Песнь Саэты

…Тот теперь в шипастой клети;

Тот теперь в объятьях скорби,

Кто, родившись, выжил; каждый

Кружит ныне в чёрном шторме, -

Посмотри, моя Саэта.

      

Август Зарембовский. «Песня Саэты»

                                         То было их первое лето после сражения с Драконом. Небольшая деревушка на юге Испании, просторная вилла на берегу моря с персиковым садом, окружающим её подобно каменной стене. С тех пор минуло много лет, но память о днях, проведённых в Андалусии, всё ещё жива в его сердце. Он вспоминает о них с затаённой нежностью и с лёгкостью воскрешает те чувства, что волновали его тогда. Мучение, недоверие, трепет от каждого прикосновения, нерешительность, боязнь неверно истолковать знаки и лишиться всего; склонность расшифровывать то, что никогда не было закодировано – всё началось тем летом, когда Уилл впервые осознал, что влюблён в Ганнибала Лектера.               И даже сейчас стоит только закрыть глаза, и вот он снова в горячей Испании, на его плече висит плетённая корзина, наполовину заполненная сочными плодами, взращенными на экспериментальных удобрениях в лучших традициях Ганнибала. Старая алюминиевая лестница угрожающе скрипит под ногами, когда он смещает вес, пытаясь ухватиться за ветку, и тянется за персиком, висящим особенно неудачно.              То мог быть самый обычный, ничем не примечательный день в череде таких же, спокойных и мирных. Тогда он и был таким, это спустя годы, будучи полностью честным с самим собой, Уилл мог сказать, что выделяло его среди прочих. Этот день стал началом его неизбежного падения.              Несмотря на ранний час, солнце палило беспощадно, ни тень, ни морской ветер не могли спасти от его жара. Пот ручьями стекал по лицу и обнажённой спине, смешиваясь с липким персиковым соком.               Когда очередная корзина была заполнена, Уилл осторожно спустился вниз. Он протёр глаза и руки скинутой им ранее рубашкой и сделал несколько глотков из фляги. Вода нагрелась, став неприятно тёплой. Уилл скривился.               Он обернулся к морю, блестящему на солнце, подставляя лицо лёгкому бризу. Постоял немного, наслаждаясь тем, как ветер обдувал его разгорячённое тело, а после подхватил корзины и направился в сторону дома.               Внутри было блаженно прохладно и свежо. Уилл сбросил сланцы у двери, потёр ноги друг о друга в попытке избавиться от песка и пыли и последовал за манящим ароматом, доносившемся из кухни.               Ганнибал давно проснулся и сейчас трудился над чем-то, что должно было стать их завтраком. Оставив персики на острове, Уилл склонился над его плечом, заглядывая в кастрюлю. Ганнибал обернулся к нему, окидывая взглядом красные плечи и грудь, непроизвольно втянул воздух, поморщился.               — Душ, Уилл.              Уилл рассмеялся.              — Твои персики на столе, — сказал он, отступая.              Ганнибал кивнул.              — Спасибо.        

***

             Уилл критически осмотрел свои отросшие волосы, ставшие почти столь же безобразными, как в то время, когда он только вышел из лечебницы. Казалось, это было целую жизнь назад.               Он поправил чёлку, чтобы она скрыла шрам на лбу, который выглядел куда заметнее на загоревшей коже. С отметиной на щеке ничего сделать было нельзя; она горела ярко, словно звезда в ночном небе, словно кровь на белой рубашке. Уилл ненавидел её так же сильно, как и любил.               Опустив полы шляпы пониже, Уилл схватил первые попавшиеся очки – с вероятностью семнадцать к одному они принадлежали Ганнибалу – и немного наличных.                — Я на почту, — крикнул он, наугад обращаясь в сторону гостиной.              Он наклонился, чтобы завязать шнурки, а когда поднялся, Ганнибал стоял перед ним.              — Загляни к синьоре Мендос на обратном пути. Она обещала мне свои лучшие naranjas.              — Окей. Не скучай, — Уилл подмигнул ему и успел поймать эхо чужой улыбки, прежде чем дверь за ним закрылась.               Дорога до почты была неблизкой, даже на велосипеде она занимала полчаса. В пути он уничтожил остатки воды, так что ему пришлось заехать в магазин, чтобы пополнить запасы. Старый вентилятор подозрительно потрескивал на поворотах, гоняя тёплый воздух, пахнущий прокисшим молоком. Возле кассы стоял стенд с разной мелочовкой, глаза зацепились за зажигалку, и, не давая себе времени передумать, Уилл добавил её к покупке. Кассир – молодой парень, вероятно, студент – поднял взгляд, стоило Уиллу приблизиться.               — Winston, por favor.              На почте было малолюдно – едва ли кто-то хотел покидать убежище с кондиционером в такое пекло. Быстро забрав заказ: последние выпуски хирургического и кулинарного журналов, газету с криминальной хроникой, а также письмо без обратного адреса – Уилл перекинулся парой слов со стариком Гомесом, клятвенно заверив, что обязательно заглянет к нему на следующей неделе, чтобы взглянуть на его моторную лодку, которая, в очередной раз, «совершенно вышла из-под контроля, синьор, клянусь, она меня в могилу скоро сведёт».              На двери салона «У Льюиса» висела табличка, оповещавшая клиентов о перерыве. Спрятавшись в тени под козырьком, Уилл прислонился к стене и достал сигарету. Чиркнул зажигалкой, втянул дым. Кашель слегка дёрнул его плечи, но он проигнорировал это, сделав ещё одну затяжку. Горький привкус пеплом оседал на языке, запах впитывался в мокрую от пота рубашку, растворялся в коже.               Дверной колокольчик издал плаксивый звук, и это было единственным предупреждением. Уилл вовремя увернулся от резко открывшийся двери. Показалась растрёпанная макушка.              — ¡Madre mía! ¡James! ¿No te maté?               — Estabas cerca.              Рассыпавшись в извинениях, Льюис втянул его внутрь. В помещении с потрескавшимися стенами стоял тяжёлый, спёртый воздух.               — Что, чёрт возьми, случилось с твоим кондиционером? — возмутился Уилл, выкидывая окурок в мусорное ведро.               Льюис не говорил по-английски, однако, похоже, одного взгляда на лицо Уилла было достаточно, чтобы понять причину его возмущений, потому что мужчина рассмеялся.              — Un poco de inconveniente no es un obstáculo para la creatividad.              Время тянулось медленно; было жарко, как в аду. Пот смешивался с пылью и высыхал липким слоем на ладонях. Пряди волос всё сыпались на пол; казалось, происходящему не было конца. Льюиса веселило его нетерпение; издеваясь, он всё спрашивал, комфортно ли ему, может быть, стоило предупредить о своём визите заранее, чтобы он позвал нескольких флабелеферов. Уилл огрызнулся пару раз в ответ ради приличия, но преимущественно молчал – из него словно все соки выжали.              Когда всё закончилось, он не медлил, оставляя помятые десять евро и покидая салон с нескрываемым облегчением.               Синьора Мендос – добродушная женщина в возрасте, однако назвать её старушкой ни у кого язык не повернулся бы – встретила его с распростёртыми объятиями. Буквально: притянула к себе, обвив руками, впрочем, учуяв запах сигарет, тут же отстранилась, неодобрительно качая головой. Она предложила ему выпить лимонад, пока она отбирала las mejores naranjas, которые бы соответствовали высоким требованиям Ганнибала, и Уилл согласился.               И так, нагруженный корреспонденцией и пакетами апельсинов, его велосипед замедлился, так что Уилл оказался дома лишь час спустя. Он оставил велосипед в гараже и спрятал сигареты в заднем кармане шорт. Это заставило его снова почувствовать себя подростком, скрывающимся от отца. Мысль была глупой, и всё же Уилл не сдержал усмешки, переступая порог дома.              К своему вящему удивлению, он нашёл Ганнибала раскинувшимся на диване. Книга закрывала его лицо, шорты задрались, обнажая загорелую кожу стройных бёдер; неприкрытая ничем грудь, зарумянившаяся горячим испанским солнцем, медленно поднималась и опускалась в такт ровному дыханию.              На долгие секунды Уилл замер соляным столбом, не сводя пристального взгляда со спящего Ганнибала, спокойного и умиротворённого, вбирая в себя этот образ, упиваясь им. Он не был уверен, – ни тогда, ни много лет после – что так сильно взволновало в увиденном им образе. Возможно, дело было в том, что, несмотря на всё ими пережитое, или, возможно, именно благодаря этому, порой ему было сложно воспринимать Ганнибала как человека из плоти и крови, нуждающегося в отдыхе наравне со всеми остальными. Ставить Ганнибала на одну ступень с кем-либо уже казалось противоестественным. Возможно, потому, что стоило ему признать в Ганнибале человека с вполне себе человеческими потребностями, ему пришлось бы признать и многое другое, свойственное людям, что Уилл категорически не желал признавать. Он чувствовал исходящую от этого потенциального признания опасность, которую никак не мог себе объяснить. И уж точно не стремился узнать, что произойдёт после ворошения этой банки червей.              Уилл устало вздохнул, поднял книгу с лица Ганнибала и оставил её раскрытой на столе. Ганнибал улыбался чему-то одному ему известному. Это зрелище отозвалось извращённой, сладостной болью на месте старого шрама, как будто Уилл снова проснулся в больнице и увидел кровавый поцелуй на белоснежных бинтах.               Вдруг Ганнибал слегка пошевелился, меняя позу, и это стало своеобразным толчком – Уилл тут же отпрянул, резко моргая. Его сердце бешено колотилось в груди.       

