Приятная

Глава 1

     

Семь лет спустя

Маленькая Гермиона стояла на первом этаже родового поместья и считала до пятидесяти. Они с кузеном Эмилем и подругой Оливией Ланг (дочерью друзей семьи, чьи родители тоже были вхожи в круг дяди Александра и занимались с ним бизнесом) играли в прятки. Сейчас была её очередь искать. Досчитав, Гермиона повернулась от стены и как можно громче крикнула: — Я иду искать! Она поднялась на второй этаж и осторожно пошла по коридору. Тихо ступая маленькими ножками по длинным галереям, Гермиона размышляла, куда на этот раз мог спрятаться Эмиль, чтобы она его не нашла. Заглянув в одну из комор для инвентаря, девочка до смерти перепугала домового эльфа. — Это не место для игр, маленькая мисс! — проговорил эльф поучительным тоном и аккуратно взял Гермиону за руку, собираясь вывести её наружу. — Хватит брюзжать, Пинк, — весело ответила она и звонко рассмеялась. — Мы играем в прятки. Я ищу Эмиля и Лив. Пинк наклонил голову набок. Гермиона повторила его жест, прищурила глаза и хитро, по-лисьи, улыбнулась. Уже тише, будто заговаривая с соучастником, она добавила: — Ты не видел, где они спрятались? Ну скажи... — Так будет нечестно, маленькая мисс. Вы должны найти их сами, — всё тем же тоном возразил Пинк и покачал головой. Гермиона надулась. Она уже предвкушала, как Эмиль опять будет хвастаться, что он «прячется лучше всех», когда вдруг эльф, понизив голос, всё-таки прошептал: — Где-то на третьем этаже. Гермиона просияла. Сияя, она кинулась к Пинку и обняла его. Эльф, счастливый, обнял её в ответ — он души не чаял в своей маленькой мисс. — Ты самый лучший друг, — бросила она через плечо и, едва касаясь ступеней, побежала по лестнице вверх. На третьем этаже она начала петлять по коридорам, заглядывая во все закоулки, щели, проёмы в стенах, надеясь найти друзей. Дом был огромен, и они заранее договорились не прятаться в комнатах и кабинетах, а только в коридорах — иначе на поиски ушёл бы целый день. Продолжая идти, Гермиона вдруг заметила приоткрытую дверь в кабинет дяди. Оттуда доносились голоса. Девочка остановилась в пяти метрах и замерла, прислушиваясь — но слов разобрать не удалось. Она подошла ближе и осторожно встала с правой стороны двери, стараясь, чтобы в случае, если дверь внезапно откроется, её не заметили. Хитрая девочка всегда продумывала всё до мелочей — чтобы выйти сухой из воды. И даже если что-то шло не по плану, страха не знала. Гермиона давно слышала о Хогвартсе — и мечтала попасть либо на Слизерин, как её мать Амелия, либо на Гриффиндор, как отец. Они с Эмилем и Оливией часто спорили, кто на какой факультет попадёт. Эмиль с упрямством утверждал, что его место — только на Слизерине, а Оливия была уверена, что окажется на Когтевране. Гермиона подошла вплотную к дверному косяку и вжалась в стену. Из щели доносился приглушённый разговор. — ...маленькая, ты не можешь так поступать, — раздался женский голос за дверью. Гермиона сразу узнала его. Это была Элизабет — женщина, что заменила ей мать. — Не могу? — резко ответил другой голос. Голос дяди Александра. — Я должен! Она будет обучаться у лучших. Станет гордостью нашей семьи. И когда придёт время — сядет во главе стола, где ей и место. А пока — будет учиться всему, что нужно. И ты не помешаешь! — Как ты можешь... — Элизабет всхлипнула. — Она ещё ребёнок, а ты уже втягиваешь её в эту... грязь. Она и так растёт без родителей, а ты хочешь отнять у неё и детство. — Хватит, Лиз! — голос дяди стал холодным и злым. — Я тебе уже сказал: либо Эмиль, либо Гермиона. Решай, кого из них ты возьмёшь на воспитание. А кого — отдашь мне. Кто-то должен продолжить дело семьи. Гермиона замерла. Она дышала едва слышно, сердце грохотало в груди. Из-за двери послышался звук — каблуки тёти ступили по деревянному полу. Потом — резкий вдох. И ещё более тяжёлый выдох. Минутная пауза. — Ты просто не понимаешь, что предлагаешь... — наконец прошептала тётя. — Ни одна мать не пожелает такого для своего ребёнка. Пауза. Гермиона почти не моргала. — Я не отдам Эмиля на растерзание тебе, — дрожащим голосом добавила Элизабет. Молчание. И потом, почти неслышно: — Не будь с ней жесток... Стук каблуков раздался в направлении выхода. Гермиона затаила дыхание и, почти не касаясь пола, начала осторожно пятиться назад. Добравшись до ближайшего поворота, она юркнула за угол, надеясь, что тётя не пойдёт в ту сторону. Через мгновение дверь резко распахнулась, и Элизабет, не замечая ничего вокруг, вышла в коридор. Хлопнула дверью и, к облегчению Гермионы, пошла в противоположную сторону. Гермиона замерла. В груди всё ещё эхом отдавались слова, которые