезает. Данзас понять не мог, к нему ли Ваня обращался или бредил? У того испарина на лбу, глаза нездорово блестят, а едва слёзы по щекам начинают бежать Косте совсем дурно становится от ужаса. - Ну чего ты? Здесь же я, Ваня, прямо перед тобой, не морок, не видение, к тебе приехал, ради тебя... На чужие страдания Костя насмотрелся на войне вдоволь, на всю жизнь вперёд, но видеть, как страдает друг, родной и дорогой, ему совсем не нравилось. Ладонь левую к губам подносит, целует костяшки от холода покрасневшие, второй рукой к лицу тянется, слёзы горячие собирая. Впору самому разреветься, но он себе такого не позволит, не сейчас, не теперь, когда он ради Пущина должен быть сильным, должен помочь, вывести к свету, сберечь и защитить. Костя, его милый, дорогой друг. Видеть страдания и переживания пусть даже и на мнимом лице невыносимо. Горячие губы обжигают, так привыкшие к морозу руки. Эти кроткие касания, слова, что не видение, что все взаправду, бред! -Нет! Выдергивает ладони из тёплого плена, случайно задевая по лицу. Вину не чувствует, вообще ничего не чувствует кроме удушающей ничтожности. Единственное что сейчас хочется, завернуться в клубок, уткнуться в стену и забыться беспокойным сном. Завтра очередной изматывающий день, завтра все рассеется, завтра Ваня снова будет один. И он даже не знает, что для него будет лучше. Костя едва отшатывается, когда Ваня руки вдруг отнимает, задевая случайно лицо и смотрит пустым, безнадёжным взглядом. Он был не в себе. Пущина смогла достать какая-то хворь, его мучала лихорадка и что-бы Данзас сейчас не пытался сделать, мало что смогло бы повлиять на состояние Ивана. - Тебе нужно отдохнуть. Поспи, а после станет легче. Утром проснёшься и я буду рядом, обещаю. Давай, ложись. Голос тихий, успокаивающий, но дрожащий. Ком к горлу подступает, а слёз нет. Костя аккуратно руки на плечи чужие кладёт, мысленно ужаснувшись, как те были худы, остротой чувствуясь под ладонями, и клонит, ослабленное продрогшее тело к матрасу, укрывая колючим одеялом. Ваня глаза через пару секунд бездумно закрывает, на друга даже не взглянув и плотнее в одеяло утыкается. Данзас пару минут смотрит на него, снимает с себя зимнее пальто и укрывает сверху. Самого внезапно усталость дикая накрывает, на ноги подняться кажется огромным трудом, но он хочет задать местному надзирателю пару вопросов, поэтому с тихим тяжелым вздохом поднимается и комнату покидает, оглядываясь, дыхание чужое взглядом улавливая. Просыпаться от ломоты в теле было привычно, но сегодня что-то было не так. Голова гудела, словно на неё положили десятки камней, которые он то и дело день за днем таскал на работе, вместе с другими катаржниками. Веки тяжёлые, приоткрыть их стоило адских усилий, но даже слабый свет из окна так больно ударил по глазам, выбив несколько слезинок, что Ваня с отчаянным стоном зажмуривается, да от окна отворачивается, пытаясь отдышаться, даже такое лёгкое движение вызывало жуткие спазмы. - Что же это такое? Дышать тяжело, в груди хрипит от каждого вздоха. Дыхание горячее, обжигающее, но в комнате до жути холодно, что даже одеяло не спасает, спал Пущин в одежде, так было удобней, да и клопы меньше кусаются. Любая попытка встать лишь сильнее с ума сводит, да мышцы сжимает. Тело ломит как после недели таскания камней. Состояние так себе, но если он сейчас же не встанет, колокол уже второй раз прозвенел, зовет осужденных на выход, то надзиратели на нём отыграются за опоздание. За то, что таким хилым вырос, с простудой не справился. Стоит ещё попытаться, собраться с силами. Хватило ему прошлых разов, спать от побоев потом не мог, долго ещё палки надзорные