six hours in august

Сколько бы времени ни прошло, энергия между ними всегда оставалась впереди — всегда, каким-то образом, в будущем.

***

Когда звёзды Йоко сказали, что Джону нужно уйти — он ушёл. Однажды ему приснилось, что она несёт луну на спине. Утром, когда он рассказал ей об этом, они оба сидели в своей стерильно белой спальне; весенние солнечные лучи плескались на смятых простынях. Йоко задумчиво кивнула, её тёмный взгляд стал отстранённым — как всегда, когда он, по её мнению, говорил что-то глубокомысленное. Правда заключалась в том, что Джон вовсе не был глубокомысленным. Но Йоко была уверена в обратном. А если Йоко была уверена, значит в этом, наверное, была толика истины. Горсточка соли, которую он взял щепоткой. Бог свидетель, у него хватало соли на все его раны. — О чём ты? — Джон прекратил разминать тесто на кухонном столе. Держа чашку сенчи в одной руке, она листала свой ежедневник. — На шесть часов, — повторила Йоко, задумчиво нахмурившись и перевернув ещё одну страницу. Затем она обернулась на тесто. — Кажется, оно готово. — Недостаточно липко, — ответил Джон. — Шесть часов? И что, чёрт возьми, ты прикажешь мне делать всё это время? — добавил он следом. — Гуляй. Читай. Размышляй, — Йоко подняла голову и посмотрела на него. Затем, спустя мгновение, пожала плечами. — Сходи в центр. Ты же его любишь. Там, вроде бы, намечается что-то типа литературного обеда. Джон помялся и потянул немного время, а потом спросил: — А как же Шон? Он же не может остаться здесь один, верно? — Для этого и нужны няни. Закрыв ежедневник, Йоко спрыгнула со стула у стойки. Облако её чёрных волос всколыхнулось, когда она прошла мимо, чтобы поставить чашку в раковину. Джон на мгновение замер, почувствовав, как она кладёт руку ему на плечо, тянется и легко целует его в щёку. Йоко застыла в ответ; он нахмурился и продолжил месить своё тесто. Йоко кивнула на него подбородком: — Оно готово. — Недостаточно липкое. Насколько я помню, ты спешила на официальную встречу. Рука на его плече сжалась. Йоко разочарованно выдохнула. Когда-то этот звук вызывал у него суеверный ужас. Господи, первые несколько месяцев их отношений были похожи на прогулку по канату над бассейном с чёртовыми акулами, одна из которых носила на лбу крупную надпись: Дж. П. Маккартни. Когда-то Йоко стоило только вздохнуть — и Джон ощущал этот вздох своими костями, сжимающимися от острой жажды угодить ей. — Ты сегодня кричал? — спросила она. Когда он запнулся с ответом, Йоко отстранилась, положила ежедневник в сумку и нашла свои солнцезащитные очки на маленьком стеклянном столике у двери. Затем обернулась к нему с одним из этих непроницаемых выражений лица. — Джон. Ты вообще меня слушаешь? Джон принялся соскребать тесто с пальцев. — И когда же, по мнению твоих звёзд, я должен убраться отсюда? Йоко сверилась с расписанием. Раздался шорох бумаги. — В два, — ответила она с запозданием. — Срань господня, что я должен делать эти грёбаные шесть часов?.. — Покричи. Тебе это действительно нужно. Я ухожу, а то уже опаздываю. Сандалии Йоко цокнули по деревянному полу. Джон, чувствуя себя совершенно несчастным, следил за ней боковым зрением. Она почувствовала его взгляд и наклонила голову, обернувшись к нему и держа дверную ручку в своей руке. — Тебе необходимо уйти, Джон. Думаю, ты и сам это чувствуешь. Чёрт бы побрал Йоко с её грёбаным шестым чувством. — Да, да, — пробормотал он в ответ, снова вдавливая ладони в тесто. Шесть часов. В мире Джона это была целая маленькая жизнь. Что там обычно говорят о собаках и времени? Один человеческий год за семь собачих, или какой-то такой бред? Пол бы знал, мрачно подумал Джон. Пол, казалось, всегда знал все эти дурацкие бесполезные вещи о животных. Видимо, сельский воздух малость сносил ему крышу. Однажды вечером Джон напился и стал ощущать себя особенно одиноким. Йоко лежала на боку на кровати, собравшись в напряжённый комок, совершенно недоступная для соблазна, а Шон ночевал у друга. Джон сидел один в гостиной и потягивал виски. И тогда он позвонил Полу. Трубку сняли не сразу. Повисла долгая пауза, во время которой Джон уставился на светящийся купол Центрального парка невидящим взглядом. Его холодный стакан со льдом прижимался к колену, пока Джон слушал шорох пробуждения, копошение и звук чужого дыхания. — Алло? — голос Пола хрипел ото сна. Горло Джона опасно сдавило непрошеным воспоминанием: Пол в постели в 64-м (или, может быть, в 66-м?) со взъерошенными волосами и тенью щетины. — Алло? — повторил Пол более громко, — Джон? Это ты? Он повесил трубку. Ладно, это был не самый гордый момент в его жизни. В тёмной гостиной раздался пронзительный телефонный звонок. Джон сорвал трубку и прошипел: — Некоторые здесь вообще-то пытаются уснуть, если ты не в курсе! — Я знал, что это ты, — отозвался Пол сонным, туманным голосом. Боже, как же ясно Джон мог представить его себе: как медленно он моргает; его запыленные сном глаза; как его рот слегка приоткрывается, пока он думает, что сказать; даже тёмные волосы у него на предплечьях, и одних их было достаточно, чтобы ускорить неподвластное сердцебиение Джона. Джон сглотнул, ощущая на языке приторный привкус виски. — И что же меня выдало? — Ну, не знаю. Может быть, всё дело в том, что сейчас, блять, четыре грёбаных утра? Пол откашлялся. Джон представил, как он берёт в руки тот маленький идиотский будильник, который достался ему со времён Сержанта Пеппера. — А у тебя сколько? — Без понятия, — буркнул Джон и сделал глоток виски. Уши Пола всегда были как у грёбаной борзой. И он всегда любил их навострить. — Ты там что, пьёшь? — Отстань, любопытная Варвара. Ну и что с того? — Леннон. Один. С виски, — усмехнулся Пол. — Йоко не в настроении развлекаться? — О, отъебись, Пол, — огрызнулся Джон, почувствовав внезапную злость на самого себя за то, что вообще решил позвонить. — Где же Линда? Выдавливает ещё одного щенка к твоему выводку? — Как мило, — отрезал Пол ледяным тоном. — Разбудить меня в четыре утра — ладно, окей. Но если ты позвонил лишь для того, чтобы похуесосить Линду, можешь отправляться нахуй. Я не шучу. — Договорились, — сказал Джон. — Отлично, договорились! — огрызнулся Пол. И они повесили трубки. Теперь, когда Джон вспоминал это, он был точно уверен, что бросил трубку первым. Но укол праведности всё равно стучал в голове немного насмешливым голосом Пола и его большими глазами: Давай, перезвони мне. Йоко ушла, Шон развлекал сам себя, а Джон сердито уставился на свой дурацкий шмоток теста. Вырвав из него пальцы, Джон развернулся к раковине и принялся отмывать руки. Бледные липкие комочки кружились в чашке Йоко. Он подождал, пока мутная от муки вода не наполнит её целиком, а потом закрыл кран. Джон тяжело опёрся на столешницу и устало прикрыл глаза. Хлеб, сон, пробуждение. Не так давно слово «жарить» означало нечто совсем иное в его лексиконе. В руках и ногах Джона зашевелилась беспокойная энергия, словно он застоялся. Дакота спала вокруг него, тихая, как саван. Её белые стены и безупречная мебель. Йоко — маленькая тёмная тень, перемещающаяся из комнаты в комнату, словно призрак. Стоическая эффективность. Недостаточно липкое. Он был чёртовым пекарем, так что ему было лучше знать. Ощутив новый приступ раздражения, Джон открыл глаза и попытался заняться чем-то полезным. Он прибрался на кухне, позвонил няне, чтобы вызвать её, заглянул к Шону, удостоверился, что он жив и здоров — и так далее. К тому времени, как он успел решить проблему с паршивым настроением Шона (пришлось залезть под кровать, чтобы достать его дурацкий камушек. Шон следил за ним с сияющей улыбкой на лице, ресницы влажно слиплись от слёз) и собственным паршивым настроением (сигарета, полчаса у телека), няня наконец-то приехала, а звёзды Йоко вот-вот должны были начать падать с небес. — Вы будете ужинать, когда вернётесь? — спросила няня с ковра, на котором сидела вместе с Шоном. Он был полностью поглощён одной из своих японских раскрасок. Джон натянул соломенную шляпу на непослушные волосы и надел солнцезащитные очки. Застёгивая бледно-лососевую рубашку и заправляя её в светлые брюки, он вскользь отметил, что сильно похудел за последнее время. Наверное, из-за всей этой крикливой практики. Он бросил взгляд на няню, мысленно находясь уже на два квартала южнее. — Что? Нет, нет, не нужно, я справлюсь. На часах было без пяти два. Неужели он попытается бросить вызов самой судьбе? Джон похлопал себя по карманам, проверяя, на месте ли сигареты, и в последний момент притормозил у двери. Он вернулся, чтобы наклониться к Шону и поцеловать его в макушку. — Посмотри на мой камешек! — радостно воскликнул Шон, выпустив из руки карандаш и протягивая находку липкими пальчиками. Джон широко распахнул глаза: — Вот это да! Ну и ну. Везёт же тебе. — Это мой, — гордо сообщил Шон. Джон провёл рукой по его мягким тёмным волосам и сказал, обращаясь к няне: — Я ухожу. Сделайте так, чтобы он был счастлив.