***

             Ганнибал нашёл его сидящим на пляже, всё ещё мокрым и с сигаретой в руке. Песок прилип к его ногам, соль застряла в спутанных ветром волосах, плечи и спина краснели в закатных лучах.               Не беспокоясь за сохранность одежды, Ганнибал сел рядом. В его руках было зажато письмо, которое Уилл получил ранее.               — Давно ты куришь? — спросил он с укором.               Уилл затянулся и протянул ему сигарету. Ганнибал, невпечатлённый, поднял бровь, выражая молчаливое неодобрение. Уилл пожал плечами, выдыхая облако серого дыма.               — Снова начал после той ночи.              Уилл не пояснял, но ему и не нужно было.               — Иногда ты такой упрямый, — проворчал Ганнибал, заставляя Уилла хрипло расмеяться и закашляться.               — Может, я и совершил ошибку, но я не сожалею, — Уилл вглядывался в даль моря, купаясь в тепле прижимающегося к нему тела. — Сейчас я могу быть здесь и не думать о всех «что» и «если».              — Позволишь?              Уилл посмотрел на него и с изумлением обнаружил, что Ганнибал указывал на зажатую меж его пальцев сигарету. Он кивнул, но вместо того, чтобы взять предложенное, Ганнибал притянул руку Уилла к лицу и обхватил фильтр, губами касаясь кончиков его пальцев. Продолжая смотреть Уиллу в глаза, он затянулся. Тусклый свет огонька смягчил острые черты лица. Засмотревшись, Уилл едва не упустил самодовольную улыбку, затаившуюся в уголках губ. Неожиданно смутившись, он ощутил необходимость сменить тему и указал на письмо, которое Ганнибал захватил с собой.              — Чийо? — спросил он, делая последнюю затяжку, и вдруг различил вкус персика. Он облизал фильтр, желая почувствовать его снова, но на языке остался только пепел. Разочарованно вздохнув, он затушил сигарету о песок.              Ганнибал передал ему обычный белый конверт без обратного адреса и опознавательных знаков, позволяя прочитать самостоятельно, и расслабленно запрокинул голову, подставляя лицо скрывающемуся в фиолетовых облаках солнцу.               С усилием проигнорировав изящную шею и крепкие руки, упирающиеся в песок, Уилл достал письмо из конверта и пробежался по содержанию глазами.              — Значит, на этот раз Франция, — протянул он задумчиво.              — Удивлён?              — Не ожидал от неё чего-то столь…человеческого.               — Ты хотел сказать банального, — пожурил Ганнибал, забавляясь. Его глаза сияли весёлым блеском, ослепляя не хуже солнца в ясный день. — Спустя столько лет заточения, разве она не заслуживает немного банальностей в жизни?              Уилл нахмурился.              — То был её собственный выбор, — сказал он, но продолжать дискуссию не стал.               Вместо этого он откинулся на спину, смыкая веки, и почувствовал, как Ганнибал сделал то же самое. Чужая ладонь прижалась к его в мимолётном прикосновении, посылая волны мурашек по телу. Уилл крепко зажмурился, задышал рвано и неровно. Не отдавая себе отчёта в своих действиях, он перевернул ладонь, кончиками пальцев касаясь его руки. Кожа Ганнибала оказалась мягкой и тёплой. На мгновение они замерли неподвижно, а после пальцы Ганнибала проскользнули меж его, сплетая руки.               Уилл почувствовал, как Ганнибал пошевелился, поворачивая голову в его сторону и впиваясь пытливым взглядом, но сам не осмелился открыть глаза. Он постарался восстановить сбившееся дыхание, скрывая волнение, охватившее его тело. Там, где Ганнибал касался его, кожа горела необузданным пламенем. Он облизал вмиг пересохшие губы. Вдруг весь мир сжался до одной единственной точки соприкосновения их тел.               Но в следующее мгновение, коротко сжав напоследок, рука испарилась, заставив его открыть глаза. Голова Ганнибала закрывала солнце, из-за чего рассмотреть выражение его лица было невозможно. Отряхнув ноги от песка, он бросил последний взгляд на Уилла, прежде чем отвернулся.              — Пойдём домой.              Уилл растерянно проследил за его удаляющимся силуэтом, пытаясь прийти в себя. Он до боли стиснул кулаки, сминая письмо и пачку сигарет, и медленно направился следом.                                   На следующий день они коротали особенно жаркие часы на улице возле бассейна. Словно и не произошло ничего странного накануне. Словно одно единственное, невесомое прикосновение, продлившееся считанные секунды, не разрушило Уилла. Словно всё осталось неизменным. Впрочем, возможно, так и было – это всё ещё были они, настоящие они, мёртвые для всего остального мира, но живые прямо здесь и сейчас в их собственном раю, вместе, несмотря ни на что. Они сломали все кости в своих телах, позволили океану перемешать их и снова собрали из них нечто новое и единое. Возможно, только это и имело значение.               Раздался всплеск воды, когда Ганнибал подплыл ближе к бортику, на котором развалился Уилл, а после его мокрая ладонь коснулась плеча, привлекая внимание. Уилл снял шляпу с глаз, оборачиваясь к нему лицом и морщась от ярких лучей, ослепивших его.              — Залезай в воду, пока не сгорел, — сказал Ганнибал, продолжая нежно удерживать его.              «Я уже сгорел, — подумал Уилл. — Ты сжёг меня до самого основания, разве сможет солнце посоперничать с этим? Разве хоть что-то сможет?»              Вместо ответа – вряд ли он был способен сказать что-то связное, даже если бы попытался – Уилл схватился за Ганнибала, наваливаясь на него всем весом, погружая их обоих под воду, на этот раз не смертельно холодную и неукротимую, а вполне себе тёплую и приветливую. Они вцепились в друг друга крепко, спутались ногами. Когда лёгкие обожгло нехваткой воздуха, они всплыли, жадно дыша. Ганнибал окинул его потемневшим взглядом, его грудная клетка часто поднималась и опускалась.               — Тебе непременно хочется убить нас?               Уилл хмыкнул, откидывая мокрые волосы с лица.              — Кажется, мы уже выяснили, что это не в моих силах.               — К счастью, это так.              — Действительно, к счастью, — повторил он задумчиво.              И прежде, чем Ганнибал успел бы понять что-то, что сам Уилл не мог осознать до конца или, быть может, просто не позволял себе принять, он окатил его небольшой волной, бросая молчаливый вызов, и между ними завязался шуточный бой. Ганнибал смеялся, выставив руки, чтобы защититься от его натиска, и этот смех отдавался у Уилла в рёбрах, окутывал его подобно самому мягкому одеялу. Уиллу хотелось быть ближе, чтобы поймать этот смех губами, ощутить его своей кожей, но это желание было опасным, одна только мысль об этом ощущалась стальной хваткой на шее, лишала голоса и забирала любую надежду на сопротивление.                Глаза Ганнибала внимательно следили за каждым его действием, но Уиллу отчего-то казалось, что в тот момент он мог ясно видеть не только его следующий шаг, но и всё, что творилось у него в голове.               В итоге они сошлись на ничьей, но Уилл был уверен: сражайся они на секунду дольше, и он бы не смог победить.                             После они выбрались из воды и скрылись в тени веранды. Ганнибал принёс им по стакану персикового сока, но вместо того, чтобы устроиться рядом, принялся натирать его спину кремом. По телу Уилла будто прошёл электрический заряд, он даже хотел было отстраниться, прежде чем понял, как странно бы это выглядело: в конце концов, в этом прикосновении не было ничего необычного, они касались друг друга сотни, тысячи раз. Вот только раньше это не оказывало на него такого влияния. Ловкие, сильные и всё-таки нежные пальцы мягко массировали его плечи, имитируя массаж, и Уилл чувствовал, как с каждой пройденной секундой плавился всё больше, подобно маслу на солнце. К своему стыду, он даже прикрыл глаза от удовольствия и едва ли в голос не стонал, когда умелые руки проходили по особо чувствительным местам и будто специально задерживались на них дольше. В какой-то момент ему даже пришлось закусить губу, чтобы сдержать уже готовые вырваться звуки наслаждения, однако скрыть потяжелевшее дыхание, словно он бежал многокилометровый марафон, было не под силу. Оставалось надеяться, что ветер смог заглушить его отчаянно сдерживаемое желание.               Уилл уже был готов сдаться, он почти потянулся за чужими руками, больше, только не останавливайся, пожалуйста, только не останавливайся, когда Ганнибал отстранился от него, чинно усаживаясь в соседнее кресло. Уилл опустил голову ниже, чтобы он не смог понять, какое удовольствие доставил своими прикосновениями, и этим лишь более изобличил свои истинные чувства. Он схватился за стакан сока, когда поймал себя на том, что от волнения принялся царапать ногтями пальцы, но, учитывая, как сильно тряслись его руки, это не сильно помогло.               Внезапно Ганнибал заговорил, и звучание его голоса подняло в душе Уилла новое волнение.               — Хочу устроить ужин на этой неделе. Ты не будешь против?               В то мгновение Уилл был готов согласиться на что угодно, если бы это означало, что Ганнибал посветлеет лицом, улыбнётся ему своей обворожительной улыбкой и не придаст значение тому, как хрипло и обречённо он звучал, когда давал это самое согласие. Как будто Ганнибал мог бы не заметить что-то столь очевидное. Кто угодно, но не он. Конечно, он заметил.        