снились, да синяки болели. "Утром проснешься и я рядом буду" - внезапно звучит в голове Костиным голосом и от обиды на собственное сознание плакать хочется. Уперевшись в матрас коленями и кулаками, встать пытается, но сил в теле нет вовсе, Ваню ведёт и он чувствует как лететь начинает на холодный пол комнаты. Костя, после ночного разговора с надзирателем, в комнату к Ване возвращается да сидит просто рядом, на табурете, огарок свечной на узенький подоконник убрав. В комнате прохладно, но усталость с дороги одолевает и он дремлет, сколько может стерпеть неудобную позу, прислушиваясь к чужому хриплому дыханию. Под утро, ещё засветло, спина уже безбожно ноет и сон уходит совсем. Лицо у Вани бледное, испарина на лбу, нужно было что-то делать, предпринимать. Костя мундир плотнее запахивает и комнатку покидает с первым ударом колокола, направляясь к повозке, которую оставили для него. Он находит чайные травы, тёплый дорожный плед, о котором успел позабыть и сверток с печеньем. Василий Андреевич передал, вместе с чаем, печеньем, книгами и письмом, которое Костя передаст как только Ване станет лучше. Пока он возится с чаем, уже чувствуя себя в кабинете надзирателя как у себя дома, звучит второй колокол, но по пути в комнату так никого и не встречает. Дверь открывает и взгляд сразу замечает движение, некотролируемое, бессильное. Кружку с чаем едва успевает поставить на табурет, подхватывая ослабленное тело одной рукой, наклонившись и крепко к себе прижимая. На ногах едва ужерживаясь, затылком и спиной о холодную бревенчатую стену прикладвается. - Ну что ты, дурной, делаешь то. В пол голоса, даже не оссуждает, просто с перепугу вырывается. Ваня что-то бормочет себе под нос, руками едва волочет, не пойми что пытаясь сделать, но Костя его обратно под одеяло укладывает, спутанные, тусклые волосы с лица убирает. - Отдыхай. Будем тебя на ноги ставить, дружище, а то так совсем никуда не годится. И улыбается ободряюще, сам для себя от части, ночью успев весь ужас, боль и горе выплеснуть. Чьи-то руки очень сильные, чей-то голос очень суров, но взволнован. Ваня чувствует как его ловят, от жёсткого падения спасая и к себе прижимают. Голова от таких поворотов ещё сильнее кружится. Первая мысль увернуться, спастись от удара палками, но сил только на невнятное мычание хватает, поэтому и сдается, может так быстрее все кончиться. Чужое тело тёплое, когда ближе к себе прижимают, что даже дрожь на мгновение отпускает и Ваня задумывается, как сам сейчас выглядит. Грязный, мокрый, больной. Слабо протестовать пытается, но держат крепко, возвращают на кровать, да чем-то мягким сверху прикрывают. Ладонью лоб и щеки оглаживают, да что-то приговаривают, только сил нет разобрать. Только как собака доверяется ласковому тону да и бить пока никто не собирается. "Может это блаженные видения перед смертью?" мелькает мысль в голове, когда до затылка дотрагиваются да приподнимают, а в горло льется тёплый ароматный напиток. -Зачем? Обращается в воздух, пытаясь понять, для чего с ним так ласково, ведь он день пропустит, он виноват останется. - Чего "зачем"? Не понимает Костя, продолжая медленно, аккуратно чаем бессильного друга поить, размышляя, что ему делать, если лихорадка не отпустит. Он ради Вани на всё был готов и в огонь и в воду, и на каторгу, да хоть на висельницу! С Сашей, что он, что Ваня как братья были, а вот для Кости, Пущин был всегда кем-то больше, чем брат или друг. В дороге сюда, угнетая себя не весёлыми мыслями, Костя решил, что если с Ваней что-то случится, ему на этом свете больше жить будет не зачем. Сколько так пробыл в небытие Ваня не знал, лишь проснулся однажды, да даже