***

Нью-Йорк был городом, в котором можно было потеряться. Это была одна из причин, почему Джон так его любил. Он скользнул за двери Дакоты под лучи тёплого августовского солнца, почувствовав под ногами бешеную пульсацию этого города. Приятная вибрация поднималась по его телу, наполняя вены и расцветая в лёгких, пока Джон вдыхал едкий и знакомый запах дыма и мочи. Об этой особенности Нью-Йорка всегда тактично умалчивали. Никто не говорил, что в Нью-Йорке пахнет мочой, но это было так. А вообще… Кажется, Пол подметил это ещё тогда, когда они впервые оказались здесь. Вот они. Стоят плечом к плечу в Центральном парке, наблюдая за тем, как фотограф суетится вокруг них и раздаёт глуповатые и смешные команды: — Парни, от вас глаз не оторвать! Ну и как вам Восточное побережье, ребята? Джон изнывал на протяжении всего этого грёбаного испытания, пока Пол не ткнул его локтем в бок. — Ещё совсем чуть-чуть, — пробормотал он сквозь натянутую улыбку. — Ты очарователен, Поли! — прошипел Джон ему в ухо, пародируя жуткий американский акцент. Порыв ветра растрепал волосы Пола, которые упали ему на лицо, и Пол вздрогнул, пытаясь сдержать истерический смех. Джон осклабился и прильнул к мочке его уха губами, чтобы громко зарычать, как собака. — Вы двое! Может, хватит уже? — пожаловался Ринго, переминаясь с ноги на ногу. Порыв холодного ветра заставил их всех поёжиться. Ринго нахмурился и метнул в Джона страдальческий взгляд: — Если вы будете продолжать хулиганить, мы никогда отсюда не уберёмся. — Эй, ребята! Поздний дневной свет просачивался сквозь верхушки деревьев, окрашивая их в призрачный голубоватый оттенок. Объектив камеры маячил перед ними, как чёрный глаз. За ним прятался фотограф с насмешкой на губах. — Развлеките нас, а? «Рассмешите», так ведь у вас это говорится, да? — Мы не можем, — отозвался Джон. — Брайан здесь. Пол и Ринго прыснули от смеха. Брайан, выглядывающий из-за плеча фотографа, подозрительно сузил глаза. — Посмеёмся потом, — добавил Пол, невинно моргая. — Понимаешь, мы можем сделать это только наедине, — поддержал Ринго. Джон схватился за плечо Пола и притворился, что падает в обморок: — Ну скорее же, парни! Рассмешите меня, зажгите искру! Прошло больше десяти лет. Блядство, подумал Джон, шагая по улице с руками в карманах. Двадцатиоднолетний он знал, что к чему; с тех пор всё пошло под откос. Никто не предупреждал его, что средний возраст — это как выбить из-под себя табуретку. Вот уже несколько лет Джон чувствовал себя так, словно балансирует на краю, едва удерживаясь в вертикальном положении, цепляясь за мачту Plastic Ono, Йоко и Шона, в то время как Нью-Йорк бушует под ними неспокойным океаном. Он много думал о том, какого это будет — утонуть? Точнее, стоит ли? Стоит ли лезть в Гудзон, чтобы, наконец, покончить со всем этим? Что убьёт тебя быстрее: загрязнение или апатия? Джон не знал, хватит ли у него сил наложить на себя руки. Все авторы, покончившие с собой, как один твердили о том, что это наитяжелейший труд. А Джон не был уверен, что ему настолько не лень. Он купил хот-дог у уличного торговца и жевал его безо всякого удовольствия, сидя на скамейке в парке. Гул машин вздымался вокруг него глухой стеной. Беспрерывный шум, движение, разговоры — было в этом что-то мелодичное и одновременно утомляющее. Ему хотелось оказаться в постели. С косяком. Ему хотелось оказаться в постели с косяком и с Полом под боком. Если средний возраст — это выбить из-под себя табуретку, то, похоже, его собственная трусость уже давно затянула петлю на шее. Не прошло и пары недель после их последнего телефонного разговора, как Пол прислал ему открытку. Джон, Буду в Нью-Йорке по делам группы. Делай с этим, что хочешь. Позвони мне, если захочешь. Пол. На лицевой стороне — пасторальный пейзаж Шотландии: изумрудные холмы с белыми точками овец, ферма с дымящимися трубами вдалеке, серое небо, тяжёлое от дождя. — А ты не думал использовать волынки? — спросил однажды Джон, зажав телефон между ухом и плечом. Он пытался поменять струны на гитаре, но те то и дело лопались и били его по лицу. — В начале песни? — Пол звучал неуверенно и подозрительно, и вполне справедливо. Джон уже собирался сказать что-то вроде «Я шучу, Пол, Господи Иисусе, это уже совсем край», но Пол вдруг задумчиво хмыкнул: — А что… может, и сработает. Писать песни на расстоянии. Как же это было далеко от тех дней, когда они сидели рядом, прижимаясь друг к другу плечами, с грифами в разные стороны, словно раскрытые объятия, с головами, склоненными над блокнотом Пола, лежащим на ковре в Фортлине. Ещё один оригинал Леннона/Маккартни. У Пола красивый почерк. Джон провёл пальцем по открытке, поддавшись искушению ощутить след от нажатия ручки подушечками пальцев. В голове мелькали образы Пола, пишущего это, Джон почти мог ощутить вес его руки, тепло его кожи. Однажды Пол вошёл в дом Джона, непринуждённый и обаятельный. Он прислонился бедром к кухонной стойке и одарил Джона милой улыбкой: — Леннон/Маккартни? Ой-ой, сразу же подумал Джон. Он машинально закончил намазывать маслом бутерброд, стараясь не встречаться с этим пронзительным взглядом. — Ну да. Так лучше звучит, разве нет? — Да не особо, — мягко ответил Пол, словно пропел. — Маккартни/Леннон звучит точно так же. — Л идёт перед М. Ощутив внезапное раздражение, Джон откусил огромный кусок хлеба и принялся демонстративно жевать, глядя на Пола. Пол лишь поджал губы. Он делал так всегда, когда считал тебя редкостным придурком, но был слишком вежлив, чтобы сказать об этом вслух. — Идея Брайана, да? — Типа того, — солгал Джон. На самом деле, Джону было достаточно одного ничтожного намёка на это. Он сидел на испанском солнцепёке в панаме и тёмных очках, скрестив ноги в наименее мужественной манере. Бедняга Эппи. То же самое можно было бы выбить у него на могильной плите. Бедняга Эппи. Держался за пустоту. Если подумать, последняя фраза вполне подошла бы и для надгробия Джона.

***

Джон лениво наблюдал за детьми, которые возились на лужайке неподалёку. Густой августовский воздух дрожал в мареве — смесь выхлопных газов и палящего солнца. От тротуара поднимались волны жара. Джон разжал скрещённые ноги и ещё раз пожалел, что съел этот хот-дог. Он нащупал в кармане сигареты и прикурил одну из них, щёлкнув серебряной зажигалкой, подаренной Полом на какой-то день рождения. Сделав короткую затяжку, он опустил руку с сигаретой на скамейку, позволил пеплу осыпаться вниз. Облачко дыма повисло перед его лицом; в груди приятно жгло от никотина. Времена, когда все дымили, как паровозы, уже ушли. Но когда ты сидел на очередном идиотском интервью, а Пол облизывал свои пухлые розовые губы и выдавал очередную порцию какой-то заученной херни, а тебя разрывало от скуки и похоти — сигарета была терпимой альтернативой быстрому перепихону с ним. Позвони мне. Джон не позвонил. Почему? Резко поднявшись, Джон зашагал, куда глаза глядят. Город бурлил вокруг него. Он думал о Йоко и о том, что там за сделка, на которой она сейчас куёт железо; думал о Шоне и уложили ли его уже спать. Одна из их кошек недавно окотилась. Чёрт его знает, как так получилось, потому что Джон думал, что все их коты уже кастрированы. Йоко отнеслась к этому сдержанно, но раздражение всё же чувствовалось. — Кошка толстеет, — как бы между делом заметил Джон за завтраком, наблюдая, как породистая тварь вьётся у ножек кухонного стола. — Она не толстеет, — Йоко не отрывала взгляда от газеты. — Она беременна. Колкий ответ уже вертелся у него на языке. Ну, тебе-то виднее, но он просто сделал глоток горячего кофе. Спустя пару дней он небрежно бросил, что её нужно отвезти к ветеринару или типа того. Неясно почему, но он вдруг вспомнил рыжего лабрадора Пола и выводок её чёрных щенков, который появился на свет прямо на кафельной плитке его прачечной. Йоко лишь вскинула брови и заметила: — В ветеринаре не было бы необходимости, если бы ты вовремя её стерилизовал. Одно только воспоминание об этом разжигало в нём остатки злости. Чёртова кошка в итоге выпала из окна, не так ли? — Полагаю, в этом тоже есть моя вина, да? — сказал он тогда Йоко. — Я ухожу, — сказала Йоко, метнув в него холодным взглядом. — Снова в свою блядскую галерею?! — крикнул он ей в спину. Он чувствовал себя бесполезным, неумелым и одиноким. А вот Хавадтой не был ни одной из этих вещей. Джон швырнул сигарету прямо на асфальт, выдыхая дым через плечо. Скользя сквозь толпу, он вдруг поймал себя на мысли, что всё ещё думает об этих чёртовых котятах. Картонная коробка была наполнена крохотными копошащимися существами с огромными глазами и маленькими косточками, тонкими, как прутики. Они пищали и извивались, словно кобры, когда он водил над ними пальцами. Шон к удивлению Джона не проявил к ним никакого интереса. Джон даже усадил Шона и одного из котят к себе на колени, качая их и бормоча всякую чепуху: — Смотри, какие крохотные? Шон, хочешь его подержать? Шон с его странным длинным носом и пронзительными тёмными глазами взглянул на копошащегося котёнка с отстранённым презрением и сказал: — Нет. Была в этом своя жестокая карма. Ни один из его детей на самом деле ему не принадлежал. Джулиан с его идеальными манерами Пауэллов. Шон — во всём отражение своей матери. Эта мысль лежала на душе тяжёлым камнем. Может быть, вместе с горстями камней в карманах она всё-таки помогла бы ему пойти ко дну Гудзона. Джон был совсем не голоден, но поесть в такой день казалось чем-то естественным. Он прошёл ещё несколько кварталов. Архитектура постепенно менялась — за фасадами роскошных домов вроде Дакоты начиналась грязно-серая индустриальная часть Нью-Йорка. Небоскрёбы вздымались в бутылочно-синее небо. Жёлтые такси толпились у светофоров, водители лениво высовывали руки в трещины опущенных стёкол. Мимо Джона сновали потные уставшие люди с влажными губами и пустым взглядом; Джон запрокинул голову и посмотрел на самолёт, который медленно проплывал в разрывах между зданиями. Он знал, что сверху этот город был похож на лабиринт. Промозглый, чудесный лабиринт, который восхитил бы Кэрролла. Джон смутно припоминал, что где-то за углом была неплохая закусочная. Правда, представлял он её себе слишком расплывчато. Он не помнил, на каком именно она углу и как именно она выглядела, поэтому даже слегка удивился, когда всё-таки увидел её на другой стороне забитого машинами перекрёстка. Красные навесы свисали неподвижными парусами в застоявшемся воздухе. Вывеска в бело-зелёных тонах напоминала ему Милан. В итальянских закусочных, которые он помнил, всегда было тесно — семейные заведения, где неугомонные бабушки спорили с хозяйками-жёнами и их вздорными мужьями. Макароны, свисающие с потолка; запах свежего хлеба; оливки; Пол, загорелый и гладко выбритый, наклоняющийся к стойке в попытках сказать что-то на итальянском. Джон не мог отвезти глаз. Белая льняная рубашка была расстёгнута на сантиметр больше, чем положено, чтобы сохранять концентрацию; впадинка у основания горла Пола блестела от пота. — Por favor… Ой, блять, это же по-испански, да? — Ага, — без выражения подтвердил Джон, и Пол закатил глаза. — Ладно, маэстро Леннон, — ухмыльнулся он в ответ. Его солнечные очки запутались в волосах на макушке. — Покажи мне класс. Хитро улыбаясь, Джон вальяжно двинулся к прилавку. Он нагло опёрся локтем на витрину с пирожными и задумчиво рассмотрел аккуратные ряды крошечных десертов, а потом взглянул на продавщицу — старую женщину с каменным выражением лица. — Bonjour, mademoiselle, — сказал он. Пол расхохотался. Джон перешёл дорогу и вошёл в закусочную. Кондиционер ударил в лицо, как божье дыхание. Джон снял очки и зацепил их за воротник рубашки, поймал взгляд девушки за стойкой и улыбнулся: — Ужасная жара. — Сегодня будет сорок два, — сообщила она с лёгким акцентом, выразительно округлив глаза. — Я никуда не