***

             Погрузившись в работу, было легче игнорировать слона, что недавно вырос в  их отношениях, поэтому именно это Уилл и сделал. Он целыми днями просиживал в своей мастерской, выполняя старые заказы, а когда мысли становились уж слишком громкими и заглушать их не получалось, он просто позволял им свободно течь, разваливаясь на холодном полу в луже материальной безысходности.               Ганнибал сейчас был занят своими собственными делами – подготовка к вечеринке уже шла полным ходом, и он погрузился в неё со сладостным чувством ностальгии, какую испытывают от встречи со старым другом. Уилл даже не знал наверняка, обратил ли он внимание, что теперь они совсем не видели друг друга в течение дня и только изредка встречались на трапезах, но и те каждый проводил в своей голове, так что разговор особо не клеился.               Хоть отдалиться и было идеей Уилла, но это вовсе не значило, что он не скучал каждую секунду, проведённую порознь. То была мука, не сравнимая даже с их трёхлетней разлукой. Уилл не знал, в чём было дело, в конце концов, только пожелай, и он мог бы присоединиться к Ганнибалу на кухне, пусть и не помогая, но наблюдая за его выверенными, натренированными движениями профессионала, возможно, дегустируя и высказывая своё мнение о его рецептах. Уилл знал, что Ганнибал не был бы против: иногда, когда они вместе обедали и ему хватало смелости ответить на его взгляд, Уилл читал в глазах Ганнибала ту же разрушающую нужду, что испытывал сам; но она была столь мимолётной, исчезала настолько быстро, что Уилл не мог быть уверен, была ли она на самом деле или то была игра его разбушевавшегося воображения. Ведь, казалось, захоти Ганнибал чего-то, он не стал бы колебаться – напротив, он приложил бы все свои силы, чтобы заполучить желаемое.               Когда Уилл пытался понять, что, по его мнению, Ганнибал должен был желать, его рассуждения резко останавливались. В самом деле, имел ли он право требовать что-либо, когда сам не мог разобраться в своих чувствах. И предложи сейчас Ганнибал то, что он мог бы предложить, принял бы он это? Или снова мучил их неопределённостью, разрушая тот хрупкий мир, который они выстроили после падения?               В последние дни, однако, его не покидало ощущение, что этот мир и так уже безвозвратно разрушен.              Когда работа в мастерской иссякла, Уилл стал чаще гулять. Он колесил по узким испанским улочкам на велосипеде или вышагивал по побережью, пока совсем не темнело, и только тогда возвращался домой. Неважно, как поздно это происходило, Ганнибал всегда дожидался его, ставил тарелки с едой, которые непременно оборачивал фольгой, чтобы сохранить тепло, и составлял ему компанию за ужином. В такие моменты чувство вины становилось совсем невыносимым, и хуже всего было то, что Уилл толком не понимал природу этого чувства, ровно как и не понимал, что вынуждало его каждый день проводить вдали от дома и Ганнибала.               Уилл не мог определить точного момента, когда осознал, что его чувства к Ганнибалу изменились. Он даже не был уверен, действительно ли они изменились или же всегда были такими, а он не желал признавать очевидного, боясь того, что это говорило о нём самом. В самом деле, кто бы смог воспылать желанием к Ганнибалу, точно зная, что он из себя представляет. Уилл знал худшее в нём, видел всё своими собственными глазами, но мало того, что это не отвратило его от этого человека навсегда, он сумел принять эту тьму, отринув свет и все зачатки хорошего в себе, и с удовольствием воссел на соседний трон, измазанный кровью, подготовленный специально для него.               Он был ничем не лучше Ганнибала, давно стоило признать.               Со временем тоска по Ганнибалу продолжила набирать силу, пока однажды под покровом ночи не достигла своего апогея. Уже находясь на грани сна, он услышал, как дверь в его покои приоткрылась, а в следующее мгновение кто-то сидел в изножье кровати, погружённый в свои мысли. Сначала не происходило ничего, но после матрас прогнулся под чьим-то весом и его щеки коснулась рука, едва ощутимая, как у фантома, так нежно, словно не желала потревожить, но всё-таки не смогла сдержаться. Уилл помнил, как приоткрыл веки, и в тени узнал острые скулы Ганнибала. Похоже, ему приснился сон, потому что не могло подобное быть правдой. Ганнибал не мог нуждаться в нём так же отчаянно, не настолько, чтобы тайно прокрасться в его комнату с одной лишь целью – прикоснуться. Легко, невесомо, слишком кротко и так…так. Это наверняка был сон, твердил себе Уилл, ведь только во сне ему могло бы показаться, что прикосновение Ганнибала сродни возвращению домой; только во сне он мог бы захотеть, чтобы ладонь Ганнибала обожгла его и на том месте, где была его рука, навсегда осталось напоминание об этой тихой ночи, ими разделённой. Только во сне он бы мысленно молил всех известных человечеству богов, чтобы, пожалуйста, пусть это не было сном, просто не могло им быть, боже, пусть это было на самом деле.              Он уже был готов впасть в отчаяние, когда столкнулся с синьором Гомесом в свою очередную прогулку. Тому всё ещё была нужна помощь с лодкой, и Уилл ухватился за эту возможность, как утопающий за спасательный круг. Работа означала, что ему не нужно было искать причину для отлучки, что, в свою очередь, позволяло притвориться, будто его отсутствие было необходимостью, а не прихотью.               К счастью, у старика Гомеса был просторный гараж, и ему не пришлось тащить мотор в мастерскую через весь город. Беглый осмотр устройства результатов не дал, так что Уиллу пришлось его вскрыть, чтобы определить, в чём скрывалась проблема.                — Датчик вышел из строя, — сказал Уилл, поднимаясь и вытирая руки тряпкой, — он подаёт неверные сигналы, поэтому мотор и глохнет на ходу.               Старик нахмурился.              — Так ты не сможешь его починить? — проскрипел он на ломаном английском.               — К сожалению, нет. Нужно заказывать сменный.               — И сколько ждать?              — Не менее недели.              Гомес всплеснул руками, выражая этим всё своё недовольство, а после горестно вздохнул.        — Al diablo con él . Подожду. Всё равно валяется без дела.       Уилл кивнул и с налётом разочарования понял, что пришло время уходить. Однако Гомес удивил его, предложив холодный чай, и Уилл не стал отказываться. Они устроились на крохотной кухоньке, слишком тесной для двух взрослых мужчин. Разговор полился легко, старик рассказывал ему о днях минувших, расспрашивал, что сейчас волнует молодёжь. «Едва ли я сойду за представителя молодёжи», смеялся Уилл. «Не оскорбляйте себя так, синьор, сейчас лучший возраст для приключений». Уилл не чувствовал в себе тяги к новым потрясениям, но согласиться было легче, чем спорить.        После обсуждение плавно перетекло на собаку синьора Гомеса, что недавно ощенилась. Старику было тяжело справляться с пополнением, и он хотел пристроить щенят людям, которым доверял бы. Заметив засиявшие глаза Уилла, он задумчиво почесал щетинистую щёку.        — Ты кажешься decentes  человеком, Джеймс, думаю, я был бы спокоен, если бы ты взял себе одного.         Уилл постарался скрыть слишком явный восторг, заверяя старика, что на него можно положиться. Час спустя он покинул дом с маленьким биглем на руках.        Он держал щенка одной рукой, а другой катил велосипед, впервые за несколько дней возвращаясь ещё до заката. Удивительно, но он ни на секунду не допустил мысль, что Ганнибал мог быть против ещё одного сожителя, и совершенно не переживал по этому поводу. Вместо этого он задумался над возможным именем для щенка и, пребывая в глубоких размышлениях, не заметил, как оказался на пороге дома.               Ганнибал, похоже, тоже оставил привычную рутину, потому что обнаружил его Уилл не на кухне и даже не в саду, где он критически отбирал зарумянившиеся персики к предстоящему ужину, а в кабинете – несколько раздражённо сверлящим альбом. Услышав шум, он оторвался от своего занятия с вопросом, явно отобразившемся на вмиг разгладившимся лице.               — Ты сегодня рано, — простая констатация факта, в голосе – ни эмоции, и всё-таки Уилл почувствовал укор. Он знал, что, несмотря на внешнее безразличие, именно этого Ганнибал и добивался.              Слишком поздно пришло волнение, но уже не было возможностей для безопасного отступления, поэтому, вздохнув, Уилл вошёл в комнату. Внимание Ганнибала на мгновение метнулось к щенку в его руках, а после вернулось к лицу.               — Признаться, удивлён, что это заняло у тебя столько времени.               Уилл пожал плечами, не собираясь отрицать его правоту, и погладил бигля между ушами.              — Ты не против, если..?              Он не закончил вопрос, кивая головой на щенка.               — Ну, он уже здесь, не так ли? Грубо было бы отослать его обратно.               Уилл мягко улыбнулся, не отрывая глаз от щенка. Тепло, что он почувствовал в то мгновение, не имело ничего общего с температурой в комнате, Уилл знал это так же, как и то, что трава зелёная, а небо голубое. И это знание не позволило ему поднять голову и встретить чужой пристальный взгляд, который, казалось, пытался пробраться ему под кожу, чтобы узнать каждую мысль, когда-либо посещавшую его. Уилл не мог этого допустить, ведь это означало добровольно передать все доказательства своей вины.        