она только что услышала. «Дядя хочет взять меня на воспитание? Но... я ведь и так у него на воспитании. Что это значит? Чему он собирается меня обучать?..» Она нахмурилась. Учиться — это хорошо. Она любила учиться. Любила разбираться в сложном, быть первой в знаниях. Это даже казалось интересным. Но почему Лиз должна была выбирать между ней и Эмилем? Почему дядя говорил о жёсткости? Он ведь... он не был жесток. Просто... не особо обращал внимание. Он всегда был занят. Он никогда не был тёплым, но и зла не делал. Это другое. Совсем другое. Может, ей всё рассказать? Тёте? Или... нет? Погружённая в мысли, Гермиона не заметила, как продолжила двигаться и, свернув вбок, налетела прямо на Эмиля, спрятавшегося в нише в стене. Он от неожиданности качнулся назад, инстинктивно схватился за её руку — и они рухнули вместе. — Мерлин, Миона! У тебя что, глаза закрыты? — возмутился Эмиль, корчась под ней. — Встань уже с меня! Гермиона моргнула, только сейчас осознавая, что прижала его всей спиной. Она попыталась встать, но запуталась в подоле платья и не смогла. Эмиль недовольно зашипел, ворча что-то себе под нос, и с силой столкнул её в сторону. Он уже поднялся, отряхивая одежду, а Гермиона осталась сидеть на полу. Мысли по-прежнему кружились ураганом. Почему именно она? Почему не Эмиль? Почему дядя был таким холодным в разговоре? Что за «дело семьи»? Она машинально запустила руку в волосы и начала потирать затылок, не обращая никакого внимания на раздражённый голос Эмиля.   Гермиона даже не заметила, как к ним подошла Оливия. Девочка остановилась и с удивлением оглядела происходящее перед собой. — Что у вас тут? Эмиль, ты что, её толкнул? — спросила она с непониманием, переводя взгляд с одного на другого. — Конечно нет! — возмутился Эмиль. — Она сама налетела на меня и сбила с ног. Он повернулся к Гермионе: — Миона? Он протянул ей руку. Гермиона, только сейчас вынырнув из мыслей, заметила жест. Она взяла ладонь, и Эмиль помог ей подняться. Поправив платье и потирая ушибленный локоть, Гермиона вдруг крепко взяла обоих друзей за руки — и, не говоря ни слова, потащила их за собой, в сторону своей комнаты. — Миона, что случилось? Куда мы бежим? — спросила Оливия, всё ещё удерживая темп, но с явным беспокойством в голосе. Гермиона молчала. Она боялась, что если сейчас скажет хоть слово, кто-нибудь это услышит. А она ведь не должна была подслушивать тот разговор. Не должна была знать. Но друзья не отставали. Они сбивались с дыхания, но продолжали засыпать её вопросами. — Миона? Куда мы? — Эмиль уже задыхался, поднимаясь по лестнице. — Я не понимаю... — Объясни уже, что случилось?! — вскрикнула Лив, спотыкаясь и едва не падая.   Вот уже показалась дверь в комнату. Гермиона быстро открыла её и жестом пропустила друзей вперёд. Те послушно зашли внутрь. В комнате, как всегда, царил идеальный порядок. Всё было выполнено в светлых, молочно-кремовых тонах. Мягкий дневной свет свободно лился из окон, заливая помещение и делая его ещё светлее, ещё спокойнее. В центре — большая кровать с воздушным балдахином, что слегка колыхался от лёгкого ветерка, врывавшегося сквозь приоткрытое окно. Напротив — письменный стол. На нём аккуратно разложены пергаменты, чернильницы, гусиные перья. Ни единой кляксы. Вдоль стен — книжные шкафы, встроенные в архитектуру комнаты. Полки заставлены книгами самых разных жанров и эпох. Магические и магловские авторы, сказки и энциклопедии, труды по истории магии и легенды с далёких континентов. Многие из этих книг Гермионе дарили на дни рождения, Рождество и другие праздники. Она берегла их, перечитывала по нескольку раз — и каждый раз восхищалась так, словно читала впервые. В углу комнаты — уютный читательский уголок. Два мягких кресла, небольшой столик, пушистый ковёр. Они прошли туда молча и устроились. Эмиль и Оливия, сев в кресла, уставились на Гермиону в ожидании объяснений. Она всё ещё стояла, задумчиво глядя в окно. Первым не выдержал Эмиль. — Ну? — только и спросил он, сжав подлокотники кресла. — Да, Миона, что стряслось? — подхватила Оливия, наклонившись вперёд. Гермиона задумалась на пару секунд. С тем же растерянным и непонимающим взглядом посмотрела на друзей и тихо сказала: — Я кое-что услышала... — она замялась. — Случайно. Когда пошла вас искать, поднялась на третий этаж... Она на миг замолчала, вспомнив, как Пинк подсказал ей дорогу. Но тут же взяла себя в руки и продолжила: — Я проходила мимо кабинета дяди... и услышала разговор. — Снова заминка. — Я не уверена... но... — Ну что? Что дальше? — Эмиль заёрзал, едва не вскочив с кресла. — Не тяни! Рассказывай уже! Гермиона глубоко