выхожу. Вы сумасшедший. — Даже не представляете, насколько, — усмехнулся Джон. Он подошёл к витрине, которая гудела от охлаждения. — Этот сэндвич не вегетарианский? Густой чёрный хвост девушки взметнулся, когда она покачала головой. — Нет-нет, не вегетарианский. Но у нас здесь есть… — Боже, нет, — к чёрту Йоко и её идиотскую диету. Он достал кошелёк из заднего кармана. — Я возьму этот большой, с салями. И что-нибудь холодное попить. Она взяла тарелку и приоткрыла шкафчик: — Чиннотто? — Звучит холодно. Он сунул ей пару смятых купюр. — Спасибо. Здесь можно присесть? — Во внутреннем дворике. Протянув ему номер столика, она кивнула на открытую дверь в конце помещения. Дверь терялась за свисающими кусками прошутто и декоративными виноградными лозами; тёплый порыв сквозняка всколыхнул пластиковые полоски на дверном косяке. — Спасибо. Джон двинулся вглубь кафе. Крошечний внутренний двор теснился с красными кирпичными стенами, пластиковыми стульями и столами под полосатым навесом. Белые облака медленно проплывали над городом, приглушённые голоса посетителей приятно вплелись в фон, когда Джон пробирался к отдалённому столику в тени. Солнце беспощадно палило, тепло камня под ногами усугубляло ситуацию; Джон ощутил каплю пота, скользящую между его лопаток и вниз к брюкам. Джон стянул пиджак и перекинул его через спинку стула; подмышки его розовой рубашки были тёмными от влажности. Девушка принесла ему огромный сэндвич и напиток. Слишком огромный сэндвич. Он не был голоден, но решил задержаться здесь подольше — укрыться в безмятежности итальянского дворика. Ему вдруг показалось, что он готовится к войне. Затаился перед наступлением врага. Йоко и её звёзды были в ударе. Чиннотто оказался чем-то типа колы. Джон пил его через бумажную трубочку. Тишина навалилась на его плечи неподвижным покоем, тихим, как полуденный воздух. Звуки города казались отдалённым фоновым шумом, словно Джон оказался под водой. Блуждание и чувство потерянности напоминали ему Париж. Впрочем, если быть предельно честным (а честность с собой раньше случалась нечасто, но с возрастом становилась привычкой — тридцать девять, Господи, только представьте), почти всё напоминало ему Париж. В голове всплыли последние строчки его собственной песни: Почему бы нам не уехать вдвоём… — Я? — Пол уставился на него, и его щёки вспыхнули. — Ты хочешь взять в Париж меня? Джон неловко пожал плечами: — Ну да. Почему нет. Ты же мой друг, с кем ещё мне ехать? Не хочу ехать ни с кем другим. А потом, испугавшись, что, возможно, он неверно истолковал все эти украдкой брошенные взгляды, прикушенные губы и двусмысленные намёки, поспешно добавил: — Просто идея, приятель. Не то, чтобы я предлагаю тебе сбежать со мной. Что-то промелькнуло в тёплых карих глазах Пола, и Джон внезапно подумал: А я не предлагаю? Хотел бы он тогда знать, что это был их последний по-настоящему свободный момент. В тот первый раз им было слишком холодно. Так холодно, что нос Пола покраснел, торча из-под шарфа одиноким верхним краем, и Пол выглядел угрюмым пингвином в огромном неуклюжем бушлате, который терпеть не мог. Джон без устали его за это подкалывал. Они делили убогую продавленную кровать в ужасном дешёвом отеле, спутанные в комок рук и ног. Они тихо смеялись; Джон ощущал дыхание Пола на своей коже. Пол был податливым — лежал под ним, тёплый и нежный, с мягкими, гостеприимными губами, встречающими его аккуратными поцелуями. Ладони Пола скользили по лопаткам Джона — осторожно, как будто пытались запомнить все его очертания, но в то же время настойчиво. Джон до сих пор помнил, как Пол ощущался во рту: тяжесть его члена на языке, чувствительность его тела, горечь предэякулята. Он пошутил о том, что Пол намок для него, как пташка. Пол тогда страшно покраснел, происходящее привело его в ужас. Воспоминание больно кольнуло Джона в грудь. Джон вспоминал о том, как извинялся, прижимая ладонь к его голой груди и рассыпаясь поцелуями по его щекам: — Я шучу, любовь моя, ну же, — тихо бормотал он в его кожу. — Иди ко мне, любимый, давай же. Пол вздрогнул и позволил утянуть себя назад на подушки. — Париж заразил нас, — сказал однажды Джон в яростном порыве во время очередной глупой ссоры. Наверное, речь шла об Apple, или о Йоко, или об идиотском звуке его собственного голоса, стрёмно звучащего на записи. Весь этот разговор, пропитанный напряжением, тянулся в воздухе студии. Пол смотрел не на магнитофон, а на стену чуть выше Джона, и выражение его лица было идеально непроницаемым. — Это так, Пол, — упрямо настаивал Джон. — Париж изменил нас. Но мы не сможем вернуться назад. — Нет, — поправил его Пол с убийственным спокойствием в голосе. — Индия изменила нас. Джон до сих пор ощущал удар от этих слов. Они снесли его болезненным щелчком по рёбрам, и что-то сломалось внутри него. Щёки Пола раскраснелись, и он выглядел не уставшим и бородатым, а ужасно молодым и несчастным. Джону хотелось кричать: Ты — всё, что у меня осталось! Неужели до тебя не доходит? Ты — единственный, кто остался со мной. Но в конце концов он тоже ушёл. Все уходят. Йоко тоже уйдёт. Джон выковырял оливки из сэндвича и отложил их в сторону. Наверное, ему стоило бы с ней поговорить. Сказать хоть что-то, возможно. Это следовало сделать в ближайшее время, пока сковывающий страх не лишил его голоса окончательно. Сначала она кастрировала его музу. Потом вырвала ему язык. Нет, услышал Джон шёпот собственного внутреннего голоса. Ты сделал это сам. Просто проще обвинить во всём этом женщину. Что он мог ей сказать? «Ты от меня уходишь?» Джон представил себе эту сцену: её студия, завешенная фотографиями, в углу — катушки с плёнкой и магнитофоны, работать с которыми его научил Пол одним холодным вечером в конце 66-го. Или: «Ты меня любишь?» Слишком расплывчато. Джон выпил ещё немного итальянской колы. Йоко была слишком умна для того, чтобы намеренно позволить себе не понять, о чём её спрашивают. Пол сделал бы вид, что не понял. Просто для того, чтобы позлить его, порисоваться или слегка пофлиртовать, как они всегда поступали друг с другом. «Сейчас?» — представился Джону его ответ. «Или позже?» Йоко просто ответила бы «да» или «нет». Именно так всё и началось. Джон взобрался по стремянке и увидел: «да». Он ожидал что-то вроде «Пошёл нахрен» или «Бог мёртв», а увидел «да». Маленькими, угловатыми заглавными буквами. «ДА». «Да» — сказала она ему в Гибралтаре. И «да», когда они впервые встретились с Клейном. «Да», когда Пол, глядя на него через весь офис, спросил, не скрывая боли в голосе: «Ты уходишь из группы?» Джон мог бы спросить у неё что-то из вечной классики несчастливых браков, или когда ты потерялся и пытаешься найти себя: «У тебя кто-то есть?» Джон представлял, как Йоко, которой был не нужен вообще никто, и уж точно не старый и глупый Джон Леннон, ответила бы: «да». И Джон ждал бы, когда весь его мир опрокинется на бок. И вдруг он подумал: А что случится, если мир не опрокинется? Если ось останется на месте? Край его бумажной трубочки размяк от напитка. Что будет, если конец света не настанет, и он переживёт уход Йоко? Что тогда? Пол молчал бы, если бы Джон всё-таки решился позвонить ему сейчас. Он ничего бы не говорил, чтобы дать Джону помариноваться в пучине собственного поражения, прежде чем прочистить горло и справиться о Шоне. Хотя, нет. Он заговорил бы о музыке. Пол всегда говорил о музыке; с ним всё всегда сводилось именно к ней. Знакомая волна зависти поднялась в душе Джона, растворяясь прямо в горле. Как же это по-детски нелепо и глупо со стороны Джона — полагать, что дела Пола до сих пор на высоте, что его чаша по-прежнему переполнена, особенно после последнего альбома Wings. Джон фыркнул в свой стакан. — Ты никогда не станешь великим, Пол, — как-то раз зло бросил он. — Потому что ты никогда не пишешь о себе. Он, она, они. Вон тот ублюдок в углу. Но никогда — ты. — Так я выражаю свои чувства, — отрезал Пол холодным как лёд голосом. — Извини, у меня нет такой кучи проблем, чтобы фотографироваться с членом наперевес. — Да уж, давно ты этим не занимался, — огрызнулся Джон. А Пол усмехнулся: — Не для тебя, ты имеешь в виду. Джон резко моргнул, возвращаясь в реальность. Рыжеватый свет закатного солнца окрашивал кирпичную стену позади кафе. Он и не заметил, как день перетёк в вечер, а жара спала до приятного, тёплого томления в воздухе. Остальные посетители уже ушли, на его тарелке так и осталась недоеденная половина огромного сэндвича. Джон осушил свой стакан. Он должен был позвонить, чтобы удостовериться, что с Шоном всё в порядке. На самом деле, с Шоном всегда всё было в порядке — удивительный ребёнок, невосприимчивый ко всем этим падениям, синякам и ссадинам, почти всегда в хорошем настроении. Но Джон всё равно чувствовал характерный зуд в пальцах — так было всегда, когда они были не вместе. Джон в шутку называл это «инстинктом возвращения в гнездо»; Йоко же называла это попыткой наверстать упущенное. Джон зашёл внутрь и попросил телефон. Няня взяла трубку после второго гудка. Убедившись, что Шон действительно не умер и находится в добром здравии, Джон повесил трубку и вышел на улицу. Он закурил последнюю сигарету, с удовольствием ощущая, как никотин проносится по венам волнами приятной послеполуденной неги. Обычно к вечеру он уходил поспать на часок-другой, но теперь, без часов, он понятия не имел, сколько именно было времени. Мир медленно тёк мимо него. Спешащие домой люди стучали каблуками по раскалённому за день асфальту. Гремел транспорт, горели светофоры, где-то вдалеке завыла сирена, звук которой отражался от стен небоскрёбов, пока не врезался прямо в уши Джона. Ему вдруг захотелось найти какой-нибудь бар. Или джаз-клуб. Это точно знак старости: джаз. Он позволил его себе лишь однажды, в Гамбурге, когда смог смягчиться настолько, что прослушал пару-тройку грустных саксофонов и их угрюмых обладателей. Пол любил джаз когда-то. Возможно, любит до сих пор. Это вполне вписывалось в образ добропорядочного семьянина Дж. П. Маккартни. Джон представил себе домашнего Пола: небритый, с растрёпанными волосами, воркует с малышкой Стеллой, пока возится на кухне. Скорее всего, он был бы в фартуке, придурок. На заднем плане сидела бы беременная Линда, поджав под себя отёкшие ноги, и лениво наблюдала бы за их суетой. Джон глубоко затянулся. Возвращаться в Дакоту было слишком тяжело. И дело было вовсе не в ходьбе — даже спустя годы он всё ещё был длинноногой цаплей, — а в перспективе встретиться с Йоко. Чёрт знает, вернулась ли она со своей бесконечной встречи. И впустит ли она его вообще. Джону уже приходилось стоять во дворе и орать во всё горло, пока с третьего этажа не появилась её тёмная голова. — Впусти меня, сумасшедшая сука! — взревел Джон. Но Йоко лишь ответила: — Попробуй ещё раз позже. Так что нет. Дакота была временно недоступна. Сегодня вечером обойдёмся без пьяных звонков от человека из ниоткуда. Может, стоит просто остаться здесь. Джону хотелось музыки. Ему хотелось много музыки, и погромче. Но больше всего ему хотелось перепихнуться. В последнее время Йоко его почти не касалась. Может быть, этот её дружок Сэм удовлетворял её потребности чаще, чем она сама хотела признавать. Раньше у Джона не возникало таких проблем с Йоко, но людям свойственно меняться. Полностью положившись на инстинкт, Джон направился в сторону Седьмой авеню. Толпа расступалась перед ним, обрывки разговоров долетали до его ушей. К тому времени, как он дошёл до Двенадцатой авеню, сигарета в его пальцах дотлела до фильтра; ужасно хотелось присесть и выпить ледяного виски. Он шёл, перекинув пиджак через плечо, пот струился между лопаток и собирался в подмышках. Волосы прилипали ко лбу под соломенной шляпой, так что он снял её и, не задумываясь, отдал бездомному на углу. — Оригинал Леннона, — сказал он ему. Постепенно