Но, право, так ли уж он был виновен? Ведь если подумать, это уже то, кем они были. Той ночью на утёсе они слились в кровавых объятиях, сплелись душами, разделив охоту и одну добычу на двоих; кровь на их одеждах, руках, лицах смешалась, что уже и не различить, где – чья. Так когда этого стало недостаточно? С каких пор всё изменилось настолько, что теперь он нуждался в большем, как путник, заблудившийся в пустыне и умирающий от жажды, нуждался в капле воды. И подобно этому путнику, стоило только заполучить так отчаянно им желанную каплю, как ему захотелось бы большего, пока однажды это желание не разрослось до того, что уже целого озера было бы недостаточно, чтобы напиться.        Такой своевольный и эгоцентричный человек, как Ганнибал, никогда бы не возжелал того же, поэтому Уиллу только и оставалась держать голову низко и прятать пылающий взгляд.                                             В тот вечер они ели свежеприготовленный ужин, какой-то причудливый японский суп с нотками кокоса и перца, и разговаривали, разговаривали, разговаривали, словно желали за раз восполнить время, когда этого не делали. Уилл уже и не мог вспомнить, почему вдруг решил, что избегать Ганнибала было хорошей идеей. Как он вообще выдержал так долго вдали от него? Сейчас Уилл не мог насытиться видом его зубастой ухмылки, показывающей, как он сам наслаждался происходящим; его расслабленностью и заразной непринуждённостью, звучанием его голоса с мягким шипением на согласных. Не мог насытиться видом обнажённой шеи, нетронутых загаром ладоней, таких нежных, как теперь знал Уилл, и взглядом тёмных глаз, ласкающих его на протяжении всего ужина. Ох, этот взгляд. Уилл умер бы счастливым, если бы последним, что он увидел в своей жизни, были эти глаза. Он уже сделал это однажды – он был готов сделать это снова.               Он не мог насытиться Ганнибалом, и уже не помнил, когда было иначе. Казалось, эта жажда была с ним всегда, ещё до их первой встречи, до его рождения, до зарождения Вселенной – неотъемлемая часть его личности, даже когда он не осознавал этого, был не способен это сделать, она всегда была здесь и останется после его смерти.              Удивительно, как такое сильное чувство ускользало от его внимания годами. Было просто ненавидеть его. Справедливости ради, он дал все поводы для этого, и всё-таки Уилл его простил. Простить тоже было легко. А потом очередное воспоминание об Эбигейл снова напомнило, каково это – быть выпотрошенным без ножа, и он уже не мог простить. Ненавидеть он тоже не мог.         Уилл знал желание, мог без труда опознать его, найти в толпе, когда оно пыталось спрятаться ото всех, но от него – и не надеялось, но в этот раз он проглядел его вчистую.        Он был слеп все эти годы и наконец прозрел.        Он мечтал снова быть ослеплённым и в тайне боялся этого.       Уилл был настолько погружён в себя, что не заметил перемены в окружающей обстановке – то, как дом будто подобрался в ожидании, посвежел и посветлел.        На следующий день, однако, он в полной мере смог оценить свою оплошность. Тут же стала ясна перемена в поведении Ганнибала: он не был занят потому, что всё уже было готово. Остались финальные штрихи, которые вносили заполонившие их дом рабочие: повара помогали на кухне, официанты разносили подносы с шампанским и лучшим коллекционным вином, садовник ровнял кусты во дворе. Уилл большую часть времени слонялся без дела, не зная, куда себя пристроить, чтобы никому не мешать. Он успел перекинуться парой ничего не значащих фраз с Ганнибалом, когда тот отправлял мясо в духовку, прежде чем отвлёкся на проголодавшегося щенка и потерял его из виду.        Маленькая Коко – Coco с лёгким акцентом из уст Ганнибала звучало куда приятнее, однако собаку, вероятно, это волновало куда меньше, чем Уилла; она только училась использовать свои уши, потому, быть может, не замечала разницы вовсе – была растеряна не меньше его, но ощутимо иначе: она следила за потоком людей, слегка прищурив глаза, махала хвостом и не могла усидеть на месте. Со временем её интерес всё же ослаб, она позволила Уиллу подхватить себя, и они вместе устроились в саду под персиковыми деревьями.       Вскоре Коко заснула – ей всё ещё было тяжело бодрствовать слишком долго. Стоял знойный полдень, но ветер дул прохладный, так что вечер обещал быть тёплым, но не душным – лучшей погоды для Ужина нельзя было и придумать. Уилл задумался, специально ли Ганнибал выжидал, когда жара успокоится, и усмехнулся своей же глупости. О, конечно, он это сделал.        Предаваясь праздным размышлениям, Уилл не заметил, как его голова потяжелела, и вскоре он тоже погрузился в сон.       Ганнибал нашёл его позже, когда до прибытия первых гостей оставалось не более получаса. Он прикоснулся к плечу, чтобы разбудить, склонившись низко к его лицу. Уилл проснулся в окутавшем его аромате сандала, запечённого мяса и чего-то сладкого. Ему пришлось подавить порыв податься ближе, чтобы вдохнуть глубже и различить все тонкости его запаха.        Ганнибал уже сменил одежду к ужину – идеально отглаженная белая рубашка с коротким рукавом, не скрывающая натренированных рук, бежевые брюки, подчёркивающие стройные бёдра, вместо официальной обуви – сабо, стильно и комфортно, – и попросил его переодеться тоже. Он отстранился, бездумно проведя пальцами по шерсти Коко, и сказал, что будет ждать его возле ворот.       К тому моменту повара уже исчезли, а официанты, напротив, распределились по территории участка, готовые к работе. Кто-то повесил и зажёг фонарики. Похоже, этот ужин будет разительно отличаться от тех, что Ганнибал проводил в Балтиморе. Всё по-прежнему было на высшем уровне, но с куда меньшей помпезностью. Скорее, это походило на семейный съезд всех многочисленных родственников, преимущественно дальних, и единственное, что о них было известно – их имена.       Как и было велено, Уилл переоделся, впрочем, не сильно тревожась о своём внешнем виде, и присоединился к Ганнибалу на входе, налепив на лицо доброжелательную, как он надеялся, улыбку.       Когда гости начали заполнять их дом, Уилл понял, какую ошибку совершил, когда дал Ганнибалу своё согласие. Он пожал минимум полсотни рук и столько же раз произнёс насквозь фальшивое «bienvenido», прежде чем смог наконец устроиться за столом и выдохнуть.        Он постарался по максимуму минимализировать своё присутствие, надеясь, что его не втянут в очередной пустой диалог, но это было очень сложной задачей, учитывая сидящего рядом Ганнибала, к которому были прикованы все без исключения взгляды присутствующих.        Ганнибал упивался всеобщим восхищением, с легкостью дирижёра манипулировал чужим вниманием, переводя его на себя, чтобы дать Уиллу необходимое ему пространство. Уилл был благодарен, но, с другой стороны, если бы не потребность Ганнибала в поклонении, ему бы вовсе не пришлось терпеть всё это.        Впрочем, он смог укротить своё раздражение к происходящему, сосредотачиваясь на фигуре Ганнибала, его вкрадчивом голосе и исходящем от него тепле. Было приятно просто сидеть рядом с ним и позволять ему управлять ситуацией, когда от него самого требовалось лишь улыбаться, кивать в нужные моменты и не выказывать отвращения больше, чем сочлось бы приличным.        Впервые он оказался по эту сторону завесы, наблюдая, как лица гостей преображались после каждого съеденного кусочка. Их глаза блестели, они оборачивались к соседу, бессмысленно нахваливая, будто те не понимали, какого блаженства коснулись. Искусство не нуждалось в рекламе. Так всегда говорил Ганнибал, и Уилл был с ним полностью солидарен. С той лишь пометкой, что тем более оно не нуждалось в рекламе от простофиль, не способных оценить всю его глубину. Узнай эти люди, что только что было в их рту, касалось их языка и зубов, что сейчас переваривалось в их желудке, согревая живот, непременно бы пришли в ужас. Их лица изуродовались бы отвращением, и ни о каком принятии искусства не шло бы речи.        Если бы это не грозило им разоблачением и поспешным отъездом, Уилл бы непременно открыл им истину, просто чтобы взглянуть на их реакцию. По крайней мере, это было бы уморительно. Намного веселее того, что происходило сейчас и в чём он был вынужден участвовать. Впрочем, еда действительно была восхитительной, но меньшего от Ганнибала и не ожидалось. Официанты только и успевали менять блюда и подливать шампанское.        У Уилла шумело в ушах, стреляло в висках, но, к его сожалению, конец трапезы не означал конец вечера. Разумеется, Ганнибал не смог бы отпустить своих фанатов без развлечений, можно было и догадаться. Гости нестройным потоком растеклись по участку и говорили, говорили и говорили. Их голоса слились в раздражающий шум, никто не пытался уменьшить ни пыл, ни громкость. Большинство присутствующих скучились у фокусников и жонглёров, о существовании которых Уилл узнал, только когда услышал особенно восторженные возгласы. В отличие от Ганнибала, чувствовавшего себя как рыба в воде, Уилл вскоре ощутил дикую усталость и постарался скрыться в неприметном уголке.        