выдохнула и начала говорить. Она пересказала всё, что услышала у двери кабинета: тон, слова, ссору, угрозы... Как дядя говорил, что кто-то из них должен продолжить «дело семьи». Как тётя Лиз плакала. Как выбирали — кого из детей «отдать». Пока она рассказывала, глаза друзей то расширялись, то сужались. Брови хмурились, поднимались в изумлении. Когда Гермиона закончила, и пересказала последнюю фразу, которую произнесла тётя — «не будь с ней жесток» — Эмиль резко нахмурился. А Оливия ахнула и прикрыла рот рукой. — Вот так, — тихо подвела итог Гермиона. — Меня хотят обучать чему-то… чему не хотят обучать Эмиля. Но и от того, что обучать будут меня — Лиз тоже не в восторге. Наступило молчание. Каждый из них обдумывал услышанное. Они были всего лишь детьми, которые случайно подслушали разговор взрослых — и теперь пытались в этом разобраться. Но… дух приключений, стремление к разгадкам и тайнам всегда жили в них. Особенно в этих троих. Когда им было по пять лет, они решили выяснить, где находятся спальни домовых эльфов в поместье. Они неделями следили за всеми эльфами, но те исчезали с лёгким хлопком, едва заметив их взгляд. Они бродили по замку, открывали каждую дверь, искали потайные лестницы, но всё было напрасно. Однажды они начали следить за теми эльфами, кто выходил пешком. И, к своему удивлению, заметили, что все они исчезали возле одной и той же стены. Это стало открытием. И когда Пинку окончательно надоело наблюдать за их провальными попытками, он просто взял их за руки и сам отвёл — показал им их укрытие. Сколько было гордости! Сколько смеха! Они ещё недели две сияли от счастья, а потом наперебой рассказывали Лиз, как разгадали «великую тайну». Когда Гермиона снова заговорила, Оливия дёрнулась от неожиданности. — Что думаете? — почти шёпотом спросила Гермиона, опустив голову и уставившись на свои туфли. — Не знаю... — тихо ответил Эмиль. — Мама плакала. Значит, не всё хорошо, верно? Гермиона пожала плечами. Она всё ещё не поднимала головы. Оливия молчала, не сводя с подруги широко распахнутых глаз, полных тревоги. А Эмиль нахмурившись продолжал рассматривать свои ладони. — Может, не всё так и плохо... — наконец тихо произнесла Лив. — И мы зря тут всё... Но договорить она не успела. В дверь постучали — и тут же она отворилась. На пороге стояла Элизабет. Все трое резко повернулись. Комната замерла. Женщина вошла внутрь, оглядывая детей. И на мгновение в воздухе повисло напряжение, плотное, как туман. В комнату вошла красивая женщина — на вид не больше тридцати. На ней было изысканное платье тёмно-изумрудного цвета, длиной ниже колена. Оно идеально обтягивало фигуру, подчёркивая линию талии. Вырез декольте в стиле королевы Анны элегантно подчёркивал ключицы, а рукава-фонари мягко закрывали руки до самых запястий. Длинные пальцы с ногтями, покрытыми тёмным лаком, сложены одна на другую. Волосы — густые, тёмно-каштановые — собраны в аккуратный пучок. Лёгкий макияж подчёркивал черты лица: голубые глаза, немного заострённый нос, мягкий квадратный подбородок и острые скулы. Её лицо было необычным — одновременно строгим и добрым. На губах играла лёгкая улыбка. Элизабет всегда улыбалась детям. На ногах — чёрные классические лодочки на низком каблуке. Она неспешно подошла к креслу, где сидела Гермиона, и положила руки на его спинку. Всё так же улыбаясь, оглядела всех троих: — Ну что? Опять затеяли какое-то приключение? — весело спросила Лиз, глядя на каждого по очереди. Дети переглянулись. Взгляды — короткие, тревожные. Ища поддержки друг у друга. Элизабет чуть нахмурилась — не грубо, скорее с осторожностью. Она изучающе смотрела то на одного, то на другого. Что-то было не так. Что-то в их молчании. — Гермиона? — мягко спросила она. — Всё в порядке? — Д-да, — быстро ответила Гермиона, моргнув несколько раз. Глаза её начали метаться по комнате, ища поддержки у друзей. — Мы просто... играли. Устали. Решили немного отдохнуть, — добавила она, чуть понизив голос. Лиз недоверчиво посмотрела на детей. И её улыбка медленно исчезла с лица. Она выпрямилась ещё больше — хотя и так стояла с идеально прямыми плечами. Сглотнула. Внимательно всмотрелась в Гермиону. Она знает, что та врёт. На секунду её лицо стало совершенно пустым, но тут же она вернула себе улыбку — мягкую, натянутую — и перевела взгляд на Оливию: — Оливия, кажется, твой отец уже здесь. Эмиль, проводи, пожалуйста, Лив. — улыбка стала чуть шире. Оливия встала с кресла, поправила платье. За ней поднялся Эмиль. Оба уставились на Гермиону. Она смотрела на них с мольбой: Не уходите. Не оставляйте меня одну. Оливия улыбнулась — чуть-чуть, глазами. Словно