не проснулся, подскочил на кровати, ибо кошмар приснился, что его тело бездыханное на каменоломне снегом припорошило, а над ним Саша с Костей горюют, а затем Саша револьвер достаёт и от выстрела в голове все гудеть начинает. Костя рядом падает. Сразу в голове вспоминаются слова гадалки, к которой они по молодости ходили. - Друга потеряешь. Они все друзья были. Вот так судьба распорядилась, развела по сторонам. Пущин глаза трет, пытаясь ото сна отойти, да и не сразу соображает, что в комнате не один. От чего то совсем не страшно, даже если это надзиратель, но дыхание все равно спирает, когда взгляд встречается с карими, такими родными и почти забытыми. - Я наверное ещё сплю. Ваня помнит, как лёжа в бреду за ним кто-то ухаживал. Обтирал от липкого пота, поил тёплым чаем, да лежал долго в обнимку согревая, но за что ему такое счастье? Очередная фантазия больного сознания, да и сейчас, не проснулся он до конца. Костя из кошмара сидит на стуле да рассматривает с переживанием. Тяжело вздохнув, Костя глаза через веки потирает и улыбается устало. Неделю он за Ванину душу и разум боролся, всё что мог делал, всеми возможностями пользовался. - Да нет, не спишь. Либо мы оба бредить уже начали. Последние вечера Ваня спал уже спокойно, Данзас с нетерпением ждал, когда тот придётся в себя и глазами своими ясными, посеревшими на него осознанно взглянет. И Пущин смотрит, здраво, неверяще, но осознанно, рассматривает. - Кошмар снился, да? Никак отпускать не хотят.. Кошмары смешались с больными бреднями, от которых было одно Ване спасение все эти дни, когда Костя рядом, на самый краешек боком ложился и обнимал, к себе прижимая крепко, спину оглаживая, испарину со лба губами собирая, легкими поцелуями. А сегодня утром Костя сам от кошмара проснулся. Не подскочил, только судорога крупной дрожью по телу прошлась, буд-то ушат ледяной воды вылили. С койки сполз, одеяло Ване поправил, плотнее закутывая и на улицу вышел, мысли остудить, да морок ночной выстудить, чтоб не вернулся. Вернулся, сна ни в одном глазу, так и устроился с книгой напротив койки, отвлечься пытаясь. Пущин слегка голову поднимает, да усталыми глазами на свою фантазию смотрит, соображая, как же много ему придется отрабатывать за время болезни. Почему именно Костя? Почему не Саша, приходит к нему и не мучает старыми воспоминаниями? Ваня сам себе на эти вопросы легко ответить может. Потому что после отъезда Пушкина только Данзас рядом был. Успокаивал, когда воспоминания нападали, когда от несправедливости руки чесались хоть что-то сделать. Костя всегда рядом был, из военных походов всегда писал, да скорее домой находился вернуться, не к родителям, к Ване. Постепенно эта дружеская привязанность переросла во что-то большее. Костю не просто рядом видеть хотелось. Ваня его трогать желал, слушать вечерами, да по темной макушке теребить. Вот по этому именно Костя ему видится, потому что именно по нему сильнее всего сердце тоскует. -Интересно, если я умру, ты мне и на том свете является будешь? Сопровождать во всюду, да сердце разбитое теребить? Безэмоционально приговаривает прямо в лицо этому реалистичному видению, встать пытаясь. Костя на Ванины попытки встать смотрит, но помогать не порывается, хоть и готов. Отследить хочет, действительно ли тому лучше и насколько. - Надо будет я тебя везде и всюду достану, только о смерти своей прекрати говорить. Не для этого я сюда приехал. Серьёзно, даже чуть строго отвечает Костя, успевая вставшего и покачнувшегося Ваню поддержать, сам поднимаясь и лицом к лицу к тому встав. Он устал. Знал, что легко не будет, прекрасно знал, но телу ведь не прикажешь, да и разуму