Хорёк

Холод заставляет тело ёжиться. Чан тяжело дышит, крепко стиснув зубы, время от времени замечая, как изо рта выходит пар. Он крепко вцепился в ручки мотоцикла, и ему очень сильно хочется прибавить скорость, крутонув вперёд левую, но сдерживается, понимая, что и так летит на всей скорости. Но её недостаточно, чёрт возьми, недостаточно. Только это слишком рисково. Хёнджину Чан нужен живым. Поэтому он сжимается всем телом, запрещая рукам и ноге на педали двигаться лишний раз, чтобы не прибавить скорость. Пронзающий тело ветер режет лицо и глаза. Стоило бы надеть шлем, да уже поздно. Кожаные перчатки на руках были для Чана максимумом, что он мог себе позволить. Это чувство. Он не может его объяснить никому на этом свете, потому что его либо понимаешь, потому что испытывал сам, либо смотришь на того, кто заявил о чём-то подобном, с подозрительным видом, словно тот сошёл с ума. Но Чан просто почувствовал. Он почувствовал, что Хёнджин в беде и сорвался с места, понятия не имея, где тот находится, но его тело двигалось, совершенно не опираясь на разум. Сейчас оно словно чувствует, куда именно ему надо, а Чан безвольно подчиняется. И боится, так сильно боится увидеть что-то, о чём в ужасе так трепещет его сердце, все его инстинкты. Существо от кончиков пальцев до волос. Чан был в своей автомастерской, когда всё внутри него похолодело. Гаечный ключ буквально выпал из руки, больно попав по ноге, но он словно этого не чувствовал. В голове было только одно «хорёк, мой хорёк… Хёнджин…». Секунда, и он срывается с места. Следуя исключительно этому зову. И холодной цепи на запястье. У Хёнджина есть такая же. Вероятно, только благодаря ей Чан его и почувствовал. На ней сильно и крепко держится их связь. Во тьме сложно разобрать территорию. Было бы проще, живи они с Хёнджином где-то в центре Сеула, посреди огней, жизни и возможностей. Но всё, что у них есть, — маленькая автомастерская, доставшаяся Чану от покойной семьи, и старый потрёпаный матрас в кладовой, на котором они ютятся вместе, накрывшись толстой шубой. А ещё куча деревьев и природы вокруг. Больше у них только врагов. Чан доезжает до старого магазина, отделанного сверху донизу ободранным и исписанным граффити профлистом, и наконец-то останавливается. Он едва ли не слетает с мотоцикла, оглядываясь в страхе. Где-то тут, точно где-то здесь. Он это чувствует. Отсутствие какого-либо света делает ситуацию только хуже. Ему приходится глубоко вдохнуть, и тогда Чан чует. Слабый-слабый запах чужого тела. Он нервно водит глазами по пустынной территории вновь, а потом замечает кое-что белое, лежащее на асфальте. Покрытое красными пятнами тут и там. Чан подбегает к нему, сдирает колени, падая на землю, и понимает, что буквально не может дышать. Вот он — Хёнджин здесь. Но Чан был не готов увидеть его таким. Маленький хорёк с испачканной шерстью лежит на земле. Весь холодный и дрожащий, совсем тихо пищащий, но Чан, благодаря своему острому волчьему слуху, не может пропустить этот звук. Он растерянно поднимает руки и не решается прикоснуться. Что ему сделать, чтобы помочь Хёнджину? Как дотронуться своими большими руками так, чтобы не навредить? Взгляд дрожит. Чан видит, как из ранок на теле Хёнджина течёт кровь. Хочет её остановить и теряется, буквально начиная скулить от отчаяния. Если Хёнджин дрожит и издаёт какие-то звуки, значит, он ещё жив. Чану так сильно хочется перевоплотиться в волка, лечь рядом с ним и согреть своим теплом, зализывая раны, но его скорость не сравнится со