говорила: всё будет хорошо. Проходя мимо, она сказала: — До завтра, Миона. И направилась к выходу. Эмиль молча пошёл следом, глядя себе под ноги. Дойдя до двери, он открыл её, пропустил Оливию — и сам исчез в коридоре. Мир будто остановился. Гермиона медленно перевела взгляд на тётю. Её глаза распахнулись шире. Она ждала. Ждала, что скажет Лиз. Элизабет немного помедлила. Потом подошла к креслу напротив и аккуратно села — на самый край. Сложив руки на коленях, слегка наклонила голову вбок, всё так же улыбаясь, с теплотой в голосе спросила: — Что случилось, Гермиона? Она всегда называла её полным именем. Никогда не сокращала. — Что тебя беспокоит? Что вы обсуждали? — её голос стал чуть мягче, но взгляд — внимательней. — Только не ври мне про отдых, — предупредила она. — Я не вру. Правда, — не растерялась Гермиона. — Мы... мы бегали. Устали. И зашли сюда отдохнуть, — быстро проговорила она. Лиз прищурилась и оглядела племянницу с ног до головы. На её щёках — румянец, волосы, ещё утром аккуратно собранные в хвост, теперь выбились и спадали кудрявыми прядями на плечи и в глаза. Платье смято, дыхание чуть сбивчивое. Может, правда играли... Тётя поднялась, ещё раз тепло взглянула на Гермиону. Подняв руку, осторожно коснулась её щеки. Погладила большим пальцем скулу, потом наклонилась и мягко, по-матерински поцеловала в макушку. — Скоро ужин. Приведи себя в порядок и спускайся, — прошептала она. Развернулась и направилась к выходу. Уже открыв дверь, задержалась на пороге. Ещё раз взглянула на Гермиону. И вдруг девочке показалось — взгляда с прежним теплом больше нет. Только… грусть. Тоска. Безысходность. Дверь тихо прикрылась за Элизабет. Казалось, весь разговор с Лиз Гермиона даже не дышала. И только когда дверь за тётей наконец закрылась, она резко выдохнула, прерывисто, будто всплыла после долгого погружения. Но осталась стоять на месте, всё ещё смотря на закрытую дверь. Она была уверена: Лиз не поверила ей. Но — не надавила. Как всегда, сгладила углы, перевела тему и просто… ушла. Гермиона была ей благодарна. Элизабет никогда не давила. Не принуждала. Всегда сначала спрашивала: «А чего хочешь ты?» И, возможно, именно поэтому Гермиона никогда от неё ничего не скрывала. Она рассказывала о всём: о кошмарах, которые снились по ночам, о том, что пугало, о том, что радовало. Всё, что должна была рассказывать маме… Но мамы не было. И Лиз стала её миром. Заменила. Старалась оберегать, как могла. Очнувшись от мыслей, Гермиона направилась в ванную комнату, смежную со спальней. Подошла к раковине. Целую минуту смотрела на своё отражение в зеркале. Вглядывалась. Искала что-то… хоть что-нибудь. Открыла кран с холодной водой. Несколько раз плеснула себе на лицо, вздрогнув от прохлады. Потянулась за полотенцем, вытерлась. Положила его на столешницу — и оно тут же исчезло. Улыбка скользнула по её лицу. Магия домовых эльфов. Она их обожала.

***

Выйдя из ванной, Гермиона подошла к открытому окну. На улице светило яркое солнце — редкость для середины мая, когда дожди обычно не прекращались неделями. Окна её комнаты выходили на задний двор поместья, где раскинулся сад её матери — кусты гортензии, высаженные по периметру, уже начинали распускать бутоны. Гермиона часто гуляла там, думая о маме. О той, которой никогда не знала. В одной из комнат этого дома висел портрет. Её портрет. Гермиона наткнулась на него случайно, почти год назад, когда от скуки решила побродить по коридорам. Одна из дверей, ранее незамеченная, оказалась не заперта. Внутри было темно. Единственным источником света был почти догоревший камин — его тлеющее пламя отбрасывало на стены мягкие отблески. Комната была почти пустой. Стены — обшиты тёмным деревом, пол — такой же. Из мебели — только камин и стоящее напротив кожаное кресло. Она сделала шаг внутрь… и что-то хрустнуло под ногой. На полу валялись бутылки. Пустые. Некоторые разбиты. Когда Гермиона осторожно шагнула дальше, под её туфелькой хрустнуло стекло. Она замерла, а потом аккуратно обошла осколки и подошла ближе к камину. И подняла взгляд. На портрете была девушка — совсем молодая, лет восемнадцати. Такая красивая, что у Гермионы сжалось горло. Девушка смотрела на неё пристально, изучающе. Брови — чуть нахмурены, взгляд — прищуренный, внимательный, колючий. Гермионе казалось, что глаза на портрете метались по её лицу, словно ища в ней знакомые черты. У девушки были длинные каштановые кудри, собранные частично назад — две пряди убраны и заколоты, а остальные локоны красиво спадали на одно плечо. На ней — длинное, прямое чёрное бархатное платье, закрывающее всё тело, кроме рук и