Он откинулся на шезлонг и достал полупустую пачку сигарет. Закурив, он щёлкал зажигалкой, наблюдая за колебаниями пламени на ветру. Таким его и застала синьора Мендос.        Она была одной из немногих людей в Андалусии, через минуту общения с которыми ему не хотелось застрелиться. Эта женщина была на редкость проницательной. Обычно она предпочитала не показывать этого, но в иных же ситуациях, например, когда один из хозяев вечера предпочитал убежать с собственной вечеринки, её невозможно было обмануть.        Синьора послала ему свою нежную, даже материнскую улыбку, присаживаясь на соседний шезлонг.        — ¿Te lo estás pasando bien? — спросила она с явным сарказмом.       Уилл рассмеялся.       — Sí. Обожаю вечеринки.       Тут женщина потянулась к нему, выхватила из рук зажигалку и сигареты, взяла одну, затянулась и как ни в чём не бывало вернула нагло украденное назад.       Уилл вскинул брови.       — Думал, Вы противница этого… — он неопределённо взмахнул рукой в пространстве между ними.        Мендос хитро ухмыльнулась и подмигнула ему.        — Ты не ошибся. Ненавижу сигареты.        Уилл хмыкнул на ответный тычок. На мгновение между ними зависла приятная дружеская тишина. Уилл выдохнул дым, прежде чем поделился новостью:       — У нас появилась собака.       — ¡De verdad! Неужели этот старый плут Гомес и до вас добрался?        — Скорее…он просто упомянул об этом, а я выразил достаточно энтузиазма, чтобы убедить его.       — Oh, поздравляю, cariño ! Как вы её назвали?        Уилл улыбнулся этому cariño. Джулия Мендос – единственная женщина в его жизни, которая считала его «дорогим». Другом или приятным собеседником, неважно, пока cariño было искренним.       — Coco, — Уилл попытался повторить интонацию, с которой говорил Ганнибал, но, судя по смешинкам в глазах синьоры, с треском провалился.        — ¿Coco, sí? Как «цыплёнок» или «пальмовое дерево»?        Уилл пожал плечами, тоже ухмыляясь. Он обязательно подразнит этим Ганнибала позже.        — Как в Японии. Га- Ричард сказал, что оно напоминает ему о детстве.        Джулия спросила, не против ли он показать ей малыша. Что ж, он не против. Они направились к дому, и их путь проходил через неуёмную толпу и танцпол с танцующими парочками. Уилл ускорил шаг, как вдруг периферийным зрением уловил знакомый силуэт. Он резко замер и обернулся в ту сторону. И ведь действительно. Ганнибал и…кто-то. Какая-то девушка, которая, очевидно, смогла привлечь внимание Ганнибала достаточно, чтобы тот захотел потанцевать с ней.        Они оба двигались невероятно умело, к тому же смотрелись столь органично вместе, что многие пары останавливались, только чтобы полюбоваться ими, что уж говорить о простых зеваках, вроде Уилла. Признаться, он тоже был очарован. Что-то было в том, как развивались её тёмные локоны, как струилось её платье и блестело в свете фонарей, как она обнимала Ганнибала и как он не отрывал от неё глаз. Они находились на почтительном расстоянии друг от друга, но всё же не так, как это делали бы незнакомцы. Уилл знал Ганнибала, поэтому сразу определил, что они общались и до ужина.       Чья-то рука опустилась на его плечо и коротко сжала. Уилл посмотрел в обеспокоенное лицо синьоры Мендос. Её глаза светились сочувствием, а губы были плотно сжаты. Уилл не понимал, почему она жалела его. Вообще-то, ему понравилось наблюдать за ними. Возможно, ему нужно было увидеть их вместе, увидеть его с кем-то, чтобы убедить себя, что он недоступен, что не стоило питать ложных надежд. Это могло бы стать его исцелением. Сама мысль об этом уже казалась ему благом, и это ли не свидетельствовало о начавшемся исцелении? Он подобрался слишком близко к опасной территории, но смог вовремя повернуть и избежать гибели. Ему повезло, и он относительно легко отделался.        Они не стали задерживаться, и возобновили путь, как вдруг Уилл осознал, что значила жалость сеньоры. Она жалела его, потому что думала, что увиденное причинило ему боль. Потому что у него были чувства к Ганнибалу. Так она считала.        Это напугало Уилла.        Неужели то, как он вёл себя всё это время, показывало именно это? Неужели всё было настолько очевидно? А Ганнибал? Он знал? Заметил ли?       Уилл почувствовал, как стыд зарумянил его щёки. И ведь его поведение в последние дни было красноречивее любых признаний. И тут Уилл наконец понял. Ганнибал знал.       Он знал, он знал, он знал, он знал, знал, знал, знал, знал, знал, знал. Он знал! Знал и ничего не предпринял, не дал ни единого знака, ни единого намёка, который бы позволил понять, что он знает. Хотя тогда, на пляже, когда Уилл повёл себя странно и коснулся Ганнибала, а тот оттолкнул его и сразу же ушёл. И массаж на следующий день был проверкой, не так ли? Ганнибал заметил что-то, думал, что заметил, и хотел проверить, так ли всё обстояло на самом деле. И Уилл с удовольствием показал, насколько он прав в своих подозрениях.        Уилл попытался вспомнить, как Ганнибал взаимодействовал с ним в последние дни, и не нашёл в его действиях ничего необычного. Всё было как всегда, конечно, в те редкие моменты, что они провели вместе, учитывая попытки Уилла сократить эти моменты к минимуму. Ганнибал был естественен, не выказывал неприязни и не пытался заговорить об этом. Было ли это оттого, что он ждал, что именно Уилл сделает первый шаг, или же оттого, что не хотел смущать его? Или он и вовсе не обратил внимания, подобно тому, как самые проницательные люди ухитряются не замечать очевиднейшие намёки, потому что просто-напросто им всё равно, безразлично, неинтересно?       Головная боль, что ранее беспокоила его не больше жужжающей под ухом мухи, вдруг разрослась, сдавливая виски тугим кольцом. Ему действительно стоило перестать об этом думать.                             Джулия была очарована Коко, хоть и застали они её спящей и не решились потревожить. Перед тем, как вернуться на вечеринку, синьора спросила его, может ли она сказать нечто важное. Она заговорила только после того, как убедилась, что он внимательно слушает.       — Nadie va a atacarte. No tienes nada que temer y, por supuesto, nada que avergonzarte.        Она знала, что у него ещё были некоторые проблемы с испанским, поэтому говорила медленно и чётко произносила каждое слово. После её ухода Уилл воспользовался переводчиком, чтобы восстановить пробелы.        «Никто не собирается на тебя нападать. Тебе нечего бояться и, конечно же, нечего стыдиться».        Уилл долго смотрел в экран монитора, гипнотизируя слова и надеясь, что под его пристальным взглядом они изменятся. Не изменились.        Он поднялся на второй этаж и вышел на балкон, с которого открывался прекрасный обзор на двор. Веселье было в самом разгаре, словно эти люди и не подозревали о существовании такой вещи, как усталость. Они шумели, смеялись, танцевали. Уилл нашёл в толпе Ганнибала и тут же отвёл взгляд. Потом вспомнил, что рядом не было никого, кто уличил бы его в чём-то неправильном, и снова взглянул на него.        Он стоял дальше от основной массы, рядом с ним – та же девушка. Они улыбались друг другу и увлечённо о чём-то спорили, но не зло, а скорее восхищаясь умом оппонента.        Когда это началось? Как Уилл упустил начало? Почему Ганнибал ничего не сказал? Думал, что Уилл влюблён в него, и заинтересованность Ганнибала в ком-то другом ранит его? Разве они не обещали быть честными друг с другом?        Они провели в Испании вот уже почти пять месяцев, и за это время Ганнибал ни разу не заявлял о своём желании устроить званный ужин. Но сейчас он сделал это. Зачем? Чтобы впечатлить её?        Уилл не мог отделаться от мыслей о том, чем они занимались, когда оставались наедине. Насколько близки они стали, что теперь она могла свободно стоять с ним и пожирать его глазами, совершенно не таясь? Кислый привкус осел на языке, но он смотрел и смотрел, не позволяя себе отвернуться. Он хотел запомнить этот образ, Ганнибал и она, вместе, счастливы, чтобы каждый раз, когда Уилл закрывал глаза, перед мысленным взором появлялось напоминание о том, что никогда не будет принадлежать ему. Уилл хотел знать, чем они занимались каждую секунду, что проводили вместе, хотел стать молчаливым наблюдателем этой истории, только чтобы быть причастным, а не остаться в стороне.        Когда-то он сказал Ганнибалу уйти и забыть его. Тогда Ганнибал сдался ФБР, чтобы сохранить последнюю связывающую их нить. Сейчас Уилл чувствовал, как он отдалялся от него. Казалось, Ганнибал всегда был тем, кто ждал, но, возможно, он больше не находил причин для этого или просто не хотел их находить.        Это было опасно. Уилл уничтожил свою прошлую жизнь, чтобы быть с Ганнибалом, не в качестве любовника или возлюбленного, нет, но как равный ему, достойный творить вместе с ним и вкушать плоды их совместных побед. Однако, если Ганнибал более не желал этого, он с тем же успехом мог бы убить его, потому что у него больше не было ничего, ради чего стоило бы жить, и то была только его вина.        «No tienes nada que temer». ¿Verdad? Шах и мат.