скоростью мотоцикла, и это стоит признать; приходится желание отложить на потом. Даже если он будет бежать со всей своей скоростью, Чан не успеет Хёнджина спасти, есть риск гибели от холода, такого сильного в этих окрестностях. Поэтому дрожаще вздыхает и осторожно поднимает Хёнджина с земли. Тот, кажется, начинает пищать только громче. — Прости меня, Хёнджин-а, умоляю, прости меня, — шепчет Чан, прижимая Хёнджина к своей груди. Он приподнимает полы куртки и прячет за ней хорька. Надеется, что это поможет, что тот почувствует его сердечный ритм и согреется. Чан едва ли не запрыгивает на мотоцикл. Он прижимает Хёнджина как можно ближе к животу и застёгивает куртку. Вести мотоцикл одной рукой было бы самоубийством, хоть того и очень не хотелось отпускать. Всё поездка до мастерской ощущается как пытка. Физическая и моральная. Чан время от времени заглядывает внутрь куртки, и в какой-то момент замечает, что Хёнджин перестал дрожать. Всё внутри сжимается и переверачивается. Он не может это проверить, но очень надеется, что тот просто согрелся благодаря теплоте его тела, а не стал ещё ближе к смерти. Тогда к ней ближе стал бы и сам Чан. Стоит доехать, и Чан растёгивает куртку, осторожно вынимая Хёнджина. Сразу чувствует под пальцами ускоренное сердцебиение. Тот жив, и ничего не может быть главнее. Байк остаётся брошенным у входа. Чан крепко запирает двери изнутри, лелея надежду, что больше никто их не потревожит. Хотя ладно его, чтобы никто не посмел даже немного потревожить Хёнджина. Такого сейчас маленького и раненого. Чан скидывает куртку и теперь полностью закутывает в неё Хёнджина, кладя его на их матрас в кладовой. Ему бы так сильно хотелось предоставить тому условия получше, но это доступный максимум. Тот как будто бы даже к этой куртке ближе прижимается, и это уже хороший знак. Чан вдыхает через нос, и в момент становится волком. Он медленно и аккуратно ложится рядом с Хёнджином, наконец прикоснувшись языком к его шерсти, начиная вылизывать. Тщательно, каждую рану, от контура к контуру. В сознание тот не приходит даже спустя время, и это не удивляет, но всё равно делает больно. Чан старается согреть хорька своей шерстью и теплом, поэтому лежит как можно ближе к его телу. Когда Хёнджину станет лучше, он перевоплотится обратно, потому что явно принял облик хорька потому, что ему стало больно. Настолько невыносимо больно, что не осталось никаких сил оставаться человеком. Захотелось просто скрутиться в комочек и громко запищать. Чан невольно успевает задремать, когда Хёнджин перевоплощается. Он резко вскакивает, едва ли не начав выть в голос, но быстро приходит в себя, возвращаясь к облику человека. Хёнджина в буквальном смысле трясёт: Чан сразу же замечает лихорадку. Он убирает свою куртку и быстро находит ту самую шубу-одеяло и одежду младшего, в которую он его быстро одевает, и накрывает. На себя же накидывает что-то первое попавшееся на глаза и бежит искать миску и хоть что-то похожее на целую чистую тряпку. Благо, всё это оказывается где-то в мастерской. Чан садится на колени сбоку от Хёнджина и начинает гладить его по короткостриженным волосам, коля пальцы, параллельно смачивая лоб Хвана холодной водой. Тот хмурится, ворочаясь, и Чан старается его страховать, чтобы Хёнджин случайно не упал с матраса на пол, переворачиваясь в очередной раз на другой бок. Чан промакивает водой его запястья, когда чувствует, как его дёргают за рукав. Сначала просто замечает, как практически лишённые сил длинные пальцы чуть прихватывают