лица. Высокий воротник скрывал шею. А на груди — тонкая серебряная цепочка с тёмно-синим камнем в форме капли. Он покоился точно по центру, притягивая взгляд. Девушка сидела в кресле, как подобает аристократической особе. Спина была ровной, натянутой, руки аккуратно лежали на одном из подлокотников. Большие карие глаза с тревогой смотрели на Гермиону. Сбоку стоял столик светлого цвета, а на нём — ваза. В вазе стояли цветы... гортензии. Белые гортензии пышным букетом возвышались на столике, а несколько опавших листьев с бутонов лежали рядом. Гермиона с широко раскрытыми глазами смотрела на девушку, и до её сознания постепенно дошло, что перед ней — никто иная, как... — Мама? — с надеждой в глазах спросила Гермиона. Но девушка молчала, продолжая смотреть. Гермиона сделала шаг ближе и заметила подпись в правом нижнем углу, выведенную красивым курсивным почерком:

Амелия Мюриэл Лемар Франция, 1996 год

Гермиона знала, что её мать — француженка. Элизабет рассказывала, что познакомилась с ней в Хогвартсе, а позже — на одном из благотворительных вечеров — представила её отцу. А он, в свою очередь, влюбился и уже на следующий день пришёл просить у родителей Амелии её руки. Сначала они были ошарашены такой новостью: незнакомый парень пришёл к ним с подобным предложением. Но, узнав о его семье и состоянии, сразу же согласились. В те годы главным было состояние кошелька и положение в обществе. По словам Лиз, отец не был обделён ни тем, ни другим. Когда Гермиона спрашивала, какой была её мать, Элизабет почти ничего не могла ответить, так как уже тогда вышла замуж, уехала в дом своего мужа и родила ребёнка. Навещала их лишь изредка, по особым случаям. Но, по её словам, Амелия всегда была сдержанной и говорила мало. Однажды в разговоре Элизабет сказала, что когда родители Гермионы поженились, во главе семьи стоял брат её отца. А сам отец всё время пропадал на заданиях и мало уделял времени жене, из-за чего та совсем замкнулась в себе и проводила много времени в одиночестве, в спальне. Потом родилась Гермиона. А через год Амелия и Томас погибли при невыясненных обстоятельствах. Александр сутками напролёт пытался выяснить причины их смерти, но так ничего и не нашёл. Гермиона ещё раз взглянула на портрет и снова позвала: — Мама? Но портрет молчал. Казалось, девушка на нём вот-вот расплачется. Амелия встала с кресла и отвернулась, когда послышался шум. Гермиона услышала скрип двери и тяжёлые шаги — в проходе появился Александр. Она резко обернулась и испуганными глазами посмотрела на дядю. Он бросил взгляд на племянницу, затем перевёл его на портрет. Долго смотрел на спину изображённой девушки, потом вновь посмотрел на Гермиону. — Она тебе не ответит. Уходи, — с раздражением сказал Александр. Гермиона не понимала, почему девушка молчит и не хочет говорить. Любопытство пересилило, и, не сдержавшись, она выпалила: — Почему не ответит? Что с ней? — с тревогой и разочарованием спросила Гермиона. Ей так хотелось поговорить с ней. Александр помолчал, сверля Гермиону взглядом. Ей казалось, он вот-вот схватит её и вышвырнет за дверь. Кажется, он был пьян. — На портрет наложены чары, не позволяющие ему говорить, — всё же ответил он. — А теперь уходи, — добавил он. Гермиона повернулась к портрету в надежде, что та заговорит и скажет ей хоть что-нибудь. Но она всё так же стояла спиной, и по дрожащим плечам было ясно — она плачет. — Почему она плачет? Что я сделала? — испуганно проговорила Гермиона, переводя уже наполненные слезами глаза на Александра. Увидев слёзы девочки, Александр разозлился. Он сделал шаг в её сторону, не сводя гневного взгляда. — Никогда не показывай своих слёз. Это слабость, — сквозь сжатые зубы прошипел он. — Никому не позволяй видеть твои слёзы. Люди поймут, что ты никчёмная и слабая, — повысив голос, сказал он. Слёзы текли по лицу, Гермиона прерывисто дышала и дрожала. Дядя никогда раньше так с ней не говорил. Да и вообще — почти не говорил. В этот момент в комнату влетела Лиз. Увидев происходящее, она бросилась к Гермионе и опустилась перед ней на колени. Взяв её лицо в руки, начала вытирать слёзы. Лиз услышала крик и бросилась сюда. Она обняла Гермиону, затем быстро отстранилась и продолжила бегать глазами по ней, ища признаки... сама не зная чего. Потом, быстро взяв себя в руки, она повернулась через плечо и зло посмотрела на Александра, после чего вновь вернула тёплый взгляд Гермионе. Снова обняла её и прошептала на ухо: — Беги в свою спальню. Я сейчас приду к тебе. Она выпустила девочку из объятий, и Гермиона сорвалась с места. Пробегая мимо Александра, она задержала дыхание, боясь, что малейшее