в его костях поселилось странное ощущение невесомости. Он чувствовал себя покинутым, брошенным в открытом море, оставленным на произвол судьбы. Стоило ли прямо спросить у Йоко, изменяет ли она ему, или лучше было просто смиренно ждать неизбежного? Оба варианта парализовали его от страха. Первый предполагал, что она даже не швырнёт ему в лицо его же изменами; второй просто не имел срока годности. Они могли дожить и до восьмидесяти, прежде чем она решит уйти. Чёрт возьми, испуганно подумал он. Его охватила внезапная паника. Сорок лет спустя. В Нью-Йорке. С Йоко. Он месит тесто. Безнадёжный, толстый, не имеющий никакого отношения к музыке неудачник. Джон остановился на пересечении Седьмой и Четырнадцатой улиц. Клуб напротив начал заполняться с наступлением вечера: мужчины неспешно поднимались по ступеням и приветствовали друг друга, посмеиваясь в дверях. Пока он наблюдал, зажглась вывеска у входа. Солнце поспешно опускалось к горизонту, хотя всё ещё пыталось задержаться в густом синем небе. Из метро струился пар, взметаясь наверх и растворяясь в горячем сухом воздухе. Джон провёл рукой по своим редеющим рыжеватым волосам. Они топорщились вокруг ушей, слегка влажные от пота. Он так и не снял тёмные очки — не то, чтобы его особо заботило, заметит ли его кто-то у входа в гей-клуб, но привлекать к себе лишнее внимание всё равно не хотелось. Неоновая вывеска поочерёдно высвечивала буквы: Barbary Coast. Было в этом что-то неуместное и почти анахроничное — подниматься по каменным ступеням здания, которое раньше было банком, но теперь приютило под крылышком мерцающий разноцветными огнями мир Донны Саммер. И всё же Джон не смог не заметить, насколько остроумно это было. — Как оно? — на автомате бросил Джон охраннику. В ответ тот присвистнул и с усмешкой протянул: — Ну здравствуй, папочка. Внутри было благословенно прохладно. Это был просторный зал с высоким потолком и длинной, отделанной тиком барной стойкой, над которой тяжело свисали светильники. Обстановка казалась изысканной. Клиентура ей полностью соответствовала: мужчины постарше собирались за деревянными столами, потягивая виски и обсуждая дела; парни помоложе лениво топтались у диджейского пульта, установленного прямо за старым банковским окошком кассира. В воздухе плавно смешивались низкие голоса и неторопливый ритм соула. Джон заказал чистый виски и, не снимая очков, принялся медленно изучать зал. Оперевшись локтем на барную стойку, он поднёс бокал к губам, и лёд тихо звякнул о стекло. Честно говоря, он ожидал чего-то другого — разнузданных танцев или хотя бы парней в коже. Но приглушённая, непринуждённая атмосфера успокаивала, отвечая тому настрою, который тлел в нём весь этот день. Его тело насмехалось над ним, он ощутил ноющую боль в коленях — ещё одно напоминание о его возрасте. Забрав свой стакан, Джон направился к кабинке, откуда было удобно наблюдать за танцполом. Он лениво наблюдал за происходящим, потягивая выпивку. Виски скользнул по горлу, разливаясь, как мёд. Он махнул бармену, чтобы заказать ещё один стакан. Тот принёс напиток на маленькой коктейльной салфетке, и Джон достал ручку, чтобы записать свои первые впечатления. Во всём этом он винил Эппи. Проклятый Брайан, пробудивший его любопытство ещё в Испании. Он даже не догадывался, что Джон на самом деле не играл, притворяясь, будто ему нравятся мужчины. Но в этом определённо была свобода — спустить на нос очки и наблюдать за проходящими мимо парнями, небрежно потягивая выпивку. Фыркать: «А этот тебе как?» И чувствовать, как что-то странное и сладкое оживает внутри тебя. Он был мерзавцем, теперь Джон это понимал. Лежал на солнце, нарочно забыв нанести солнцезащитный крем. Вальяжно выходил из воды. Сидел, заложив ногу на ногу, ощущая на себе беспомощный взгляд Брайана. В этом была сила. Не удивительно, что женщины часто делали вид, словно не замечают, как ты на них пялишься. Когда он рассказал об этом Йоко, она отреагировала совершенно спокойно. — Я играл, — пытался объяснить Джон. — Всё это было игрой, фальшивкой. И я был фальшивкой. — В каком смысле? — заинтересованно спросила она, скрестив ноги на их ковре и передавая ему косяк. — Всё было напоказ, — ответил он. — Всё до единого момента. Всё время, пока я был там, я думал: «Это ведь я. Это то, что я чувствую в данный момент.» Но на самом деле я был совсем не там. Я был подделкой, ставившей спектакль для парня, которому, как я знал, всё это нравилось. — Ты диссоциировал, — сказала Йоко, затягиваясь. В их гостиной стоял плотный запах травки. — Думаю, это нормально. — В том, чтобы притворяться, будто тебя нет, нет ничего нормального. — Ты боялся, — Йоко смогла сказать это только потому, что они оба были под кайфом. — Боялся того, что это может значить. Что тебе может нравиться быть женственным для Брайана. Какими же молодыми они с Йоко были. Мы все бисексуальны, решили они тогда. Просто мир прогнил. Годы спустя Йоко сама предложила ему завести мужчину для компании. В итоге они остановились на Мэй. Джон уже даже не помнил, почему. Джон допил свой второй виски. И пока заказывал ещё один, к его кабинке подошёл парень с короткой стрижкой. — Ты кого-то ждёшь? — спросил он таким тоном, будто ждал дозволения. Словно Джон был его ёбаным отцом. — Да, — ответил он. А потом почувствовал, как алкоголь прокатился горячей волной по венам. — Прости, приятель. Парень лишь улыбнулся: — Так я и думал. Наслаждайся вечером. Очень вежливо. Словно сосед, перекидывающийся с ним любезностями через изгородь с гортензиями. Прошло довольно много времени с тех пор, как Джон по-настоящему о чём-то переживал. Когда парился из-за чего-то слишком сильно. Наверное, все эти годы на таблетках притупили его реакции, заставляя ощущать себя отстранённым от всего. Конечно, так могло казаться под влиянием виски. Стоило ли ему переживать сейчас? Он огляделся по сторонам в баре. Ранний вечер перетекал в поздний, и мужчин становилось всё больше. Кажется, в какой-то момент диджей включил музыку немного громче, чтобы заставить людей танцевать. Разговоры вокруг текли медленно и плавно. Кругом сновали крупные кривозубые ребята и привлекательные юноши с приподнятыми носами. Джон заметил даже несколько мужчин с сединой. На днях он нашёл у себя седую прядь. И чуть не откинулся от инфаркта прямо в туалете. Йоко, впрочем, не разделила его переживаний. — Тебе что, совсем наплевать, что я самый уродливый человек на Земле? Йоко даже не нужно было говорить вслух, чтобы он не драматизировал. Она просто приподняла одну бровь и спросила: — Вы с Шоном сегодня куда-то идёте? Джон медленно отпил виски. Играла песня Bee Gees, та самая, из фильма с этим придурком Траволтой. Бёдра мужчин раскачивались, длинные ноги вышагивали в такт мотиву. Свет потускнел и устремился к низу барной стойки, отбрасывая длинные, драматичные тени на потолок. Это создавало ощущение, будто все они сидят в пещере. Джон сразу же вспомнил об их, ливерпульской Пещере. Он уже собирался попросить сигарету и, возможно, заказать ещё виски, когда бар пополнился ещё одной группой новых людей. Эти были немного шумнее — звучал смех, громкие удивлённые выкрики и сплетни, похлопывания по плечам, так что атмосфера мгновенно изменилась. Музыка отзывалась прямо в костях Джона. Басы тянули его вены. Ему захотелось отлить. Джон выбрался из кабинки и отправился на поиски туалета. Войдя в тесную комнату, он обнаружил двух высоких чёрных парней, нюхающих кокс на краю белой раковины. — Ну и ночка, да, ребята? — спросил Джон позже, моя руки. — Дорогой, у нас всегда такие ночки, — сказал один из них, запрокидывая голову после того, как снюхал очередную дорожку. Он устремил взгляд в потолок, часто моргая. Джон поймал его взгляд и заметил его огромные зрачки. Рот парня растянулся в вальяжной улыбке: — Не хочешь присоединиться? Мы не жадные. — Нет, приятель, хватит с меня этого дерьма. Отражение Джона в зеркале было печальным напоминанием того, как он не вписывается в этот мир. Он провёл рукой по волосам, которые торчали, как гнездо, и поправил воротник своей розовой рубашки, который оголял острые ключицы. Живот был плоским, а бёдра, перетянутые ремнём — узкими. Парни тихо посмеялись о чём-то своём. Один из них прислонился к раковине рядом с Джоном и начал рассматривать его профиль. — На кой тебе очки? — Может, я знаменит, — ответил Джон. — Ага, — фыркнул тот. — А я — Патрик Суэйзи. Погнали, Рико. Они шумно вышли из туалета, и в открытую дверь ворвались волны музыки и смеха. Может, пойти домой? Джон уже даже не был уверен, что по-прежнему хочет потрахаться. Оставшись наедине с собой в комнате с красной плиткой, Джон поспешил удобнее утрамбовать свой член. В конце концов, он всегда мог отправиться в один из борделей в нескольких кварталах отсюда. В последнее время они разрослись по городу, словно грибы после дождя. Некоторые из особенно эксцентричных друзей и коллег Йоко не переставали ими восторгаться. О, чудеса свободного секса! Спасибо Стоунволлу. Знакомый прилив горечи взметнулся на его языке. Джон осмотрел себя напоследок и вернулся обратно в зал. Музыка глуховато билась в ушах. Я рада, что ты дома, пела Анита Вард, ты правда скучал по мне? Какие-то ублюдки заняли его место. Джон задержался у края танцпола, разрываясь между желанием убраться отсюда и побороться за свою кабинку. Но вместо этого он пошёл к бару. Тела сгрудились в тесной, плотной атмосфере, мужчины прижимались друг к другу и флиртовали; многие из них перетягивались через барную стойку в попытках подозвать бармена. Джон протискивался сквозь толпу. Позвони мне. Позвони мне. Позвони мне. — Виски, не разбавленный, — громко сказал Джон. Бармен сделал вид, что не слышит. Джон перегнулся через стойку: — Виски, не разбавленный! Он опустил голову. Кто-то случайно толкнул его в бок, и он резко отшатнулся. Ему показалось, словно кто-то сказал: «Эй, погоди, это что…» Джон передал бармену смятую купюру и забрал свой стакан. Первый глоток прошёл легко, а второй вообще скользнул по горлу, точно вода. — Полегче, ковбой. Джон слегка повернул голову, не оборачиваясь целиком. Мужчина рядом стоял вплотную, его голос звучал достаточно низко, чтобы распознать в этом смех и флирт. Его американский акцент растягивался на каждой гласной букве. Переведя вес с ноги на ногу, Джон посмотрел в свой стакан: — Можешь присоединиться. Устроим настоящую вечеринку. В ответ мужчина рассмеялся — звонко и свободно. Этот смех показался Джону странно знакомым. — Может, так и сделаю. Давай я угощу тебя выпивкой, что скажешь? Джон прикусил нижнюю губу. Он должен пойти домой. Должен позвонить и узнать, как там Шон. Но что-то здесь не давало ему покоя. Внутренний голос, слишком похожий на тот, что он изображал в свои годы Тедди-боя, соблазнительно промурлыкал: Да кого, блять, это волнует? — Да. Джон залпом осушил свой стакан. Если он собирался подцепить кого-то в странном гей-баре, стоило хотя бы перейти с одиночных посиделок на что-то посерьёзнее. Облизнувшись, он поставил свой стакан на стойку. По залу прокатилась волна знакомых аккордов. Пьянящая, энергичная мелодия заполнила пространство. Сердце Джона вдруг начало стучать громче, и он развернулся. Пара карих глаз расширилась, уставившись на него. Джон застыл. Дорогая, ты такая же, как все. Чёртов Элтон с его диско. Неужели ты не понимаешь, что тебе нужна любовь? Волосы Пола падали ему на лоб, обрамляя уши тёмными завитками. Его лицо немного округлилось. Брови приподнялись в удивлении, длинные ресницы взметнулись, когда он заморгал, явно пытаясь потянуть время. В свободной белой рубашке и джинсах Пол выглядел, как половина парней в этом баре: доступный, привлекательный, подтянутый. Где-то в груди Джона медленно развернулась забытая волна желания. Пол резко сомкнул губы. Он бросил быстрый взгляд на стакан Джона и прочистил