тоже. Последний раз засыпая, Костя мечтал, как они с Ваней уедут отсюда. Сбегут, вряд-ли в Петербург осмелятся податься, но куда-то недалеко, чтобы в тишине, спокойствии, в тепле. - Что? Единственное, что слетает с губ, когда Костя его к себе прижимает, да уголком губ улыбается, грустно так. -В смысле приехал? Все ещё ошарашенно и не веря вопрошает, медленно руками мужчину ощупывает, лихорадочно глазами рассматривая. Проводит по рукам, гладит по груди, выше за шею, копошиться в волосах, легко касается лица, будто то может растаять, но нет, вот он Костя Данзас, стоит здесь, рядом с Ваней, самый настоящий. Внутри борются все эмоции мира. Радость от долгожданной встречи, злость на такой глупый поступок, смущение за то, что происходило во время болезни. Ваня Костю от себя отталкивает, да на трясущихся ногах назад отходит. -Зачем ты приехал? Причину Пущин себе представить не может, чтобы за тысячи километров уважаемый офицер к катаржнику отправился, где ж такое видано. -Возвращайся! Пока не поздно, пока... Договорить ему не дают, с силой прижав к себе. Ваня шокирован, руки на спину опускает и лицом в грудь упирается, вдыхая родной аромат, да слезы не сдерживает, слишком многое накопилось за последние годы. Костя крепче и ближе к себе Ваньку прижимает, глупости тому говорить не позволяя и с облегчением выдыхает в растрёпанную макушку. В себя пришёл, наконец-то, слава Богу. - К тебе, дураку, приехал, думал, встретишь старого друга, а ты тут вздумал.. И сам себя обрывает, своё же обещание не нарушая. Из объятий не выпускает, откуда-то и силы появились стоять твёрдо, двоих на месте удерживая уверенно, по плечам и спине жилистым гладит, давая понять, убедиться, что да, настоящий, живой, рядом. - Никуда я без тебя отсюда не уеду. Вместе сбежим. Тихо, заговорчески, но с хитрой улыбкой произносит и чувствует как Ваня замирает в его руках, взгляд чуть испуганный и неверящий поднимая. По сути Косте то сбегать не надо, он здесь на птичьих правах, а не ссыльный, но ему кажется, что в письме императоском в его полномочия отдали всё, в том числе и горячо любимого друга, поэтому государь император вряд-ли сильно удивится или разозлится, что Данзас позволит себе наглость, устроить для одного каторжного ссыльного побег. Придя в себя, Ваня первым делом стал расспрашивать Костю о делах, что в столице происходят, слышно ли что про Сашку, тот оказывается уже женился, да и стихи его по всей стране читают, все таки Ваня своего добился, хоть и не тем путём, каким хотел. Николай Павлович с делами государственными справляется довольно сносно, что Ваня даже его понимать стал, почему он так с бунтующими поступил. Бенкендорф с Жуковским совместно русской литературой занимаются, на цензуру новые произведения проверяют, да и по словам Кости, что-то между этими двумя странное происходит, но кто они такие, чтобы в личную жизнь высших чинов лезть? О плане своём Костя приговаривает вскользь, лишь объяснив основные детали. С надзирателем он договорился, поэтому пока Пущину легче не станет, того на каменоломне никто не ждет. А как лихорадка его отпустит, они и сбегут. -Что это? Принимает из чужих рук запечатанный конверт. Как выяснилось от Жуковского. Тот передает привет и самые теплые пожелания для такой суровой погоды. От этого в душе немного теплеет, а ароматный чай в руках, и дорогой друг, не плод воображения, рядом и вовсе согревает изнутри. Или это снова температура поднялась? -Спасибо тебе, Костя. Ваня подсаживается ближе, сильнее в плед закутываясь, ему хоть и стало лучше, но температура все равно держалась, и в глаза Кости заглядывает. -Я бы с ума сошёл тут, без тебя. И отпустив себя, уж