***

      Однако, несмотря на свои наилучшие пожелания им, несмотря на стремление исцелиться, едва завидев Ганнибала на следующее утро выходящим из бассейна в одних плавках, низко сидящих на его бёдрах, Уилл ощутил, как ёкнуло сердце, и понял, что всё это не имело никакого отношения к тому, что он всё ещё хотел от него.        Этот образ преследовал его целый день, словно он был больным, не способным справиться со своей обсессией. Он так и не смог обуздать воображение, рисующее обнажённого Ганнибала, нависающего над девушкой. Пот стекал с его тела, очерчивая каждый изгиб, каждую впадинку. Лицо порозовело от страсти. Она обхватила его талию ногами, выгибаясь под прикосновениями,  притягивала ближе к себе для влажных поцелуев. Его голос охрип от желания, он стонал её имя, чтобы каждый понял, сколько удовольствия она способна ему подарить.        Уилл видел всё это так отчётливо, словно действительно стал невольным зрителем.        Уже многим позже, вечером, развалившись в постели, он снова и снова прокручивал в голове фантазию, получая от этого какое-то извращённое, болезненное удовольствие. Его член налился кровью, выступающий предэякулят образовал пятно на белье. В конце концов, он устал бороться с самим собой и, стянув трусы, обхватил себя рукой.        Он не заметил, как женское тело в его воображении заменилось его собственным. Теперь это его Ганнибал прижимал к матрасу, это его тело он ласкал, его губы целовал, и это Уилл сжимал его плечи, это Уилл иступлённо, почти в бреду, шептал его имя, пока они становились единым целым снова и снова. Уилл вспоминал, как сильные руки Ганнибала обнимали стройную девичью талию, и воображал, как бы эти руки ощущались на нём. С трудом дыша, дотронувшись пальцами до головки, он представил, что это рука Ганнибала сжимала его, ласкала, дразнила и подводила к грани.       Уже нисколько не сдерживаясь, Уилл стонал, толкаясь в кулак сильнее и быстрее, быстрее, быстрее. Предсемя капало ему на живот, пачкало пальцы. Естественный древесный запах Ганнибала, смешанный с персиковой сладостью и потом, окутал его, забился в нос, заменил воздух. Уилл не сдержал крик, находясь на пике наслаждения, и, сделав последний толчок, кончил, изливаясь на простыни.        Успокаивая сбившееся дыхание, он откинулся на подушки. Прохладный ночной воздух остужал разгорячённую плоть, посылая мурашки по телу. Уткнувшись в сгиб локтя, Уилл чувствовал, как им овладевала паника. Всё это время он находился в пограничном состоянии – стоял на обрыве, но ещё не сделал последний шаг в пропасть. Он ещё мог притвориться, что его влечение к Ганнибалу было временным помешательством. Они ведь были так близки после падения, а до этого не виделись целых три года. Было так легко запутаться в происходящем и своих чувствах. Уилл мог бы убедить себя не хотеть Ганнибала, загнать сокровенные мысли о нём в дальний угол сознания, закрыть в коробку и не открывать её больше никогда.       Но прямо сейчас он сжёг последний мост к спасению, не оставляя себе выбора и путей для отхода. Перед ним разверзлась бездна, и ему оставалось только шагнуть в неё и надеяться, что он сможет одолеть гравитацию, или умереть, пытаясь.  