горло. — Я… — Не продолжай, — резко перебил Джон. Какой же он, чёрт возьми, идиот, что вообще сюда пришёл. Стоило догадаться, что эти Wings over Хуй-знает-что рано или поздно приземлятся в Нью-Йорке. Их Apple всё ещё оставалась в Лондоне, но Полу, конечно, было мало. Ему всегда хотелось откусить и от Джона. — Я просто хотел сказать, что рад тебя видеть. В глазах Пола промелькнуло раздражение. Бармен наклонился к нему: — Что будете, приятель? Но Пол лишь резко отмахнулся от него. Он опёрся локтем на стойку, а вторую руку положил на бедро. То, как он смотрел на Джона, заставило его внутренности неприятно зашевелиться. Где же была чёртова Йоко, когда ты в ней так нуждался? — Не могу сказать того же, — усмехнулся Джон, а потом, растягивая слова, добавил: — Джей Пи Маккартни. В гей-баре. Без жены. — Заткнись, Джон. Пол быстро огляделся. Музыка звучала слишком громко, и Джону приходилось следить за губами Пола, чтобы разобрать, что он несёт. — А где твоя жена? — Отбрось этот чёртов нелепый акцент, — скривился Джон. — Звучишь так, словно продаёшь крендели на улице за углом. — Ну, в чужой монастырь… — пошутил Пол, слегка улыбнувшись. В следующую секунду его лицо вновь приняло закрытое выражение. — А так? — спросил он, на этот раз намеренно утрируя ливерпульский выговор. — Джим вздёрнул бы тебя за пять минут. — Вообще-то я женат на американке, — напомнил Пол. Джон почувствовал раздражение и вдруг остро захотел ещё виски. — Ну что, она уже родила этого мелкого? Пол посмотрел на него с подозрением: — Да. Откуда ты знаешь? Проглотив неожиданный ком в горле, Джон ответил: — Я не совсем отшельник, знаешь ли. — Да неужели? — усмехнулся Пол. Бармен снова приблизился к ним. Пол задумчиво посмотрел на него несколько секунд, но потом лишь покачал головой. Джон закатил глаза и резко бросил: — Чёрт, да выпей ты уже, Пол. Один стакан тебя не убьёт. — Я пришёл сюда не ради выпивки. Подтекст в его словах заставил сердце Джона кувыркнуться. Их взгляды встретились. Пол глубоко вдохнул, отвёл глаза и принялся всматриваться в толпу. — Ты пришёл, чтобы снять кого-нибудь? — Такой был план, — сухо ответил Пол. Он снова посмотрел на Джона, затем сместил вес на другую ногу. Мысли в голове Джона формировались очень медленно. — Ты пришёл сюда за дешёвым сексом? — он выдержал короткую паузу и добавил: — С мужчиной? Пол резко дёрнулся и пробормотал, не скрывая раздражения в голосе: — Да, ладно! Он кинул быстрый взгляд по сторонам, словно боялся, что кто-то может их подслушать. — Это вообще-то не первый раз. Знаешь, у меня есть… жизнь. Помимо музыки и прочего. — Гей-жизнь, — бесстрастно констатировал Джон. Пол нервно оглянулся. — Можешь не орать на весь зал? — Мы в гей-баре, Пол. Думаю, они знакомы с концепцией. Парень, проходящий мимо них, лениво бросил: — Ещё бы. Пол тут же лучезарно улыбнулся и кокетливо ответил: — Точно. Когда он вновь взглянул на Джона и заметил его пристальный взгляд, его осанка изменилась — будто он сразу же приготовился защищаться. — Что? Джон обречённо усмехнулся: — Некоторые вещи не меняются. Просто подумав о том, как Пол флиртует, Джон ощутил странный озноб. Даже в пятнадцать лет он был сущим бедствием, кошмаром наяву. Огромные глаза, невинные улыбки и эти его: — О, миссис Смит, можно мне войти? А Мими, благослови её Господь, смотрела на него у калитки, положив одну руку на забор, а другую — на руль велосипеда, и неизменно отвечала: — Нет, тебе нельзя. — В любом случае, ты так и не ответил на мой вопрос. Пол нахмурился, не понимая, о чём идёт речь. Джон протянул руку и поправил его воротник. — Маккартни в гей-баре. Брови Пола приподнялись. Он придвинулся ближе, переместив руку с бедра в свой карман. — Я не собираюсь обсуждать это здесь, — твёрдо сказал он. Джон отстранился. — Да, точно. Я и забыл. Пол никогда не говорит правду, если ему это не выгодно. Ещё несколько лет назад — да что там, даже несколько месяцев назад, — Пол посмотрел бы на него уничтожающе. Теперь же в его взгляде читалось лишь равнодушие и лёгкая раздражительность. Они замолчали. Элтон продолжал наращивать напряжение, готовясь к торжественному духовому финалу. Его диско-музыка была настоящим дерьмом. Джон постукивал пальцами по бокалу, искоса поглядывая на Пола. Тот снова смотрел на толпу. Джона не удивляло, что к нему постоянно подходили, но каждый раз Пол лишь едва заметно качал головой и улыбался. Было странно, что его никто не узнавал. Возможно, дело было в самой публике, а может, Wings наконец-то спускались с небес на землю. Неопределённость раздражала. Джон снова посмотрел на Пола — и вздрогнул, увидев, что тот уже смотрит на него. В его взгляде что-то промелькнуло. Губы Пола слегка приоткрылись, а затем он склонил голову набок и спросил: — Мы знакомы? Джон уставился на него. Вот оно, отстранённо подумал Джон. Он окончательно рехнулся. Наверное, дело было в волынках. Прищурившись за солнцезащитными очками, он спросил: — Что? — Нет, я не думаю, что мы знакомы. Пол откинулся назад и медленно оглядел его с ног до головы: ботинки, светлые брюки, льняную рубашку. Потом снова встретился с ним взглядом и медленно усмехнулся: — Я бы точно запомнил. — Прекрати, Пол, — устало отозвался Джон, оглядываясь в поисках бармена. Тот стоял у другого конца стойки и мешал какой-то фруктовый коктейль. Пол не сводил с Джона глаз. — Перестань, — повторил Джон. — Прости, приятель, я просто подумал, что тебе не помешает выпить, — длинные пальцы коснулись предплечья Джона. — Давай я угощу тебя? Прикосновение заставило Джона вздрогнуть. Он сглотнул и опустил взгляд. Серебряный браслет на запястье Пола сверкнул в свете софитов. Мгновение Джон просто тупо смотрел на него, а потом до него дошло. Их глаза встретились, и Джона захлестнуло тёплой волной нежности. Ты сентиментальный дурак, подумал он о Поле. — Да, — сказал он наконец. — Ладно. Пол улыбнулся. Его взгляд задержался на Джоне, прежде чем он повернулся к бармену. Когда он поднял руку, Джон невольно заметил, насколько тонкое у него запястье. Ему вдруг захотелось провести по нему большим пальцем, чтобы почувствовать, как бьётся пульс у него под кожей. — А я всё гадал, когда же вы двое закажете, — пошутил бармен, наклоняясь через стойку. Джон посмотрел на свои руки и почему-то вспомнил Пола в Греции: загорелого от средиземноморского солнца, с каплями морской воды, стекающими по плоскому животу, сильного и напряжённого. В паху неудобно заныло, когда Джон вспомнил, как прижимал Пола к кровати на нижней палубе их общей яхты; как отсасывал ему, пока все остальные веселились наверху, загорая и потягивая коктейли. Как Пол запрокидывал голову с приоткрытым ртом, как выгибался на кровати, как его кожа блестела от пота, пока Джон прижимался носом к его тёмным волосам. Пол всегда пах перцем, табаком и чем-то сладким, едва уловимым, что почему-то напоминало ему воск для гитары. — Пришлось его уговаривать, — пошутил Пол. Бармен взглянул на Джона с ухмылкой: — Любишь строить из себя недотрогу, да? — Не больше, чем он, — парировал Джон. Только сказав это, он сразу же понял, насколько многозначительно звучали его слова. Пол удивлённо посмотрел на него. — Эм… Два виски с колой, я думаю, — сказал он наконец. Так они пили ещё в 63-м. Только они четверо в гостиничном номере: смех, возня, Джон, разливающий двухсотфунтовый виски на ковёр, и Пол с фальшивой жалобой в голосе: — Ой, какая досада! Бармен поставил перед ними два стакана. Пол заплатил и протянул Джону его напиток. Лёд глухо звякнул о стекло. Пол наклонил голову и улыбнулся: — Не желаешь присесть? Они пробрались сквозь толпу к свободной кабинке. Пол сел на противоположный диван, держа между ними безопасную дистанцию. Чёрт, он действительно хотел поиграть. Джон наблюдал за ним с любопытством. Синеватый свет играл на гладком лице Пола. В уголках его глаз залегли морщинки, но в целом он всё ещё был одним из самых красивых людей, которых Джон когда-либо видел. Чертовски, блять, красивым. Его рубашка слегка разошлась у горла; Джон заметил длинную тонкую ключицу. И возненавидел себя за то, как сильно ему хотелось к ней прикоснуться. Пол медленно встретился с ним взглядом. В его глазах промелькнул озорной блеск. — Полагаю, нам стоит представиться. — Полагаю, да, — отозвался Джон. Он поправил тёмные очки, подталкивая их по переносице, и скрестил руки на столе. Кожаное сиденье дивана нагревало заднюю часть его бёдер. В воздухе, пропитанном влажностью и музыкой, пахло потом и алкоголем. Джон облизнул нижнюю губу, чтобы потянуть время. Его взгляд изучал лицо Пола. — Моё имя, — сказал он, — Пол Маккартни. Пол застыл. Его губы слегка сжались. Джон практически слышал, как в его голове начинают крутиться шестерёнки. Ты не так играешь! — пожаловался бы Пол, если бы они были помоложе. В его голосе точно звучала бы лёгкая обида. Да ладно, Джон, ну не будь таким! — Что ж, — Пол поднёс стакан ко рту и сделал паузу. — Рад познакомиться, Пол. И сделал глоток. Кровь в жилах Джона вскипела. — Взаимно, — протянул он, опираясь на свои руки и скользя взглядом по выразительному профилю Пола. — А кто же ты, добрый незнакомец? Пол моргнул. — О, я Джон, — ответил он сладким голосом. — Джон Леннон. — Забавное имя. — М-м, мне самому так всегда казалось. Довольно буржуазное для «выходца рабочего класса», — Пол ухмыльнулся. — Как говорится. Джон сжал челюсти. Пол сделал ещё глоток, пряча улыбку в стакане. Кола в нём казалась чёрной в приглушённом свете бара. — И чем же ты зарабатываешь на жизнь, мистер Леннон? Всё ещё правишь Вселенной? — Однажды правил, — ответил Пол. — Но отказался от этого ради выпечки. Это куда полезнее для духовного просветления. — Чудеса дрожжей для души, — скептически пробормотал Джон. Пол коротко хмыкнул. Джон сузил глаза. В эту игру могли играть двое. — Ну, — протянул он, — а я — признанный критиками музыкант. Настоящий самовлюблённый придурок, но все почему-то думают, что я вылез прямиком из задницы Господа нашего Иисуса Христа. Я не особо стараюсь их разубедить. В этом нет смысла, особенно потому, что в глубине души я и сам в это верю. — Зато ты признан критиками, — отметил Пол. — Только благодаря своему лучшему другу, — добавил Джон. — Без него я был бы чёртовым ничтожеством. Пол напрягся. — Это неправда, — сказал он ровным, контролируемым голосом. — Ты чертовски талантлив. — Да. Был, — бросил Джон ему в ответ. — Пока не выбросил всё это к чёртовой матери. Джон поймал себя на мысли, что сжимает стакан так сильно, что его костяшки побелели. Он заставил себя ослабить хватку, после чего сделал глоток, проводя по стакану большим пальцем. Кола была приторно сладкой. Что я здесь делаю? Он хотел домой. Он хотел забрать Пола с собой. Джону всё это осточертело. — Мне это осточертело, — мрачно выдохнул он, не смотря на Пола. — К чёрту эту твою игру, Пол. Я ухожу. Рука Пола мгновенно взметнулась и вцепилась в рубашку Джона на плече. Джон скосил взгляд на его пальцы, а потом на его лицо. Пол виновато кусал губу, нахмурившись. — Извини. Его пальцы медленно разжались. Взгляд Пола упал с глаз на губы Джона, в его чертах отразилась какая-то сложная, неразгаданная эмоция. Прошла долгая секунда. Пол выдавил короткий смешок, в котором не было ни капли веселья. Его брови приподнялись, когда он покачал головой. — Ты прав, — пробормотал он себе под нос. — Это была чертовски глупая идея. Иди. Джон замешкался. — Ты остаёшься? Вместо ответа Пол запрокинул голову и осушил свой стакан до дна. Морщась, он аккуратно поставил его на стол. — Полагаю, да, — небрежно отозвался он. Затем передумал. — Нет. Не знаю. Возможно, мне лучше просто уйти. Двадцать один год этого дерьма. Двадцать один год, а Джон был таким же влюблённым, как в тот самый день, когда увидел его на судьбоносном фестивале. Пол в милой клетчатой рубашке. Пол, робко указывающий на то, что Джон хреново