ткань, а потом уже осознаёт происходящее. Он резко вскидывает голову и замечает направленный на него взгляд Хёнджина. Замыленный, явно едва ли осознанный. Его глаза приоткрыты совсем немножко, но и этого Чану хватает, чтобы бросить своё занятие и подползти к Хёнджину, хватая за щёки. — Хёнджин-а? — зовёт он отчаянно. — Ты меня слышишь? Тот хмурится и чуть надувает губы. Его глаза уже начинают закрываться обратно. — Нет-нет-нет, ты… — задыхается Чан. — Не теряй сознание, умоляю, милый… Но мольбы не помогают. Хёнджин снова проваливается в сон. А Чан всё больше тонет в боли. Всю ночь он не позволяет закрыть себе глаза лишний раз больше, чем на пару секунд. Наблюдает за Хёнджином, за каждым минимальным изменением в его теле. В кладовке прохладно, поэтому Чан притаскивает внутрь обогреватель, ставит в угол, чтобы Хван не перегрелся, но и чтобы не замёрз снова. Тяжело удерживать глаза открытыми. Чан клюёт носом, пока его веки движутся сами по себе, опускаясь. Тело уже начинает потряхивать от недосыпа. Но Хёнджин! Хёнджин, его маленький хорёк, сейчас страдает намного сильнее. Чан потерпит. Это всё из-за него, поэтому потерпит. Но мозг с ним не согласен. Потому что Чан осознаёт что-то в следующий раз только в момент, когда чувствует прикосновение к своей руке. Он резко вскидывает голову, просыпаясь, и видит чёткий направленный на себя взгляд. — Хёнджин! Хёнджин жмурится от громкости, и Чан сразу же извиняется, сбавляя тон. — Как ты себя чувствуешь? — уточняет он значительно тише, нависнув над Хёнджином, нежно гладя его по плечу. — А как себя чувствуют люди, которых избила толпа оборотней-волков? — болезненно усмехается Хёнджин, перед этим громко прочистив горло, а у Чана всё внутри от тяжести сводит. Кашель Хвану не помогает, потому что голос всё равно остаётся хриплым. Звучит так, будто он кричал. Чану нечего сказать. Но ему нужно. Поэтому выдавливает: — Ты их запомнил? — самым мягким на свете тоном. Чан пытается поймать взгляд Хёнджина, а тот, поводив им туда-сюда, в конце концов начинает глядеть на него в ответ. Ему нужно знать, кто это сделал. Чтобы понять, что сделать с этими существами, будь они людьми или нет. Они заслуживают получить то же самое в ответ или, по меньшей мере, что-то похожее на то, что испытал Хёнджин. Болезненное и запоминающееся. На скуле у Хёнджина яркий синяк, губа разбита, а на носу и лбу виднеются царапины. Благо, совсем не глубокие, но очевидно достаточно болезненные. Никому не было бы приятно, если бы их кожу разодрали до крови. Но, к большому сожалению Чана, Хёнджин качает головой. — Нет. Они были в масках… ещё и темнота… — он чуть приподнимает руку, неопределённо маша ей в пустоту, Чан же почти сразу её перехватывает, держа теперь обе его кисти, ласково поглаживая кожу пальцами. Тогда Чан даже не может выяснить, была это его бывшая стая или нет. Он никак не может внятно защитить Хёнджина, и из-за этого так сильно себя ненавидит. Что ему делать? Когда-то давно, пару лет назад, Чан был простым оборотнем, которого родители вырастили в стае. А потом посреди детства всё пошло куда-то не туда. Его родители погибли в схватке с более сильной стаей, и тогда Чан попал туда как пленённый волчонок. Устои в этом месте сильно отличались от привычных ему. Но от его семьи, от прочих сородичей не осталось ни следа. Только несколько знакомых волчат, что схватили вместе с ним. Их учили жестокости. Тому, что сильный всегда должен ставить себя выше слабого. Воспитывали на том, что волки — высшая категория