неверное движение — и он снова сорвётся. Выбежала за дверь, не закрыв её. Элизабет встала с пола, не поворачиваясь к брату, и сквозь зубы со злостью и ненавистью сказала: — Ты... чудовище. Александр сверлил спину сестры взглядом, тяжело задышал и сжал кулаки. — Это для её же блага. Ты её разбаловала, — сказал он. На секунду замолчал, поразмышлял и добавил: — Даю год — и ты отступаешь. Он развернулся и вышел, громко хлопнув дверью. Но Гермиона уже не услышала этих слов — она сидела в своей спальне, на полу, у двери. Когда Лиз пришла, она долго успокаивала девочку, говорила, что у дяди был плохой день и он не хотел всего этого говорить. А портрет не разговаривает потому, что художник, который его рисовал, использовал не те краски. Краски, которые после написания не позволяют говорить, а только двигаться — он перепутал. И Гермиона успокоилась, поверив тёте. Та ведь никогда не обманет. Через несколько недель Гермиона тайком снова пробралась в ту комнату, где висел портрет. Но его там уже не было. Она не решилась спросить, потому что Лиз посоветовала туда не ходить, объяснив, что эта часть дома не отреставрирована, и там находиться опасно. А Гермиона ослушалась и пошла. Но так и не узнала, куда исчез портрет. — Эй, Миона, идёшь? — выдернул её из воспоминаний Эмиль. — Мама позвала нас на ужин, идём, — сказал он, подойдя, взял сестру за руку и развернул к себе. — Может, всё будет хорошо. Мы же точно не знаем, о чём они говорили. Гермиона кивнула, и они пошли в сторону выхода, направляясь в столовую.

***

Зайдя в столовую, Гермиона сразу заметила неладное. Лиз сидела не как обычно — не в середине стола, а с правой стороны. И накрыто было на четверых, хотя они всегда ели втроём. Пройдя вперёд, их заметила Лиз и, как всегда, нежно улыбнулась им. — Опаздываете, молодые люди, — начала отчитывать их Лиз. — Я позвала вас ещё пятнадцать минут назад. Дети переглянулись, и Эмиль, взяв инициативу на себя, ответил: — Миона кормила своих пташек, — соврал он. У Гермионы были попугаи — неразлучники белого цвета. Клетка висела у неё над письменным столом, и они всегда щебетали и пели, пока Гермиона училась писать и читать. Лиз подарила их ей на пятый день рождения, и тогда Гермиона была счастлива. — Конечно, — только и ответила Лиз. Гермиона уже набрала воздуха, чтобы спросить, почему стол сервирован на четверых, как вдруг дверь открылась, и поспешным шагом вошёл Александр. Мужчина лет тридцати пяти вошёл в столовую и сразу наполнил всё пространство напряжением и тяжёлым взглядом. Высокий рост, размашистый шаг. Квадратное, вытянутое серьёзное лицо. Смуглая кожа. Нахмуренные, густые чёрные брови и лёгкая щетина. Чёрные волосы зачёсаны и аккуратно уложены назад, по бокам — чуть выбриты и также приглажены волосок к волоску. Тонкие губы поджаты, взгляд суров и серьёзен. Одет, как всегда, в строгий чёрный костюм с тёмно-синей рубашкой, которая, если не присматриваться, тоже казалась чёрной. Чёрный галстук и такие же ботинки. Дорогие часы на левом запястье. Всё, как он любит: строго, сдержанно и дорого. Идя мимо стола к своему креслу, Александр проговорил: — Извините, опоздал. Были дела, — как всегда коротко и по делу. От его голоса Гермиона вздрогнула, повернула к нему голову и попыталась улыбнуться. Вышло с трудом. Он окинул всех взглядом, и все пожелали друг другу приятного аппетита. Тут же эльфы подали первое блюдо — тыквенный суп. Любимый суп Гермионы. Ели молча. И первое, и второе блюдо. Затем подали десерт — фисташковый чизкейк, от которого Гермионе хотелось визжать от счастья. Она его обожала. Один раз молодой эльф Торри накормил её таким количеством чизкейка, что ей было плохо ещё два дня. Лиз от десерта отказалась, попивая красное вино. То же сделал и Александр, попросив эльфа принести огневиски. Дети ели чизкейк, бросая весёлые, довольные взгляды друг на друга и тихо хихикая. Пинк появился перед Александром, передал ему письмо и с тихим хлопком исчез. Все повернули головы в сторону Александра и уставились на него, пока он разворачивал письмо. Элизабет, заметив пристальный взгляд детей, слегка кашлянула. Дети вздрогнули и снова перевели внимание на десерт. Но Гермиона боковым зрением успела рассмотреть конверт — отправитель и адресат, подумала она. А сверху был нарисован герб. Двуглавый орёл, а под ним — череп какого-то животного, похожего на оленя. По бокам от черепа — зеркально расположенные красивые буквы «D». Над головами орла — две ленты, переплетённые крест-накрест, и на них надпись. Гермиона поняла, что это кириллица и латынь. Там было написано: «Дурмстранг». Александр закончил распечатывать письмо, развернул