***

      Когда Уилл перестал избегать общество Ганнибала, осознав, что разлука с ним причиняла не меньше неудобств, чем близость, он обнаружил, что Ганнибал неожиданно часто отлучался по каким-то своим делам. Он никогда не говорил, куда уходил, а Уилл и не спрашивал, страшась ответа. Однако ничто не мешало ему предполагать.        Новым для него оказалось испытывать неприязнь к совершенно незнакомому человеку. На самом деле, для этого не было ни одной объективной причины, Уилл осознавал, что ни она, ни Ганнибал этого не заслуживали, но ничего не мог с собой поделать. Так же, как чувства к Ганнибалу, распустившиеся неожиданно и поневоле, словно сорняки на клумбе, так и эмоции к этой девушке не подчинялись контролю и здравому смыслу. Возможно, Уилл просто завидовал ей: она могла быть с Ганнибалом, показывать своё желание открыто, и, даже если ничего не вышло бы, она просто пожала бы плечами и пошла дальше. Уилл же был всего этого лишён. Его чувства к Ганнибалу не были простыми, поверхностными или мимолётными – они корнями обвивали саму его суть, шипами кололи точно в цель и не обещали ничего, кроме вечных мук. Его чувства были опасными, неправильными и фундаментальными.        Он не сразу понял, что своей ненавистью к ней пытался прикрыть собственное бессилие. Всегда проще обвинить другого в украденной победе, чем признать, что ты никогда не был её достоин и не смог бы заполучить трофейный кубок, даже если бы был единственным бегуном в забеге.        Как-то раз, совершенно случайно, он наткнулся на них в городе. Они сидели на летней веранде одного из лучших café и были до отвращения увлечены друг другом. Увидеть их вместе было сродни пощёчине. Из Уилла будто выбили весь воздух, он снова оказался в океане, сломанный и обессиленный, но на этот раз рядом не было того, кто вытащил его на сушу и вдохнул в лёгкие жизнь. Теперь он был один, в нём не осталось тяги к борьбе, поэтому он закрыл глаза и позволил утащить себя на дно.       В тот вечер он так и не пришёл домой. Вместо этого он взял лодку и уплыл так далеко, что фонари города стали едва различимы даже в ночной мгле. Он смотрел на звёздное небо и гадал, видел ли Ганнибал сейчас то же, что и он, или был занят чем-то более занимательным с куда лучшей, чем он, компанией. Эта мысль показалась ему на удивление приятной. Уилл покрутил её так и этак, но не почувствовал ожидаемой боли. Это заставило его улыбнуться. Хрупкая, как хрусталь, надежда распустила свои лепестки в его сердце. Может, для них ещё не всё потеряно, подумал Уилл. Может быть, однажды он освободится.       Он вернулся только к полудню. Обычно к этому времени Ганнибал уже уезжал в студию, или на рынок, или на очередную встречу в город. Предполагалось, что так будет и в этот раз, но, конечно, Ганнибал не был бы собой, если бы хоть раз поступил так, как того ожидал Уилл. Вместо этого он остался дома, чтобы помузицировать – первым, что услышал Уилл, переступив порог, была до того горькая мелодия, что у него замерло дыхание. Словно заколдованный, он последовал за ней. Он двигался крадучись, но на самом деле и не предполагал, что сумеет скрыть своё присутствие от Ганнибала.        Ганнибал закончил играть последний аккорд и опустил сжатые кулаки на колени. Его спина была натянута как струна.         — Ты вернулся, — его голос показался Уиллу странным. Словно Ганнибал и сам не до конца определился, с какой эмоцией произнести эти слова, поэтому вложил в них слишком много скрытого смысла, из-за чего нельзя было понять, о чём он в действительности думал.       Уилл был растерян и не знал, что ответить. Всё, что приходило ему в голову, ощущалось неправильным. Тишина затягивалась.        В итоге Ганнибал повернулся к нему. Сказать, что он выглядел неважно – значит слукавить. Лицо его посерело, под глазами залегли тени, волосы – в полнейшем беспорядке.        — Мог бы хоть записку оставить.        — Я не счёл это необходимым.        — Он не счёл это необходимым, — повторил Ганнибал, как будто не мог поверить в услышанную глупость. Или, произнеся эти слова с издёвкой, хотел задеть его. — Где ты был?       — В море.       На мгновение Ганнибал сомкнул воспалённые веки, вздохнул.        — Что ты забыл в море ночью?       — Думал.       — О чём ты мне, конечно, не расскажешь.         — Не расскажу.        Ганнибал кивнул. Помолчал, будто собирался с духом. Признаться, выглядело это тревожно. Лишь несколько раз Уилл видел его таким – сомневающимся, не способным сразу выдать что-нибудь остроумное. Всякий раз это заканчивалось катастрофой.       — Если… — Ганнибал вдруг запнулся. Уилла прошиб холодный пот. Он стиснул влажные ладони. Замер в ожидании продолжения. — Если ты хочешь уйти, я не стану тебя останавливать.        Уилл моргнул. Ещё раз прокрутил его слова, но их смысл был всё ещё далёк от него. Он не верил, что Ганнибал на самом деле сказал это. Не желал верить.       — О чём ты говоришь?       — Ты знаешь.        — Нет, Ганнибал, я не знаю.       Молчание. Неуловимо взгляд Ганнибала изменился. Похоже, он уловил что-то в его словах, хотя бог знает что. Усталость на его лице съедала, искажала эмоции. Но он всё же не желал отступать, возможно, всё ещё был уверен в своей правоте, а может, просто не хотел показывать растерянность.       — Кому как не тебе это знать.       Уилл издал поражённый смешок, недоверчиво качая головой.       — Ты хоть понимаешь, о чём говоришь?        — Нас объявили погибшими, никто не станет тебя искать. Ты можешь начать жизнь с чистого листа и прожить её так, как тебе захочется. Я не буду тебя удерживать и не собираюсь преследовать, можешь быть спокоен.        Уилл смотрел на него и не узнавал. Он был уверен, что Ганнибал знал обо всём и лишь притворялся непонимающим, чтобы избежать неловкости, которая непременно бы последовала, стоило правде выйти наружу. Близость Ганнибала волновала, Уилл реагировал слишком ярко, слишком очевидно, потому не мог не досадовать на себя. Он никогда не задумывался, что Ганнибал мог считать его разочарование собой как неприязнь или раздражение и принять на свой счёт. Ганнибал ведь знал его лучше, чем кто-либо, иногда Уиллу даже казалось, что лучше, чем он сам знал себя, и всё же он не смог разглядеть в его опущенном взгляде робость и признал её за отторжение. Всё это время он думал, что Уиллу была неприятна его компания, что он грезил о том, как бы поскорее сбежать. Как он мог допустить даже мысль об этом? После всего, чем Уилл пожертвовал ради них.        Это сломило его. Он хотел кричать. Назвать его идиотом. Хотел кинуть ему правду в лицо, чтобы он открыл наконец глаза и перестал пытать его. Как ты мог не знать? Разве не ты тот, кто мнит себя богом, стоящим над всеми людьми, глупцами, не видящими дальше собственного носа? Так ответь, как же ты мог не знать?        Как так получалось, что кто-то проходил через все круги ада, изнывая от чувств, желая быть рядом и в то же время испытывая боль каждую секунду, проведённую вместе, а другой не имел об этом ни малейшего представления?        — Зачем ты говоришь мне всё это? — он сглотнул, смотря на Ганнибала. Он не знал, что сейчас отображалось на его лице, но это заставило непроницаемую, холодную, стальную маску Ганнибала дрогнуть, на мгновение показывая его настоящего. Похоже, ему было больно. Хорошо. Уилл хотел, чтобы он тоже чувствовал это. Чтобы понял, что только что разрушил.         — Я хотел, чтобы ты знал.        — Знал? — его голос сорвался. Уилл скривился, виня себя за слабость.        Его била мелкая дрожь, но он едва замечал её. Глаза обожгло. Уилл отвернулся, делая вид, что пейзаж за окном захватил всё его внимание, чтобы скрыть это.       — Что у тебя есть выбор.        — Ты бы хотел этого? Чтобы я ушёл?       — Разве мои желания имеют значение? Ты даже смотреть на меня не можешь.        Уилл и правда не мог. Потому что боялся того, что могло вырваться из его рта, вздумай он сейчас взглянуть на Ганнибала.       — Не могу. Я никогда не ненавидел тебя сильнее.        Ганнибал тогда ничего ему не ответил. Уилл не заметил, когда он ушёл, но вскоре услышал, как хлопнула входная дверь. Уилл тут же осел, будто кто-то обрубил удерживающие его нити, и уткнулся лицом в колени, обхватывая себя руками.       Они не разговаривали два дня.        Уилл не мог спать, а потому вставал вместе с восходом солнца. Каждое утро он слушал, как Ганнибал проскальзывал мимо его двери по коридору, но сам не покидал постели ещё несколько часов. Просто из принципа.        Вниз он сходил многим позже, и к тому времени еда уже остывала, а дом был пуст. Было легко притворяться спящим, чтобы избегать встреч. И это работало, пока Ганнибал позволял.        В третье утро Ганнибал поджидал его в столовой. На столе перед ним лежали нотные листы, а по левую руку стоял стакан сока. Тарелка с омлетом расположилась ровно напротив него. Уиллу не оставалось ничего другого, кроме как проигнорировать его и взяться за завтрак. Когда Уилл уже было уверился во мнении, что никто из них не проронит ни слова, Ганнибал разбил застоявшуюся тишину. «Хочу кое-что тебе показать», сказал он. И после, слегка нерешительно: «Если у тебя есть время».        У меня есть время. Тогда поехали.        Они взяли велосипеды и направились в путь. В дороге разговор по-прежнему не клеился. Между ними тянулась пропасть, и Уилл не знал, как её преодолеть. Он даже не был уверен, что хотел этого.        Они проехали заброшенную станцию, удаляясь всё дальше от дома, минули множество живописных мест; двигаясь по дороге, следовали за крошечным автобусом, вынужденные терпеть шлейф выхлопных газов. Притормозили у киоска. Ганнибал купил минеральную воду, Уилл – сигареты. Ганнибал сделал глоток, вылил немного на руки, чтобы протереть лицо, провёл влажными пальцами по волосам, потом передал бутылку ему. Уилл тоже отпил. Вода была недостаточно холодной, почти без газа, и сухость во рту всё равно осталась.       В конце концов, они остановились на заросшей дороге, ведущей к утёсу. Они оставили велосипеды внизу, прислонив их к деревьям, а сами поднялись на склон, унизанный карликовыми пальмами.         Под ними расстилалась безмолвная бухта, в отдалении виднелся маяк. На много миль вперёд растекалось Средиземное море, и никаких намёков на цивилизацию: ни домов, ни пристаней, ни рыбацких лодок. Это был уголок забытого рая на Земле, единственными гостями которого были солёный ветер и солнце, а теперь ещё и Уилл с Ганнибалом.        — Как ты нашёл это место? — спросил Уилл, подходя ближе к обрыву.        — Мне подсказали.        — И кто же?        — Друг.       Друг. Кратко и совершенно безлично. Не нужно было быть гением, чтобы догадаться, о ком он говорил.       — Почему? — вырвалось против воли.       — Что, «почему»?       Почему ты не пришёл сюда с ней?       — Почему ты хотел показать мне это место?       — Подумал, что оно могло тебе понравиться.        Уилл перевёл взгляд с морской глади на Ганнибала. Тот, вместо того чтобы любоваться живописным видом, не отводил глаз от Уилла. Вопреки всему, что было правильно, сердце Уилла пропустило удар.        — И это всё?       — Нет.       Уилл подождал, но продолжения так и не последовало.        Ганнибал устроился на траве и выжидательно на него посмотрел. Уилл присел на корточки на достаточном расстоянии от него, чтобы их тела не смогли соприкоснуться даже случайно, готовый в любую минуту вскочить и вернуться к оставленным внизу велосипедам.       Каждый думал о своём. Уилл размышлял о причинах, по которым Ганнибал привёл его сюда. Он гадал, чувствовал ли Ганнибал свою вину за их размолвку, был ли он озадачен тем, что, очевидно, упустил нечто важное в их отношениях. Ганнибал не любил быть не в курсе происходящего. Мысль о том, что он был недоволен своей невнимательностью, почти заставила его улыбнуться.        Тишина затягивалась, но Уилл не чувствовал давления. На вершине дул приятный, освежающий бриз, смягчая солнечный жар. Он мог бы провести здесь оставшуюся вечность.       Но подобно тому, как все приятные вещи имели свойство заканчиваться, испаряться, очерняться, закончилось и спокойствие Уилла.        — Нам надо поговорить.       Уилл заметил чайку, парящую над водой. Она то поднималась высоко к солнцу, то опускалась совсем низко. Уилл завидовал её лёгкости. Свободе. Завидовал её умению контролировать свои крылья и точно определять момент, когда стоило притормозить, остановиться. Он же был Икаром. Чувства взяли над ним верх, он увлёкся, подлетел слишком близко, за что и поплатился. Его крылья расплавились, и ничто не могло спасти его от падания.       — Мы разговариваем.       — Не о том, что действительно важно.       — А что важно?        Периферийным зрением Уилл заметил, как Ганнибал повёл плечами. Жест получился до того человечным, что на мгновение сбил его с толку.       — Ты счастлив, Уилл?       Вопрос застал его врасплох. Был ли он счастлив? Уилл не знал. Тогда он подошёл с другой стороны. Был ли он несчастлив? Скорее всего, нет. Впрочем, и этот ответ не был точным. Он не был счастлив, но и несчастлив тоже не был. Хотел бы он изменить что-то в своей жизни? Определённо нет. Он принял множество неверных решений, и всё-таки они привели его в этот город, в этот самый день, в это мгновение. Оно не было идеальным, как и всё в мире, но он бы ни за что не променял его на унылую рутину прошлой жизни.        — Иногда я думаю, какой бы была моя жизнь, если бы я не встретил тебя, — произнёс он бесцветным и усталым тоном, служившим ему последним отвлекающим манёвром, последней уловкой, последней попыткой к бегству.       — И какой же?        — Я бы приютил двенадцатую собаку и помогал Джеку с расследованиями, пока окончательно не сошёл с ума.        — Не слишком обнадёживает.        — Я бы прожил тоскливую, одинокую жизнь и умер бы тоже в одиночестве. Моё отсутствие заметили бы только через неделю, удачей было бы, если что-то осталось от тела, разорванного голодными псами, чтобы его можно было опознать.        — А что теперь? — голос Ганнибала опустился до едва различимого шёпота, Уилл мог бы пропустить его, спутать с шумом ветра, если бы не вслушивался настолько тщательно. — Какова твоя жизнь сейчас?       Уилл мотнул головой, не зная, что ответить. Или же просто желая оттянуть этот момент. Он чувствовал себя уязвимым, обнажённым. Надави на него сейчас, заставь занервничать – и, не сумев дать отпор, он выдаст себя с головой. Ему было нечего сказать. Было слишком много того, что он хотел, но не мог сказать. Уилл осмелился взглянуть на Ганнибала. Он смотрел терпеливым взглядом и ждал, пока Уилл соберётся с духом. Но было в нём что-то ещё; что-то, что не давало Уиллу покоя. Это было опасно похоже на надежду. Это заставило его произнести кое-что обезоруживающе честное.        — Сейчас, — он уже был слишком близко к земле; сердце билось так быстро; он собирался разбиться, — если бы ты умер, я не раздумывая последовал бы за тобой.        Глаза Ганнибала расширились. Он испустил дрожащий вздох. Похоже, впервые в жизни он не знал, что ответить. В этот момент он выглядел таким уязвимым, таким побеждённым, что вся испытываемая Уиллом боль тут же рассеялась, как рассеивается утренний туман, обласканный тёплыми лучами нового дня.        Словно желая оправдаться, Уилл добавил:       — Я думал, ты знал.        Ганнибал усмехнулся, лёг на спину, положив руки под голову.        — Тебе всё ещё удаётся удивлять меня.        Уилл улыбнулся.       — Спустя столько лет?       Ганнибал поднял ладонь и коснулся щеки Уилла, нежно огладив. Уилл чувствовал, как румянец проступал под его пальцами. В кои-то веки его это не волновало. Ну и пусть он знает, пусть.        — Надеюсь, всегда. 