оборотней, из-за чего остальные не могут встать даже рядом. Совершались набеги на маленькие кланы более мелких зверьков, которые не могли даже в полную силу защитить себя. Это не были битвы, это были полноценные убийства. Не щадили даже детей, потому что те — не волки. Чана часто наказывали, потому что он сопротивлялся. Нападать на других как будто бы было против его природы, хоть ему и всё время доказывали обратное. Его морили голодом, избивали розгами и чуть ли не выдирали шерсть клоками, доказывал, что он её не заслужил. Но он терпел. Ему всё равно некуда было идти. А потом стая совершила набег на маленький лагерь хорьков. Чана взяли тогда с собой, чтобы показать, как должен вести себя настоящий волк. Но у него сердце от боли разрывалось. От криков, писка, слёз. На Хёнджина он наткнулся чисто случайно. Чан искал тихое место, куда мог бы сбежать от всего этого ужаса, когда к нему подбежал белый зверёк с заинтересованной мордочкой. Он его не боялся и не чувствовал от него угрозы. Сердце растаяло, и именно тогда Чан пропал. Стая не простила его ухода, как и не простила то, что сбежал он от них ради одного определённого хорька, готового крепко держаться за его руку. Это было больно. Как для него, так и для Хёнджина, слушающего каждую ночь пронзительный вой. Как бы ни хотелось верить в обратное, без стаи волку жить невыносимо, даже без такой ломающей тебя изнутри. Тогда смерть казалась не пыткой, а освобождением. Чан ненавидит себя за то, что говорил такое, ведь Хёнджин выглядел таким разбитым после подобных высказываний. Хван, семья которого тоже погибла от рук этой стаи, который тяжёлую жизнь променял на невыносимую, полную нужды в бегах, буквально вложил Чану своё сердце в руки. А тот принял, своё тоже отдал, но начал обращаться к сердцем Хёнджина как с футбольным мячом. Им понадобилось время, чтобы Чан извинился и сказал, от и до искренне, что не жалеет ни на секунды, что выбрал Хёнджина и противостояние всему миру, а не гниение в этой стае, что пыталась создать из него монстра. Волки не монстры. Но они этого не понимали. Чану просто нужно было отпустить. Разобраться со своими больно раздирающими изнутри инстинктами и вернуться с Хёнджину с распахнутой душой, прося принять всё это. Хван принял. Именно тогда впервые Чан назвал Хёнджина своим, а тот запищал и начал ластиться к нему, требуя больше любви и прикосновений. Хорошо, что их были готовы дать. «Мой хорёк». Это ласковое прозвище закрепилось за ним как великое звание. И долгое время, когда Чан и Хёнджин уже засели на дно и старались не отсвечивает, тихо работая в своей мастерской, от стаи было затишье. Чану плохо от мысли, что те могли вернуться. И, что самое главное, начать не с него, а с того, что дороже ему всего на свете. Нет никакой гарантии, что это именно они, но тогда кто ещё? Кому мог понадобиться рядовой оборотень-хорёк посреди ночи? Только им. — Прости меня, я… — начинает Чан, крепко сжав руки Хёнджина, но ему не дают продолжить. — Не надо. Голос Хёнджина твёрд, несмотря на горечь во взгляде и хрипотцу. Ему словно физически больно слышать эти извинения. Чан вскидывает на Хёнджина отчаянный взгляд. — Но я виноват. В том, что ты сейчас… — Я же сказал, не надо, — повторяет Хёнджин, с шипением переворачиваясь на бок, освобождая руки из чужой хватки, прижимая их к груди. Чан даже не сопротивляется. — Не говори этого. — Я тебя не защитил… — всё равно не может остановиться Чан, пряча лицо в ладонях и хватая себя за волосы. Хёнджин осознаёт, что зря