играет на гитаре. Пол, позволяющий Джону наклоняться ближе, чем допускали приличия, его сбивчивое дыхание, когда грудь Джона прижималась к его спине, пока он играл на пианино. Парень, ты погубишь меня. — Когда ты понял? — спросил однажды Пол. Его голос прорезал тишину их гостиничного номера, пока они лежали в одной постели. Мигание фар от проезжающих мимо машин было единственным источником освещения. Пол заложил руки за голову, уставившись в потолок. — Понял что? — спросил Джон, хотя прекрасно знал, что тот хотел услышать. У Пола были сильные руки. Джону хотелось прикоснуться к густым волосам в его подмышках. Хотелось провести ладонью по подрагивающему плоскому животу, спускаясь вниз, к тёмной полоске волос, сгущающихся у паха. Он до сих пор помнил, как от желания дрожали пальцы. — Когда ты понял, что это не просто… — Пол провёл языком по нижней губе. Просто дрочить друг другу? Просто играть музыку? Просто любить тебя? — Не знаю, — беспечно ответил Джон. — В прошлом году. Сегодня. Вчера. Это важно? Пол заёрзал в кровати, не отрывая взгляда от потолка. — Нет, — его голос вдруг стал отстранённым. — Наверное, не важно. Двадцать один год, и в тридцать девять лет сердце Джона всё так же разрывалось от нежности и желания, всё так же тосковало по нему, как тогда, когда ему было только шестнадцать. — Фред Корнишон, — выпалил Джон. Пол нахмурился. Джон протянул ему руку. — Фред Корнишон. Точнее, преподобный Корнишон, но сегодня у меня выходной. Они смотрели друг на друга. Пол опустил взгляд на протянутую ладонь, и в уголках его губ промелькнула ухмылка. Он медленно встретился с Джоном взглядом и пожал ему руку. — Перси Триллингтон, — представился он. — Исповедуете, отец? — Временами. Рука Пола была немного влажной. Джону представилось, как он проводит языком по солоноватой коже его живота, и он сжал свою ладонь в кулак. Они снова расселись по местам; колено Пола скользнуло по колену Джона под столом. — Хотите покаяться, мистер Триллингтон? — Зовите меня Перси, — мягко попросил он. — М-м. Возможно. Жизнь заставляет тебя задумываться о многих вещах, когда становишься старше. — Всем нам открыт путь ко Всевышнему, — торжественно провозгласил Джон. Пол прыснул от смеха, и Джон ухмыльнулся ему в ответ. Они смущённо переглянулись. Джон почувствовал, как у него участилось сердцебиение. — И чем же ты занимаешься, Перси? — Я руководитель группы. Джаз-группы, если быть точнее. — Стареешь, да? Пол засмеялся, запрокинув голову. — Точно подмечено. Вот когда мне понравятся кантри и вестерн, тогда всё — можно считать, что Смерть стучится в мою дверь. — В дверь хосписа, — добавил Джон, и Пол, хмыкнув, уткнулся в стакан. — Лежу на кровати, обложенный подушками. На столике рядом — букет подсолнухов. — Бабы всё ревут и ревут, — Джон неодобрительно цокнул языком. — Я сказал им, что операция заберёт только одно яйцо, но их это не устроило. — Ну, они ведь подписывались на два. — Ага. Я бы тоже взбесился, если бы кто-то нарушил такую договорённость. — Да ну? — в голосе Пола появился заигрывающий оттенок. Он наклонился, скрестив руки на столе, и с любопытством взглянул на Джона. — Ты, значит, любитель двух яиц? — Всегда надеюсь на три, — с сожалением ответил Джон. — Но это, конечно, несбыточная мечта. Пол ухмыльнулся: — В каком-то смысле. В груди Джона разлилось тепло желания. Он шумно вдохнул и возмущённо всплеснул руками: — Мистер Триллингтон! Да как вы смеете! — Скоро сам увидишь, любимый, — весело поддел Пол, прищурившись. — Не переживай. Возбуждение пронеслось по венам Джона. Он заставил себя сделать глоток тёплого напитка — лёд в стакане почти растаял. Их взгляды снова встретились. Пол еле заметно вдохнул. — Сейчас или позже? — Обычно я бы сказал «оба варианта», — невозмутимо ответил Пол. — Но сегодня я не в том настроении. — Выпей ещё, — предложил Джон. Пол поднёс палец к подбородку, разыгрывая задумчивость. — Не вижу причин отказываться. Джон понял намёк и отправился за новой порцией выпивки. Когда он вернулся, Пол курил и беседовал с каким-то парнем, привалившимся к их столику. Джон не изменился в лице, но его тёмные очки скрыли колючий взгляд, которым он смерил незнакомца. Парень его заметил, но только мельком — всё его внимание было по-прежнему приковано к Полу. — Серьёзно, ты мне кого-то напоминаешь, — настаивал парень, сверкнув белозубой улыбкой, подтянутый в своих узких джинсах. Пол принял стакан, который Джон поставил перед ним, и тихо поблагодарил: — Спасибо, милый. Он стряхнул пепел с сигареты и лениво переместил взгляд на парня. — Может, я знаменит. — Или, возможно, ты не умеешь клеиться, — вставил Джон. — Остынь, дед, — фыркнул парень, оценивающе оглядев Джона с головы до ног. Он вернул взгляд на Пола и надул губы. — Нет, правда. Я тебя знаю, я уверен. Ты — кинозвезда? — Давай так, — Пол затянулся, а потом вежливо выдохнул дым через плечо. — Как вспомнишь — приходи, расскажешь. Джон наклонился вперёд и приподнял солнцезащитные очки ровно настолько, чтобы встретиться взглядом с этим самоуверенным типом. Затем сладко улыбнулся: — Он имел в виду «пошёл нахер, сынок». — Грубовато, Джон, — заметил Пол, провожая обиженного парня взглядом. — Он знал, что ты здесь не один, — возразил Джон. Лёд в его стакане раздражающе звякнул, когда он сделал глоток. — Он не должен был даже пытаться. Явился сюда, будто он… — В клубе? — Пол приподнял бровь. — Это нагло, — завершил Джон, хотя поймал себя на мысли, что ухмыляется. Их ноги соприкасались под столом. Спустя короткую дружескую паузу, во время которой кожа Джона начала медленно разогреваться от близости Пола, он подтолкнул его локтем. — Это часто происходит? — Что именно? Попытки снять меня? Джон неопределённо пожал плечами. Пол поднёс сигарету ко рту и коротко затянулся. Его губы издали тихий влажный звук, когда он выдыхал. — Нет, не особо. Уже нет, — он поймал взгляд Джона и мягко улыбнулся. — Старею. — Ты? Стареешь? Да ты совсем ещё цыплёнок. Дай сигарету. Джон наблюдал за тем, как Пол достаёт пачку из кармана. Подумав секунду, он добавил: — У тебя хотя бы нет седых волос. Пол подавился дымом. — Шутить изволишь? — он протянул Джону сигареты и зажигалку, тараща глаза. — Линда говорит, что мне пора краситься. — Сообразительная леди, — усмехнулся Джон. — Заткнись, — усмехнулся Пол. Он опёрся локтем на стол, подняв руку с сигаретой к виску. Пока Джон жадно затягивался, Пол рассеянно прикусил нижнюю губу. — Это всё из-за гастролей, — проговорил он. — Во всяком случае, она считает так. Говорит, что я слишком выкладываюсь. Его взгляд скользнул в сторону, к тонким струйкам дыма, таящим под потолком. Синие огни играли на колоннах, мерцали на гладком лице Пола. Его голос был намеренно небрежным, когда он снова заговорил: — Мы думаем, что пора закругляться со всем этим. Джон пристально посмотрел на него. — Мы. Пол выдержал его взгляд, но лишь на мгновение. Потом снова посмотрел на сигарету, сбросил пепел в пепельницу и медленно поднёс её ко рту. — Она, — сдался он. Ничего себе. Линда, которая всегда была для него опорой, вдруг устала. Джон не мог представить мир, в котором Пол бросил бы музыку в пользу чего угодно другого. Мне ли не знать, подумал он с горечью. Острое любопытство боролось с ощущением того, что в этом разговоре было что-то не так. Что-то зыбкое, скрывающееся у самой поверхности, как тогда, в Ки-Уэсте. Джон не дал этой мысли развиться. — Ты не шутил насчёт исповеди, — сказал он, перехватывая взгляд Пола, холодный и мерцающий в полумраке. Когда-то Джон полагал, что может читать Пола, как открытую книгу. Но это было до того, как он понял, что всё это время видел лишь своё собственное отражение. Пол опустил голову и усмехнулся: — Похоже, что нет. Он тихо выдохнул смешок, сминая фильтр сигареты в пальцах. И после короткой паузы добавил: — Не знаю, зачем я тебе это сказал. Джон поёрзал на месте. — Всё в порядке, приятель. — Нет, я серьёзно, — Пол снова прикусил губу, пухлую и мягкую. Джону захотелось снять тёмные очки. — Я имею в виду… Мы ведь не говорили так уже… — Месяцы, — подсказал Джон. Он прочистил горло и затянулся, не глядя на Пола. — Месяцы, — выдохнул Пол. На его устах это звучало так, словно он пробовал это слово на вкус. Оно казалось слишком коротким для всего, что между ними произошло. Пол скрестил руки на столе и задумчиво смотрел на тлеющий уголёк своей сигареты, который то затухал, то снова вспыхивал в синем свете. — Месяцы, — повторил он. — Как так вышло? Как мы всё проебали? В голове Джона сразу же всплыл образ Йоко, но он отмахнулся. Они посмотрели друг на друга. — Я имею в виду… — начал Пол. — Пол, — Джон представлял этот разговор совсем не так. — Не надо. Тонкие брови Пола сдвинулись, когда он нахмурился. — Прошло уже достаточно времени, Джон. Я думаю, нам пора просто взять и… — Не здесь. Горло Джона перехватило. Он резко затушил сигарету, уткнув её в пепельницу. Пол открыл рот, но Джон остановил его резким жестом, ощущая, как по груди расползается глухой, тупой гнев. — Я не хочу обсуждать это, приятель. Я здесь не для того, чтобы разгребать все эти грёбаные скелеты в шкафу, которые, насколько я помню, мы решили, Пол, оставить, блять, в покое. — А как тогда нам двигаться дальше, Джон? — Пол подался вперёд, цепляясь взглядом за Джона и поджав губы. — Потому что я хочу этого. Бог свидетель, я своё уже отстрадал. Я не хочу тащить за собой всё, что было, как чёртов булыжник на шее. Джон заставил себя проглотить слова, о которых потом пожалеет. — Не здесь, — процедил он. — Пол, я, сука, серьёзно. Не здесь. Не сейчас. — Хорошо. Пол глубоко вздохнул. И так же быстро, как вспылил, снова расслабился: откинулся на спинку дивана, докурил сигарету, сделал последний глоток из стакана. Затем осмотрел зал, взял со стола зажигалку и поднялся. От внезапного осознания в висках Джона застучало. Пол вышел из кабинки. Он небрежно крутил зажигалку в пальцах, глядя на Джона. — Идёшь? — спросил он, приподняв бровь. Не всё в этом мире стоило обдумывать. Джон выбрался из кабинки. Теперь, стоя напротив Пола, он был вынужден приподнять подбородок, чтобы встретиться с ним взглядом. Пол медленно улыбнулся. — О, заткнись, — бросил Джон и направился к выходу. Он понятия не имел, сколько сейчас времени. Джон вышел на улицу и поднял взгляд к тёмно-синему небу, прорезанному низкими облаками, подсвеченными огнями города. Ночной Нью-Йорк гудел, его шум вяз в тёплом, влажном воздухе. У входа в клуб толпились мужчины, они разговаривали и курили, лениво привалившись к кирпичной стене и провожая взглядом Пола, который весело вышагивал по каменным ступеням по направлению к Джону. Джон смог лишь уставиться на его руку, когда Пол коснулся его предплечья. Он сглотнул, чувствуя сухость во рту. — Сюда. Пол забавлялся. Внутри Джона что-то ослабло, когда их взгляды встретились. Словно разжалась давно затянутая петля. Пол склонил голову, протянул руку и легко стянул с него солнцезащитные очки. Взгляд Пола смягчился. На губах играла еле заметная улыбка. — Так лучше? — Отвали. Звук его искреннего смеха сразил Джона очередными воспоминаниями о Париже. — К тебе или ко мне? — крикнул Пол ему вслед. — Ни к кому, — отозвался Джон через плечо. — Если ты будешь вести себя как мудак. Он не видел ухмылку Пола, но слышал её в его забавляющемся тоне: — Так кто же сопровождает вас сегодня вечером, сэр: Перси или Пол? Джон прислушивался к лёгким, быстрым шагам у себя за спиной. Тёплый воздух покачивал полы его свободной лососевой рубашки. Виски с колой приятно разлились по крови, согревая его изнутри. Перси или Пол? Да без разницы, сказал ему внутренний голос. Для него это всё равно игра. — Это тот момент, где мне надо дать тебе посопеть, — размышлял Пол вслух, слишком довольный, — или тот, где я просто ловлю такси, и мы сматываемся отсюда к чёртовой матери? В груди