его и принялся читать. Пока он читал, его взгляд заметно веселел. Чему он так радуется? — подумала Гермиона. Лиз смотрела на него осуждающе. Видимо, она знала, что это за письмо, но Гермиону распирало от любопытства. Эмиль растерянно переводил взгляд с одного на другого, не задерживаясь ни на ком надолго, будто ища ответ. Закончив читать, Александр отложил письмо, взял стакан с огневиски, закинул ногу на ногу и осушил бокал до дна. Переведя взгляд на Гермиону, он слегка улыбнулся — только одним уголком губ. Гермиона была в смятении. Александр улыбается. Это было странно — он никогда ей ещё не улыбался. У девочки от этого в голове закружился вихрь мыслей. Значит, в письме было что-то хорошее, связанное с ней, и Александру это нравилось. И Гермиону это радовало — он доволен ею. Бросив взгляд на Лиз, Гермиона заметила, что та не сводит глаз с брата, но ничего не говорит. Только нервно покачивает ногой. Одной рукой держит бокал с вином и вертит его, заставляя жидкость закручиваться воронкой, а второй рукой крепко сжимает подлокотник. Почувствовав на себе взгляд, Лиз перевела глаза на Гермиону. Её выражение было трудно распознать, но Гермионе оно почему-то не понравилось. Всё так же — молчание. Ещё несколько долгих минут Александр смотрел на Гермиону, явно довольный. Гермиона нахмуренно смотрела на Лиз, та — в ответ с сожалением, а Эмиль следил за каждым из них, будто изучая их эмоции. — Лиз, не расскажешь новости? — молчание прервал Александр, обращаясь к сестре, но при этом продолжал смотреть на Гермиону. Элизабет отвела глаза от Гермионы и, не поворачивая головы, только боковым зрением взглянула на брата, ответила: — Это твои новости, не мои, — грубо отрезала она. Александр улыбнулся ещё шире, почти обнажив верхний ряд зубов. У Гермионы от этого зашевелились волосы на затылке — для неё это был шок. Александр — весёлый и улыбающийся? Это казалось невозможным. — Так расскажи свои, — продолжил он. Лиз не выдержала: гневно посмотрела на брата, будто готовая сжечь его взглядом. Затем, тяжело дыша, с отвращением искривила губы, но, повернувшись к детям, натянула маску теплоты, заботы и нежности. — Дети... — тихо начала Лиз. Гермиона и Эмиль повернулись к ней и с ожиданием смотрели. Лиз набрала воздуха и выдохнула, будто собиралась с мыслями: — Мы с Эмилем переезжаем на следующей неделе в поместье отца Эмиля. Дедушка с бабушкой хотят, чтобы он жил ближе к ним. И по этой причине мы уезжаем, — она прикрыла глаза и почувствовала себя настоящей предательницей. Гермиона нахмурилась, брови сошлись на переносице. Она ждала, что тётя скажет, будто это шутка. Или скажет, что она поедет с ними. Но Лиз молчала. — Но... а как же... как же я? — спросила Гермиона дрожащим голосом, до конца не понимая, что услышала. Лиз открыла глаза. Ей хотелось провалиться сквозь землю, сбежать, исчезнуть — всё, что угодно, лишь бы не смотреть в глаза этой маленькой девочке и не чувствовать себя предательницей. Ей хотелось схватить детей, спрятать их, закрыть от всего, где никто не найдёт… но она не могла. Спасти можно только одного. — Милая... — еле слышно сказала Лиз, стараясь не выдать страха. — Ты останешься здесь, с Александром. Скоро ты поедешь в школу и начнёшь учиться, — это было всё, что она смогла выдавить из себя. Гермиона уже злилась — ей надоели расплывчатые ответы. — Мне всего семь! В Хогвартс принимают с одиннадцати! — с раздражением говорила она, глядя на тётю. — Ещё три года, а с учётом того, что день рождения у меня в середине сентября, я поступлю только через четыре. Что я буду делать здесь одна?! Сердце Лиз разрывалось. Эмиль не двигался — казалось, он даже не моргал и не дышал, слушая всё это. Он не хотел уезжать. Он не хотел оставлять её. Пусть она и кузина, но для него — родная. Он чувствовал себя её защитником и боялся оставить её одну. Он, как и Гермиона, с надеждой и тревогой смотрел на мать, ожидая ответа. Но ответил за неё Александр. — Ты не поедешь учиться в Хогвартс, — сказал он. У Гермионы перехватило дыхание — казалось, сердце остановилось. Она гневно — в своей характерной манере — посмотрела на уже серьёзного Александра. Тот допил напиток, громко поставил стакан на стол, встал с кресла, сунул руки в карманы брюк и продолжил: — Ты отправишься учиться в Дурмстранг уже в сентябре. Директор Каркаров сегодня отправил письмо о твоём зачислении на первый курс. Помимо изучения боевой магии и всех прочих предметов, ты будешь обучаться дополнительным дисциплинам. Это пригодится тебе в будущем. На каникулах ты будешь обучаться дома. Со следующей недели — начнёшь подготовку. И с этими словами он направился