отпустил его. — Ты ранен… Ты был… весь в крови, а сейчас на тебе синяки и царапины и… — Которые мне поставил не ты, — Хёнджин тянется к запястью Чана и аккуратно отцепляет крепкие пальцы от этих невероятных кудряшек, так греющих сердце. Хоть у него и нет особо сил, эффект это возымеет. — Ты не виноват… — шепчет он. — Это моя ста… — Нет, — со сталью в голосе прерывает Хёнджин. — Твоя стая погибла. Эта не имеет к тебе никакого отношения. Чан тяжело сглатывает, начиная дрожать всем телом. Ему кажется, что он медленно сходит с ума и никак не может остановить этот невероятно стремительный процесс. Хёнджин часто говорил ему, что эта стая — похитители, а не семья, поэтому чем меньше он о них думает, тем лучше. Они ведь ему никто, кроме врагов. И уж точно не стоит испытывать за их бесчеловечные действия вину, и Чан это прекрасно понимает, но из раза в раз из его рта вылетает одно и то же. Как подраную пластинку заело со скрипящей музыкой. — Прости, — произносит Хёнджин, поджав губы, заметив, что Чан молчит слишком долго, спрятав взгляд. Он сразу же пугается, что надавил на больное, а потом ещё и расковырял старую рану длинным ногтем. Но Чан качает головой. — Ничего, — шепчет он. — Я не должен забывать, что моя нынешняя стая — это ведь… ты. Последняя фраза было произнесена очень тихо. Сердце Хёнджина начинает биться так быстро, словно он не лежит на постели, а резко подскакивает с место и начинает бежать марафон. Стук в ушах стоит. Хёнджин тянет Чана к себе ближе, и тот подчиняется, ложась рядом, боясь и надеясь одновременно на объятия, и Хван сам подползает к нему безо всяких вопросов, раскрывая руки. Они прижимаются друг к другу настолько близко, насколько это возможно, но без причинения вреда. Его Хёнджину и так хватает. — Да, верно, — тихо продолжает Хван. — Я твой щенок. — Щенок? — усмехается Чан, но его глаза предательски слезятся. — Я что-то упустил, и ты больше не мой милый хорёк? Хёнджин кивает, но Чан это скорее ощущает, чем видит. — Да. То, что я хорёк к делу не имеет никакого отношения. Чан не может сдержать порыв любви и крепко целует Хёнджина в макушку. Тот задерживает дыхание на мгновение, прежде чем выдохнуть, но затем снова расслабляется в его руках. Чану становится откровенно страшно из-за того, что Хёнджину могут навредить, а он не сможет защитить члена своего стаи. По сути говоря, единственного, кто у него есть. И это взаимно. Хочется спрятать Хёнджина в их маленькой неровной крепости, но Чан не может. Бывало, проходили. Именно тогда на их руках появились те самые цепи. Когда Чан, стоило им с Хёнджином сбежать, едва ли не приковал его в комнате, буквально сходя с ума, окончательно потеряв какую-либо связь с реальностью. Он был уверен, что всё это поможет его безопасности, а на самом деле превратило их отношения в грязь и ужас. Стоило Хёнджину в гневном порыве единожды бросить, что он Чана ненавидит, так тот испугался настолько, что весь день ползал на коленях, буквально кланяясь тому в ноги, оставалось только их целовать. Хёнджин простил. А цепь поделилась на два аккуратных куска, похожих на браслеты. Тогда они остались вместе. И, наученный опытом, Чан клянётся, что сделает всё, чтобы защитить Хёнджина. Ценой собственной жизни, этой автомастерской, всего мира. Лишь бы тот был счастлив и в безопасности. Ведь он его, как Хёнджин сам и сказал, щенок. Маленький хорёк. Они целуются, интенсивно двигая губами навстречу друг другу, когда Хёнджин хватает одной рукой Чана за челюсть, притягивая ближе к себе, заставив