Джона что-то неприятно сжалось. Он резко развернулся, заставляя Пола замереть на месте с искренним недоумением на лице и руками в карманах джинсов. Его тёмная чёлка вилась у бровей, а в глазах, ярких под фонарным светом, блестели вопросы и осторожность. — Что случилось? — спросил он. Веселье ушло из его голоса, и Джон вдруг понял, что он нервничает. Пол склонился к нему, пытаясь всмотреться в его лицо. — Джонни? Да пошёл ты, внезапно подумал Джон. Перед глазами встала другая сцена: они вдвоём, в Америке, стоят в гостиничном коридоре. Пол в халате; Джон — в ярости. Его волосы растрёпанны. Дверь в номер слегка приоткрыта, и в щели видно смятые после них простыни; они манят и зовут Джона вернуться назад в постель. Он вспомнил, как встретился взглядом с растерянным Полом и понял: Мне этого не хватит. И в ту же секунду его сразило очередной волной осознания: А Полу — хватит. Они прятались и играли друг с другом; зажимались в темноте и шептали страстные признания, а потом возвращались в студию. Снова ровный голос и ни одного лишнего движения — Пол всегда хотел по кусочку с обоих концов пирога. — Ты не бросишь Линду. Слова разрезали воздух между ними. Глаза Пола расширились ещё больше. — Линду? — отозвался он эхом. — Ты не бросишь Линду. Или ёбаные Wings, или что бы то ни было. В висках Джона запульсировало. Он едва осознавал, как сжал кулаки и как грохочет кровь в его ушах. — Ты не можешь, — пришлось проглотить ком в горле. — Просто подбирать меня, когда тебе станет скучно на Манхэттене. Непривычная тишина была жуткой. Они в Кенвуде морозным ноябрьским вечером. В воздухе висит сладкий запах травы и перечного одеколона Пола. Джон свернулся у него под боком, ощущая тяжёлую руку на своей талии. И слова, которые слетели с губ Джона так же легко, как дыхание: — О, я люблю тебя. Сейчас Пол был худым, как щепка, почти хрупким. Он часто дышал, вперившись взглядом в Джона. Под его маской промелькнуло что-то, что Джон уже видел в тот самый вечер, когда они лежали вместе накуренные и целовались. Тот Пол сказал ему тогда: — Я не могу быстрее. Но он мог. Ты мог! Джон хотел прокричать это ему в лицо. В Шотландии. На той крошечной, убогой кухне. В тот уикенд, который одновременно казался бесконечным и обречённым. — Ну, — сказал тогда Пол, делая вид, что смотрит на снегопад за окном, пока вода из-под крана лилась в чайник в его руках. Он скосил на Джона быстрый, хитрый взгляд, сверкая улыбкой. — Наверное, поэтому я тебя и люблю. — Мне не скучно на Манхэттене, — выдохнул Пол. Казалось, словно слова застывали в его горле, и ему пришлось сглотнуть их, чтобы продолжить. — Джон. Как ты думаешь, почему я подошёл к тебе в баре? Тот факт, что он не продолжил, заставил Джона скривиться. — Уёбывай обратно в Шотландию, — выплюнул он. — Нью-Йорк слишком мал для нас двоих. — Он не был бы мал, — поспешно сказал Пол, осмелев. — Если бы ты ему позволил. — Если бы я позволил тебе, — поправил его Джон. — Да. Пол смотрел на него долго и пристально. Музыка доносилась до них из бара. Машины сновали по улице: бесконечная вереница огней и шума. Пол оставался на месте, не собираясь отступать. Стоял перед ним, как крепкий уступ скалы, за который Джон цеплялся всю свою жизнь. — Да, именно так, — продолжил Пол. — Если бы ты позволил мне вернуться. Джон почувствовал дрожь в своих рёбрах. — Джон, любовь моя. Пол шагнул вперёд, осторожный, словно боялся, что Джон сорвётся с места и убежит. По мере того, как расстояние между ними сокращалось, сердцебиение Джона усиливалось всё сильнее. Пол остановился меньше, чем в шаге; Джона обдало его жаром, запах его одеколона окутал пространство вокруг. Стоя так близко, Джон видел каждую морщинку в уголках его глаз; уголки его мудрого рта; мягкую кожу на шее. Пальцы Джона дрогнули от простого желания прикоснуться. — Я подошёл к тебе в том баре, — продолжил Пол тихим, но твёрдым голосом. — Потому что ты всё ещё самый красивый мужчина из всех, кого я знал. Что-то горячее и сильное окатило Джона с макушки и до кончиков пальцев на ногах. — Скажи ещё раз, — хрипло приказал он. — Я могу сделать кое-что получше, — пообещал Пол. И поцеловал его. Ощущать губы Пола на своих губах. Это чувство было настолько знакомым, настолько мягким и нежным, что Джон почувствовал, как часть его души отделилась от тела; он ослаб, сломался, разлетелся на куски. Руки Джона вцепились в крепкие плечи Пола мёртвой хваткой. Джон жадно втянул в себя его дыхание, обвивая руками его шею. Они дышали в унисон, пока нежно целовались. Джон чувствовал руки Пола повсюду на своём теле: одна ладонь легла ему на бок, очерчивая тазобедренную косточку большим пальцем; вторая рука двинулась к его пояснице. Удовольствие заполняло каждую его клеточку, нарастало волнами, заставляя их целоваться долго и жадно. Наклонив голову, чтобы углубить поцелуй, Джон провёл языком по нижней губе Пола. Пол тихонько застонал, и от этого звука что-то внутри Джона скрутилось тоской и желанием прямо в его животе. Он прерывисто выдохнул. Пол разорвал поцелуй. Его тёмные глаза затуманились, а губы вспухли от напора Джона. Он быстро заморгал и мягко улыбнулся, пытаясь прийти в себя. — Мог бы и сразу, — выдохнул Джон. Пол приподнял бровь: — Не хотел испытывать судьбу. Джон посмотрел на него без тени эмоций: — А дебильная игра с именами не попадает в эту категорию? Пол хмыкнул. Его губы тронула лёгкая, почти мальчишеская улыбка. — Ну, знаешь… Прошло ведь не мало времени. Пришлось набраться терпения, да? — Терпение — это твоя сильная сторона, ага, — съязвил Джон. Пол только ухмыльнулся. — Но сработало же. — Да-да, ага. Джон рассеянно посмотрел на его губы, а потом вдруг быстро склонился и чмокнул его. Совсем легко, почти невесомо, и тут же отстранился. Пол тихо заворчал в знак протеста, положив руку ему на бедро. Дрожь предвкушения пробежала по спине Джона от этого тёплого прикосновения. Он взглянул на него из-под ресниц. — Итак, Перси, — облизнувшись, сказал он, ощущая на своих губах вкус Пола. — Что там с такси? Пол удивлённо моргнул. Он слегка отстранился, чтобы разглядеть Джона. — Правда? Ты хочешь… — Я с лёгкостью могу передумать, — отозвался тот с ленивым сарказмом. — Нет! Нет, — поспешно сказал Пол, выдавая себя с потрохами. Его пальцы сжали бедро Джона чуть крепче. С самодовольной улыбкой на лице Джон наблюдал за тем, как краснеют его щёки. — Заткнись. И, не в силах сдерживать улыбку, добавил: — Ладно. Тогда пойдём. Джон, будь он сейчас в настроении для нежностей, взял бы его за руку. Вместо этого он сунул руки в карманы брюк, и они пошли вверх по улице, растворяясь в городе. Джон остро чувствовал Пола каждой своей клеткой: его дыхание, размеренное и ровное; как он запрокидывает голову, разглядывая силуэты небоскрёбов на фоне густого кобальтового неба; как тонкая белая рубашка касается его кожи, когда он двигается. Джон наблюдал за ним исподтишка, уголком глаза, и чувствовал, как в нём разгорается тёплое, ностальгическое желание. — О, чёрт! Пол вдруг рванул к дороге и взметнул руку вверх. Такси промчалось мимо, даже не притормозив. — Вот же блядство! — воскликнул Пол, провожая машину отчаянным взглядом. Джон с трудом сдержал нежную улыбку. — Добро пожаловать в Нью-Йорк. — В этом чёртовом городе не существует манер, — возмутился Пол. Он упёр руки в бока и нахмурился, потом сердито поджал губы и покосился на Джона. Тот смотрел на него с ухмылкой. — Что? Я скучал по тебе. — Ничего. Просто ты в этом совершенно бесполезен. Джон шагнул к обочине, и спустя минуту такси плавно остановилось рядом с ними. Пол одарил его взглядом в стиле «ну-ну», а Джон усмехнулся: — Вот, как это делается, Маккартни. — Весьма впечатляюще, — съязвил Пол. Они устроились на заднем сиденье. В салоне было жарко: вместо кондиционера были открыты окна. Тяжёлый, пропитанный дымом воздух проникал внутрь. Мягкий голос Марвина Гэя пел по радио: Всё не должно было быть так, как было, детка. Водитель, скрытый тенью кепки, бросил на них взгляд в зеркало: — Куда едем, парни? Пол подался вперёд: — Гранд, пожалуйста. Американский акцент вернулся. Джон с интересом приподнял бровь, пока Пол снова не откинулся на сиденье. — Ясно, — прокомментировал Джон. Его сердце застучало немного быстрее, когда Пол посмотрел ему в глаза. — У Wings есть свои плюсы, — лукаво заметил он. Джон фыркнул: — Неудивительно, что ты никак не приземлишься. — Не приземлюсь, — спокойно согласился Пол, глядя в окно. Машина тронулась; их бёдра соприкоснулись, но никто не отодвинулся. — И не собираюсь. На самом деле, я не могу. — Ты наркоман, — сказал Джон. — Прикури нам по одной, — добавил он. — Сам возьми, — Пол протянул ему помятую пачку. Джон прикурил две сигареты и передал Полу одну из них, ловко убирая чужую пачку в карман. Пол заметил это, а Джон просто пожал плечами и затянулся. Закатив глаза, Пол поднёс сигарету ко рту. — Возможно, да. Тебе бы тоже стоило снова поехать в тур. Пол поморщился, перехватив взгляд Джона, в котором сквозило отвращение. — А что? Кто его знает? Ты же наверняка задумывался об этом. О гастролях, о возвращении на сцену… — Да, задумывался, — нехотя признался Джон, стряхивая пепел в окно. Ему не хотелось играть с ним. — Это не моё, Пол. Мне наплевать на туры. Я никогда их не любил. Всё, что мне нужно — это гитара и студия. Он затянулся. — Кроме того, это пустая трата времени и денег. — На гастроли ездят не ради денег, — педантично возразил Пол. — Хуй там плавал, — усмехнулся Джон. — Больше заморочек, чем удовольствия. — Люди гастролируют ради опыта, — сказал Пол, выдыхая облако сизого дыма. — Это невозможно передать на записи. Ощущение забитого до отказа стадиона. Рёв толпы. — Умоляю, продолжай. — Отвали. Пол снял с языка табачную крошку. Джона пронзило странным желанием взять его пальцы в рот. — Не уверен, что мы будем кататься с новым альбомом. Может быть. Зависит от ребят и всё такое. Блядство, только не грёбаные Wings снова. Джон почувствовал раздражение, вспыхивающее в груди. — Блять, а мы можем не обсуждать твою фонтанирующую музу? Если бы они не сидели в такси, и Джон знал это наверняка, Пол усмехнулся бы и подразнил: Мы можем обсудить и другие фонтанирующие вещи, только скажи. Но вместо этого он просто поджал губы и затянулся сигаретой, смотря в сторону Джона. — Ладно, как скажешь. — Слушай, я рад за тебя, — внезапно выпалил Джон. Пол устремил на него удивлённый взгляд. — Честно? — Просто… будь Перси. Хорошо? Они смотрели друг на друга. Джон вопросительно вскинул брови. — Будь Перси. Пол может приласкать свою фонтанирующую музу, а Перси может приласкать мой… Пол резко закашлялся на затяжке; Джон спрятал ухмылку за сигаретой. — Не в то горло, да, Поли? — Я тебе дам не в то горло, — ухмылялся Пол сквозь кашель. Такси мчалось по ночным улицам. Часы на приборной панели перескочили на 11:05. Джон смотрел на них, выпуская дым. Он гадал, спит ли Шон и оставила ли няня ужин в духовке. Йоко, скорее всего, была в ресторане, попивала коктейли и увлечённо обсуждала что-то с бизнесменами. Наверное, Джону стоит позвонить домой, когда они поднимутся в номер Пола. Просто услышать голос сына. Или хотя бы его дыхание. Нога Пола была рядом. Когда такси вписалось в поворот, их бёдра снова плотно соприкоснулись. Рука Пола медленно сместилась и легла на бедро Джона. По его коже пробежала очередная волна жара. Он облизнул верхнюю губу и украдкой посмотрел на Пола, который подпёр левый локоть о дверцу и держал сигарету у своего лица, наблюдая за тем, как проносится город в его окне. Гул машин и вибрация метро под землёй создавали ощущение, словно город дышал вокруг них. Вот они. Два неприкаянных битла, плывущих на такси по летней ночи. В качестве эксперимента Джон напряг мышцу бедра; Пол усмехнулся с сигаретой во рту, продолжая смотреть в окно, и провёл большим пальцем по внешней стороне его