слишком много настрадавшись, касается губами одной щеки, покрытой лёгкой щетиной. -Я так рад, что ты сейчас здесь. Другой. - Спасибо. В губы. В трепетном поцелуе, лишь слегка касаясь. Замирает на миг, в голове этот момент закрепив, а затем отстраняется смотря на реакцию. Пущину сейчас так безразлично, что с ним будет дальше, что просто перестает боятся и скрываться. Он Костю любит, до банальных бабочек в животе, до снега в июле, до головокружения. Костя от трепетных осторожных касаний замирает, не веря, в глаза ясные светлые смотрит, проверяя в здравом ли те уме, а потом уж сам, на слова не размениваясь, ближе к Ване наклоняется, ловя сухие потресканые губы и целует уже вдумчиво, долго, нежно. Одной рукой в волосы зарывается, второй за руку через плед поддерживает, больше на себя заваливая. Сколько они так лежат, целуясь, потом обнимаясь, никто не знает. Им тепло, даже жарко, несмотря на крепчающий мороз за окном. Слова были не нужны, оба чувствовали, что чувства взаимны, оба знали, что жить друг без друга уже не смогут. На следующий день они долгое время проводят в объятиях, просто позволив себе нежится в постели, потому что скучали всё это время, потому что так было теплей. Ближе к вечеру у Вани снова поднялась температура, но тот улыбался, хоть и сил было мало, поэтому Данзас читал ему те книги, которые передал Василий Андреевич и среди которых были две книги Саши Пушкина. Костя читает, пока Пущин не засыпает в его объятиях, уткнувшись носом в грудь, тихо сопя. Оставив на макушке поцелуй, он продолжил читать про себя, стараясь думать о том, что самое страшное они уже пережили. На утро Ваня не проснулся. Всю ночь его била лихорадка. Лёгкие разрывал дикий кашель, а от холода сводило мышцы, что даже тепло любимого не спасало. Ему снились кошмары. Как он бежит через лес, темноту которого разрезают лишь тяжёлые заснеженные лапы елей. Он не чувствовал ног, но все равно бежал, с каждым шагом лишь глубже уходя в лес. Деревья вокруг росли все ближе друг другу, забирая последний воздух. В попытках вздохнуть, Пущин цеплялся за Данзаса. Сжимал в руках чужую одежду, борясь с кашлем и температурой. Вскоре все затихло. Стало так тепло, и легко. Боль куда-то ушла, а дышать и вовсе стало без надобности. Расслабившись в руках Кости, Иван Пущин уснул вечным сном, все также продолжая цепляться за дорогого ему человека. Костя из полу сна, полу бреда вырывается резко, открывая глаза и вздрагивая, чувствуя тяжесть чужого тела на руках. Холодный, бледный, не дышащий. За окном темно, не понятно утро ли, раннее ли. Аккуратно Ваню на койку перекладывает, дрожащими руками в железный бортик впивается и заходится рыданиями, сквозь стиснутые зубы крича, срывая голос. Светает. На табурете в маленькой комнатушке лежат три письма, адресованых Саше Пушкину, Василию Андреевичу и Николаю Павловичу вместе с Бенкендорфом. Они с Ваней их накануне вместе писали, чтобы отправить, перед самым побегом. Недалеко от небольшого поселения, где жили ссыльные, в еловом лесу, раздётся выстрел, вспугнувший сонных воронов , с громкими криками разлетевшихся по окресностям. Безвольное тело падает в неглубокую яму, аккурат рядом с первым, замотаным в плащ. У него медные волосы выглядывают из под воротника офицерской одёжи. У вслед упавшего, в виске застряла смертоносная пуля, руки красные и обмороженные были стерты в кровь, после тяжелой раскопки мерзлой земли. С серого утреннего неба падают первые снежинки. Письма доходят до адресатов спустя месяц. Одиноко, среди сибирского леса, стоит самодельный деревянный крест с высеченными кривыми буквами инициалами, всё, на что были способны обмороженные руки.