их немного рассоединиться, расцепив объятия. Тому же ничего не остаётся, кроме как со всем удовольствием ответить. Губы у Хёнджина обветренные, но благодаря своей пухлоте невероятно приятные, и Чан их смакует. Он уверен, что ему никогда не будет их достаточно. Чан не переживёт, если лишится их, и в этом он уверен на весь миллион процентов, даже если это выходит за пределы допустимого числа. — Хорёк… — шепчет Чан между поцелуями, когда они прерываются, чтобы захватить немного воздуха. Он держит Хёнджина за запястье, пока тот всё ещё держит ладонь у его лица, и нежно гладит большим пальцем по синяку. Так сильно хочется Хёнджина нежить. — Хорёк, мой, только мой хорёк… Хёнджин мычит ему в губы. — Твой, — со выдохом выдаёт он. — Конечно твой… И в этом нет никаких сомнений. Двое, что против всего мира, но готовые отдать себя друг другу без остатка. Любовь вопреки и навсегда. И какие бы трудности не возникали, Хёнджин будет с Чаном. Никуда не денется. А так Чан свяжется ещё с той самой стаей. Скорее всего, не будет говорить об этом Хёнджину. Примет волчью сущность и уйдёт один, пока тот будет спать, обнявшись с их импровизированным одеялом, вдыхая запах Чана, оставшийся на нём. И тогда эта стая узнает, что случается, если трогать дорогих Чану людей. Пусть пожинают плоды того, что растили его жестоким. Интересно, понравится ли им, если против них пойдут с таким же намерением, с каким обычно ходят они? Чан думает, что нет. И наслаждается этой мыслью. Значит, будет больнее. Наверное, они тоже будут кричать, как кричал Хёнджин, а потом дрожать на холоде, выброшенные и одинокие. Чан невольно улыбается этой мысли, пока Хёнджин соскальзывает с его губ, мажа губами по его щеке. Несмотря на полученные раны, тот всё равно умудряется быть напористым и решительным. Хёнджин такой Хёнджин, и у Чана всё теплет внутри. Он обнимает Хвана за плечи и одной рукой скользит чуть выше, прижимая того ближе лицом к своей шее. Благодаря этому её опаляют горячим дыханием, и от этого у Чана табун мурашек пробегает. — Можно? — раздаётся осторожный шёпот. — Тебе можно всё… Больше не нужно слов. Хёнджин мягко проводит языком по коже Чана, прижимается губами, а потом чуть приоткрывает рот и вцепляется в неё зубами. Зубы хорька не сравнятся с волчьими, поэтому Чан даже не хмурится ни на милиметр, получая укус. Он лишь прикрывает глаза и тает в руках Хёнджина, пока ему зализывают рану, слизывая капельки крови. Точно. Чан тоже принадлежит Хёнджину. Оттого так послушно и подставляет шею, желающий получить от него очередную яркую метку. Чтобы все знали и понимали, кто кому принадлежит. Чан знает, что если он сам пострадает, то Хёнджин ради него бросится хоть врукопашную, хоть и совершенно не силён в драках. Подберёт где-нибудь стекляшку поострее и нападёт, потому что он тоже такой. Не терпящий подобной вольности. Жизнь их вынудила стать такими. Они противостояли насилию, но в итоге стали его частью. Для кого-то они ужасны, но друг для друга — самые лучшие на свете, неповторимые и удивительные. Только это их волнует, а остальной мир — просто неприятная и мешающая деталь. На улице начинает идти дождь. Хоть у них в кладовке и нет окон, это хорошо слышно благодаря стуку капель по хлипкой крыше. Но это совершенно неважно, пока они внутри, в объятия друг друга, готовые найти кучу методов, чтобы согреться не только с помощью обогревателя, который тратит слишком много электричества, которое сложно себе позволить. Да, наверное, так ощущается взаимная преданность.