к выходу и скрылся за дверью. Гермиона кипела от злости. Её бесило, что она не получила ответов на свои вопросы. Резко поднявшись с места, она толкнула кресло так, что оно опрокинулось назад — но Гермиона даже не обратила на это внимания. Под взглядом Лиз, наполненным болью, и взглядом Эмиля, полным страха за сестру, она вспыхнула. — Миона? — Милая? — одновременно сказали Лиз и Эмиль, пытаясь её остановить и успокоить. Хогвартс был её мечтой. Она хотела побродить по замку, по которому когда-то ходили её родители. Полетать на метле над тем самым полем, где летал отец. Посидеть за столом в Большом зале, где сидела её мама. Там, где прошло их детство и юность. Но всё разбилось о реальность. Гермиона выскочила за дверь, в ярости и гневе направляясь на третий этаж — прямо в кабинет Александра. Она должна получить ответы. Она быстро поднялась по лестнице, ни разу не споткнувшись и не остановившись, чтобы отдышаться. Остановившись перед дверью кабинета, она не постучала и проигнорировала все нормы приличия, которым её учили преподаватели этикета. Она распахнула дверь так резко, что та с грохотом ударилась ручкой о стену. Александр, не ожидая такой реакции, растерянно поднял голову к бунтовщице и посмотрел на неё. В его взгляде читался восторг от её вспышки — гнев, эмоции, которые ему удалось из неё вытащить. Но спускать это с рук он не собирался. Надев на лицо маску равнодушия, он внимательно изучал девочку. Она дышала тяжело и глубоко. Крошечные кулачки были сжаты до побелевших костяшек. На секунду ему показалось, что её янтарные глаза потемнели — чернота заполнила всё глазное яблоко. Губы изогнулись в отвращении, а ноздри раздувались от ярости. — Я не поеду в Дурмстранг, — отчеканила Гермиона, чётко проговаривая каждое слово. Александр повеселел. Опасна в гневе, несмотря на возраст, — подумал он. — Поедешь, — коротко отрезал он. Гнев затоплял Гермиону, голова её дёрнулась вбок, но она быстро выпрямилась, вернув исходное положение. Кулачки сжались ещё сильнее — ноготки впились в ладони до крови, но девочка не чувствовала боли. Александр заметил это и мысленно отметил её выдержку. — НЕТ! — крикнула Гермиона. Крик отразился от стен, наполнив кабинет вибрацией ярости. Справа от неё стоял книжный шкаф. В следующую секунду произошёл выброс магии. Шкаф загорелся. Но загорелся не обычным пламенем — синим. Деревянная конструкция трещала, огонь пожирал её, из пламени тянулись чёрные прожилки, будто живая тень выходила изнутри. Шкаф задрожал, и треск стал оглушающим. Гермиона не обращала на это внимания — сделала шаг вперёд, и в этот момент шкаф, охваченный магией, взорвался, исчезнув в пламени и не оставив после себя и следа. Щепки разлетелись по всему кабинету, беспорядочно осыпаясь. Но ни одна не коснулась Гермионы. Лишь сейчас она заметила — вокруг неё возник голубой купол. Он защищал её от последствий магического выброса. Она моргнула, расслабила пальцы — руки всё ещё были сжаты до боли. Последние обломки упали на пол, и купол исчез. Это был чистый, сильный выброс магии. Александр встал из кресла, обошёл его и остановился сзади, положив руки на спинку. Он осмотрел кабинет с восторгом. Приподнял одну густую бровь и, в третий раз за день, улыбнулся Гермионе уголком губ. — Вот именно поэтому ты и поедешь в Дурмстранг, — произнёс он и обвёл рукой кабинет, показывая на последствия. — Такой выброс магии нужно уметь контролировать. В Хогвартсе тебя этому не научат. Дурмстранг славится дисциплиной, порядком. А главное — там сильные маги и волшебники. Настоящие. Гермиона вслушивалась в его слова. Это был её первый выброс магии. Но он был не таким, как у Эмиля или Оливии. Он был… сильным. Очень сильным. Выдохнув и немного придя в себя, Гермиона спросила: — Какой «такой» выброс магии? Почему он был таким? У Эмиля и Лив было по-другому. Эмиль двигал кружки, а Лив подняла в воздух подушки. Почему у меня так? Она не унималась, ожидая ответа. Александр выпрямился, подошёл к Гермионе и, положив руку ей на плечо, спокойно произнёс: — Потому что ты не обычная девочка. Поэтому ты и поедешь учиться в Дурмстранг. Он развернулся и пошёл обратно к креслу. Гермиона осталась стоять в ступоре. В голове всё ещё звучало: «…ты не обычная». Она подняла взгляд на Александра. — Хорошо, — коротко ответила она, почти в его манере, и вышла за дверь. Александр усмехнулся своим мыслям. Он уже знал — это далеко не последняя их стычка. Эта девчонка станет испытанием. Но интересным. Он сел в кресло, достал из ящика перо и чистый пергамент. Написал несколько строк:

Ты был прав. Выброс случился. Я такого не видел. Отправлю воспоминание.

А.Г.