ноги. Джон был готов заклокотать от удовольствия. Он представил, как рука Пола скользит выше, чтобы накрыть его пах. Он точно знал, как это ощущается: его длинные пальцы, уверенно сжимающие член, его томная манера стягивать с Джона штаны, закусанная губа, когда он сосредотачивается, тёмные ресницы, когда Пол поднимает глаза, чтобы уловить его реакцию, и рот, красный, влажный и полный. Джон подался вперёд на своём сиденье. Ладонь Пола скользнула выше. Когда он опустил взгляд, чтобы посмотреть на место, где он касался его, у Джона перехватило дыхание. Их взгляды встретились. Пол смотрел спокойно, поднося сигарету ко рту небрежным движением и выпуская дым в потолок такси. — Перси, — предупредил Джон. На губах Пола расцвела ухмылка. — Да, милый? Белые огни вспыхнули в салоне такси. Джон резко втянул воздух и отстранился, наблюдая за приближением отеля и плотным потоком машин у входа. Он кожей чувствовал взгляд Пола, пока тянулся за кошельком, чтобы расплатиться. — Спокойной ночи, да? — сказал он таксисту. Перед тем, как выйти, Пол ещё раз сжал его бедро. Его ладонь обжигала кожу, словно клеймо. Оказавшись на улице, Джон внезапно остановил его: — Мы не можем войти вместе. Один битл — уже беда. Двое — катастрофа. — Да, ты прав. Пол взглянул на огромные двери отеля, где портье приветствовал пару, поднимающуюся по ступеням. Потом снова посмотрел на Джона и поджал губы. — Хорошо, я зайду с чёрного входа. Держи. Встретимся наверху, ладно? Джон взял ключ и приподнял бровь. — Номер 69. Тебе сколько лет? Пол ухмыльнулся и погрозил пальцем: — Достаточно! Увидимся. Путь в отель прошёл без происшествий. Ещё совсем недавно Джон счёл бы все эти позолоченные украшения и кремовые стены буржуазной чушью, но это было до того, как у него начала болеть спина, и большое мягкое кресло стало необходимостью, вытесняющей грёбаный футон. В коридорах гудел кондиционер. Из огромных окон открывался вид на шумные улицы. По пути на шестой этаж Джон проскочил мимо нескольких людей — женщин в вечерних платьях и мужчин в костюмах. Один раз кто-то замер и пробормотал: — Это… Ты видел?… Закрыв за собой дверь в президентский люкс Пола, Джон окинул взглядом огромные апартаменты: три просторных комнаты, королевскую кровать, полностью укомплектованный бар. Лампы наполняли комнату тёплым светом, подчёркивая современный интерьер и со вкусом подобранные картины на стенах. Джон скинул ботинки и бросил куртку на пол, включил телевизор и сразу убавил звук, а потом отправился в ванную. Человек в зеркале выглядел старым. Джон смочил лицо холодной водой и вытерся полотенцем. Рыжеватые волосы по-прежнему топорщились пушистым облаком; острый нос нависал над угрюмым ртом. В нём не осталось ничего от молодого парня, которым он когда-то был. Может, Полу седина и морщины нравились больше, чем Йоко. Во всяком случае, на гладком калифорнийском лице этого ублюдка Хавадтоя не было ни единой морщинки. Джон вернулся в гостиную. Бледно-голубой ковёр был великолепен под его босыми ногами. Он взял телефон и попросил оператора соединить его с Дакотой. Когда няня ответила, Джон сразу спросил: — Как Шон? — Добрый вечер, мистер Леннон. Всё хорошо, уложила его час назад, — она зевнула. — Вы хотите, чтобы я осталась на ночь? Дверь в номер открылась и закрылась. Пол поймал его взгляд и улыбнулся. — Да, — рассеянно ответил Джон. — Да, спасибо. — С Шоном всё в порядке? — спросил Пол, как только он положил трубку. Джон наблюдал за тем, как Пол возится со своими вещами: аккуратно ставит ботинки в шкаф, снимает ремень и сворачивает его в петлю. — С чего ты взял, что я звонил по поводу Шона? Пол замер в растерянности. — Ну… А по поводу кого ещё ты мог звонить? — Я мог позвонить Йоко, — напомнил Джон. Он сел на край кровати, и матрас прогнулся под его весом. — Полагаю, да, мог, — Пол пожал плечами и прислонился к дверному косяку спальни. Повисла небольшая пауза. — Как она, кстати? Всё нормально? Джон одарил его безразличным взглядом. — Я не чудовище, — рассмеялся Пол в ответ. — Просто вежливость. — Это я, Пол. Не нужно быть вежливым. Я уже знаю, что ты ублюдок. — Точно. Я забыл, — саркастически отозвался Пол. В углу мигал экран телевизора — какой-то политик размахивал руками в такт своей беззвучной речи. Холодный воздух кондиционера смешивался с влажным ночным теплом, струившимся из открытых окон. Отдалённый гул города просачивался в комнату. Джон откинулся на изголовье. На подушках лежали две шоколадки, и Джон съел их обе. — У Йоко всё нормально, — пробормотал он с набитым ртом. На фантиках было написано «THE GRAND HOTEL», а под буквами красовался фасад здания. Джон сложил один, чтобы позже отдать его Шону — он обожал всякие пафосные безделушки. — Сегодня выгнала меня из дома. Пол изумлённо рассмеялся: — Она сделала что? — Выгнала меня. Звёзды, понимаешь, — Джон неопределённо взмахнул рукой. — Они сказали, что я должен свалить. Вот я и свалил. — Отсюда гей-бар, — догадался Пол. — Отсюда гей-бар, — согласился Джон. — Блять. Благослови Господь Йоко. Джон нахмурился и посмотрел на него. — Господи, дай ему пять минут. Старина Поли никогда не упустит свой шанс. — Нет, я о том, что… — Пол вздохнул и провёл рукой по волосам. — Забудь. Я имел в виду, что, если бы тебя не выперли из дома, я бы не встретил тебя в том баре. Конечно, Джон сразу же почувствовал себя полным идиотом. — О, — сказал он. — Да, точно. — Я не удивлён, что ты думаешь обо мне самое худшее, — пробормотал Пол. Оттолкнувшись от дверного косяка, он подошёл к кровати и опустился рядом с вытянутыми ногами Джона, упираясь одной рукой в его щиколотки и подгибая под себя одну ногу. Джона поразило, насколько молодым он выглядел, когда их глаза встретились. Несмотря на морщинки и грустный, мягкий взгляд — он всё ещё был Полом. Может, он всегда был просто Полом. — У тебя плохая репутация, — ответил Джон, теребя пуговицу на своей рубашке. — Признай хотя бы это. — А у тебя хорошая? — парировал Пол. — Чёрт, туше. Йоко как-то сказала ему, что, несмотря на всю его неприязнь к конфликтам, он испытывает настоящий азарт, провоцируя их. — Ты всегда в центре бури, — тихо произнесла она, нежно переплетая их пальцы. — Ты не выносишь любовь, но не можешь без неё жить. Понимаешь? Джон уже не помнил, понял ли он тогда хоть что-то. Скорее всего, он до сих пор был слеп, как крот. — Знаешь… — начал Пол, глядя в окно. — Когда становишься старше, многое переосмысляешь. Вспоминаешь, где был не прав, какие глупости успел наговорить. Я старался загладить вину, когда мог, перед теми, кому причинил боль. Но за всё это время я так и не сказал этого тебе. Он медленно повернулся к Джону, демонстрируя перед ним едва уловимую уязвимость, которая смягчила его взгляд. — Мы никогда не извинялись друг перед другом. Ни разу, Джон. За всё время, что мы знакомы. — Нам никогда и не нужно было, — тихо ответил Джон. — Мы слишком хорошо знаем друг друга, Пол. Чтобы извиняться и иметь дело с подобной хернёй. — Да, да, я знаю, — Пол прикусил нижнюю губу, слегка опустив голову, и взглянул на Джона из-под длинных ресниц. Между ними растянулась тишина. Джон поймал себя на том, что не может отвести глаз. — Но что, если мы всё-таки попробуем? — сказал Пол спустя долгое время. Джон рассмеялся, и этот звук сопровождался большей болью, чем он ожидал. — Мы уже не дети, Пол. Мы не можем просто сказать «прости» и двигаться дальше. — Почему мы не можем? — Пол выглядел отчаянно искренним. — Почему мы не можем позволить себе это? Мы имеем на это полное право, разве нет? — Потому что. Джон резко подтянул колени к груди и обхватил их руками. — Потому что почему? — Потому что это больше, чем блядские извинения! — вспыхнул Джон. — Думаешь, я не мечтаю о том, что всё можно было бы исправить одним словом? Что мы могли бы вернуться к тому, как всё было до Йоко и Линды, до чёртовых детей, до Apple и всего этого дерьма? Ты правда думаешь, что я этого не хочу? Ты думаешь, я хочу месить тесто до конца своей жалкой грёбаной жизни? Он тяжело выдохнул через нос. Они смотрели друг на друга неотрывно. Губы Пола плотно сжались, словно он сдерживал натиск чувств. — А сегодня вечером? — тихо начал он. — Мы могли бы вернуться хотя бы на один вечер? Гнев обрушился на Джона с новой силой, оглушая и разрывая его на части. Слова, которые он на самом деле хотел сказать, застряли прямо в глотке. Его голос дрожал, когда он заговорил: — Я не могу справиться с этим, — он понял, что лихорадочно качает головой, поймав встревоженный взгляд Пола. — Этого недостаточно. Этого недостаточно. — Джон. Джон, любовь моя. И Пол прижал его к себе, укутывая надёжностью его сильных рук, сжимая плечи Джона. Джон вдохнул его запах, соль и пот, ощущая тепло его кожи. Он вспомнил поцелуи в Париже, секс в Милане, любовь, тянущуюся с самого Ливерпуля. — Детка, я здесь, — шептал Пол. — Я здесь, Джон. Прости. Джон целовал это слово в изгиб его шеи. Прости меня. Его губы скользнули по пульсирующей венке. Прости. Он дотянулся до чёткого контура его челюсти. И, добравшись до губ Пола, Джон подумал: Боже, я люблю тебя. Целовать его было так же легко, как дышать. Губы мягко скользили друг по другу. На вкус Пол был слегка мятным, как будто он пожевал жвачку перед тем, как подняться в номер. Мысль о том, что Пол готовился таким образом, заставила Джона прерывисто выдохнуть и медленно провести по его губе большим пальцем, касаясь краешка его зубов. Пол приоткрыл рот; его ресницы дрогнули, когда он посмотрел на Джона затуманенным взглядом. — Джон, — выдохнул он, задержав дыхание, когда Джон повторил движение, мягко надавливая на его губы большим пальцем, раскрывая их. — О, я хочу тебя, — прошептал Джон. — Возьми меня. Слова сорвались с его губ хрипло, надломленно. Пол лизнул подушечку его пальца, а потом обхватил его губами. — Джон, возьми меня. Ещё раз. Джон смотрел, как Пол медленно втягивает его палец в рот, как его язык касается кожи. Тепло пробежало по телу волной, скользя по позвоночнику и сотрясая всё его естество. Джон сглотнул. — Я не могу остановиться, — едва слышно признался он. — Я не могу сделать это один раз, Пол. У меня нет на это сил. Слова не могли выразить того, что клокотало внутри него: Я слишком стар. Тебя слишком много. Ты повсюду. И: Пожалуйста, не покидай меня. Карие глаза Пола поплыли перед ним. Останься, подумал Джон, запуская пальцы в его мягкие волосы на затылке. Ты — единственный, кого я хочу удержать. Пол выдохнул, когда Джон надавил пальцем на изгиб его подбородка. — Если это что-то значит, — прошептал он, — я тоже не могу. У Джона перехватило дыхание, и он почувствовал скребущее чувство глубоко в своём горле. Глаза вдруг защипало, но он лишь проморгался, не желая отводить взгляда от Пола даже на секунду. Он прижал ладонь к шее Пола сбоку, чтобы почувствовать горячее биение пульса под его кожей. — Что тогда? — Джон вглядывался в его лицо с отчаянием и надеждой. — Скажи мне, Пол. Пол сократил расстояние между ними и крепко его поцеловал. Пульс Джона бился в его венах. Когда Пол заговорил, эти несколько слов растворились в их поцелуе. Он целовал и целовал его, прижимаясь снова и снова, и его губы успокаивали огонь, горевший в груди Джона. Пол ловил губы Джона своими, прикусывал их, а потом отстранялся, чтобы слизать боль языком. Ты всегда со мной. Осознание накрыло Джона с головой. Он почувствовал, как его уносит этим течением. Они растворялись. — Я буду с тобой, — выдохнул Джон, едва справляясь с дыханием. — Я пойду за тобой. Пальцы Пола сжались на складках его рубашки. — Я никогда не переставал, Джон. Их губы снова встретились, и нежность сменилась страстным возбуждением. Джон был на грани. Он горел и рассыпался на куски. — Я знаю. Он наклонил голову, чтобы поцеловать Пола глубже. Двадцать один год, подумал он, ошеломлённый. А ощущения такие, словно я целую тебя впервые.