***

Всё пасть Чана испачкана кровью. Кажется, ей в принципе пропитана вся окружающая территория. Он стоит перед кучей мёртвых волчьих тел, тоже находясь в этом облике, и хмурится от трупного запаха, что так быстро разносит холодный ветер. Чан убедился, что именно его прошлая стая напала на Хёнджина. На самом деле, той не стоило это признавать, особенно с озлобленной ухмылкой и вызовом во взгляде. Чан этот вызов принял, а те не смогли принять его ответ на него. Теперь они все мертвы. Кому-то Чан перегрыз глотку, а кого-то стравил друг с другом, благо, те оказались такими идиотами, что ради этого даже не требовалось особых стараний. Он через раз понимал, что делал. Осознавал только переполнявших его жажду крови, смерти и страданий. А больше всего мести. Обидчики Хёнджина больше никогда не смогут причинить ему боль, но и не только это. Отныне у них нет возможности вдыхать этот болезненный воздух, бросать в пустоту бессмысленные и злые слова. Мёртвым такие вещи недоступны, и одно это только радует. С другой стороны, так ли Чану стало легко после совершения этой мести? Можно сказать только, что всё однозначно стало спокойнее, потому что мир теперь в разы безопаснее для его маленького хорька, поэтому всё того стоило. Даже тошноты при виде чужого мяса, физической боли и воя своей бывшей стаи, просящей пощадить. Сам Чан выглядит не очень хорошо, хоть он и единственный на этом поле боя выживший. Где-то у него не хватает шерсти, а где-то его тело испачано уже успевшей запечься кровью. Нельзя в таком виде показываться Хёнджину. Нужен ли он будет вообще ему в таком виде? Чан размышляет о том, что, несмотря на холод, ему стоит найти какой-нибудь водоём, избавиться от этого кровавого запаха, освежить голову и вернуться домой. Но не успевает он даже осмотреться, чтобы начать свои поиски, как чувствует ласковое и нежное прикосновение к холке. Он резко вскидывает голову и видит по правую сторону от себя родные глаза, в которых повисла невыносимая тяжесть. Хёнджин криво улыбается и садится на корточки, прижимаясь к Чану только ближе. Ему хочется отстраниться, потому что он наверняка сейчас липкий и грязный, но отстраниться не дают. — Не стоило… — шепчет Хёнджин, прижимаясь лицом к шерсти Чана. Слышно эти слова приглушённо. Если бы те могли истекать кровью, то так бы это и было, но в итоге они просто выражали ужасную боль. Чан скулит, нуждаясь в том, чтобы тыкнуться в Хёнджина носом, но тот находится в неудобном для этого положении и не даётся. Всё внутри сжимается, переворачиваясь с ног на голову. «Зато теперь ты в безопасности» — Чан не произносит это вслух, потому что не может, но оба это понимают. Хёнджин понимает это даже больше него, но, тем не менее, ему тяжело с этим смириться. Принять эту безопасность, полученную такой ценой. Но Хёнджин не отпускает Чана, каким бы он ни был. Хван вдыхает его запах и начинает крепко обнимать за шею. Чану ничего не остаётся, кроме как замереть. Обстановка у них не самая лучшая, но никто не движется и не издаёт никаких звуков, пока они некоторое время просто сидят, прислушиваясь к дыханиям друг друга. В конце концов, Хёнджин, поцеловав его в загривок, отстраняется, наконец поднимаясь на ноги. Его глаза красные, и тогда Чан понимает, что тот на грани слёз, но ни одной из капель так и не позволили сорваться с ресниц и смочить его шерсть. Хёнджин сдерживается, сжимая зубы, делая вид, что совершенно ничего не происходит. — Пойдём домой? — выдавливает он, показывая рукой в сторону, но, наперекор своим словам, никуда не идёт. Чан же подходит к нему ближе, всё-таки тыкнувшись носом в его бедро. И тогда Хёнджин не выдерживает. Он громко всхлипывает, едва не срываюсь на писк, и начинает плакать. Несдержанно, громко и пронзительно. Хёнджин сразу начинает вытирать слёзы и пытается их сдержать, но напор такой сильный, что ему просто невозможно противостоять. — Ну зачем? — шепчет он, падая на землю. — Зачем ты это сделал? Я же не просил, не просил… Чан чувствует, как и у него срывается одна маленькая слезинка. Он тихонько воет, и Хёнджин снова хватается за него и уже продолжает плакать, уткнувшись в его тело лицом. «Прости» так и виснет невысказанным. Но в том, как Чан облизывает щёку Хёнджина, это выражается. Уже ничего не изменить. Всё, что Чан совершил, останется навсегда. И обоим приходится с этим смириться. Хорёк в безопасности. Только об этом думает Чан.