***

      Так прошёл июнь. Июль начался с палящего солнца, плавящегося асфальта и Ганнибала, вытащившего его на feria. Жара обволакивала, как горячий шёлк. Площадь в самом сердце Севильи бурлила жизнью, превратившись в кипящий котёл страстей, красок и звуков. Feria, в самом разгаре, поглотила город, выплеснув на улицы тысячи наряженных, веселящихся людей.       Уилл чувствовал себя немного потерянным в этом вихре эмоций. Он то и дело вытирал пот со лба и старался не отставать от Ганнибала, ловко обходящего движущуюся на них лавину испанцев.        Они протиснулись сквозь толпу, мимо рядов casetas , где веселье било ключом. В каждом шатре звучала своя музыка: то залихватское фламенко, то заводная севильяна. Люди пели, танцевали, пили херес из тонких стеклянных стаканов и заедали его хамоном. Воздух был пропитан ароматом жареных сардин и сладкого вина.       Каким-то образом Ганнибал уговорил его на танец. Уилл сам не понял, как это произошло. В один момент он яростно отнекивался, а уже в следующий неловко дёргался, пытаясь повторить движения танцующих.        Его неуклюжие попытки вызывали лишь смех у Ганнибала, но Уилл так редко видел его таким расслабленным, непринуждённым и счастливым, что был совсем не против недолгого позора.       Справедливости ради, Ганнибал попытался научить его основным движениями севильяны; не его вина, что Уилл был ужасным танцором. Но несмотря на то, что сначала он чувствовал себя глупо, постепенно, поддавшись всеобщему настроению, начал ощущать ритм в крови. Улыбка Ганнибала отражалась в его взгляде, они маневрировали вокруг друг друга, настраиваясь на одну волну, как всегда это делали. Уилл не мог оторвать от него глаз. Они были так близки и так далеки одновременно.        Интересно, как бы отреагировал Ганнибал, гадал Уилл, если бы он всё же решился тогда сократить разделяющее их расстояние и сцеловать улыбку с его губ. Эта мысль не покидала его весь вечер, но зазвучала особенно громко, когда солнце приблизилось к горизонту, окрашивая небо в багряные и золотые тона; когда площадь осветилась тысячами фонариков, превратившись в сказочный мир; когда сверкали платья танцовщиц, звенели кастаньеты, смех и музыка сливались в единый, захватывающий поток. И среди всего этого изобилия звуков было оглушительное Я хочу его поцеловать.        Пальцы покалывало от желания,  пока они гуляли по территории, впитывая атмосферу праздника, дегустируя местные деликатесы и потягивая rebujito – что-то между хересом и лимонадом.       Слова крутились на кончике его языка, когда они стояли плечом к плечу, наблюдая за закатом и делили одну сигарету на двоих. Это были те же сигареты, что он неизменно покупал из раза в раз, но после того, как фильтр побывал во рту Ганнибала, он становился неуловимо слаще. Уилл мечтал узнать этот вкус напрямую. Насколько прекрасен он был, когда не загрязнялся едким пеплом.         Уилл чувствовал исходящее от Ганнибала тепло, его энергию, его довольство так отчётливо, словно они были его собственными. В тот момент, глядя в его тёмные, сияющие глаза, он как никогда ясно осознал, что никогда не сможет избавиться от этих чувств. Пройдёт много лет, может быть, целые десятилетия, он скрючится, покроется морщинами, его память превратится в решето, большинство событий его жизни навсегда канут в небытие, но он всё ещё будет помнить этот жаркий июльский день, прекрасную Севилью, полную страсти и красок; будет помнить feria; пылких испанцев, кричащих песни во всю мощь своих голосов; и, конечно, он будет помнить Ганнибала, замирающего в победоносной позе в конце каждой части севильяны.        Он построит из этих воспоминаний храм и будет молиться в нём денно и нощно, воскресшая в памяти мельчайшие детали.                             Уилл и забыл, с какой лёгкостью Ганнибал мог отводить его внимание от главного. Неважно, намеренно или случайно, он заполнял собой всё, ослепляя, и люди позволяли ему это, капитулируя перед его красноречием и очарованием. Это был ещё один урок, который Уилл так и не усвоил. И вскоре поплатился за это.         Уилл слишком наслаждался проведённым вместе временем, чтобы вспоминать о проблеме, которая едва их не разлучила. О проблеме, которая тревожила его разум неделями. О проблеме без имени.        Впрочем, вскоре последнее изменилось. Проблему звали Марта, она сидела в их столовой, за их столом, ела их еду и пила их вино. Уилл не знал, у него не было возможности подготовиться к этой встрече лицом к лицу. Он просто вошёл однажды в дом, а она уже была там. Инстинктивным желанием Уилла было сбежать. Он как раз собирался это сделать, как вдруг его присутствие обнаружили. Ганнибал предложил ему присоединиться. Это была отвратительная идея по многим причинам, и ни об одной из них Ганнибал не должен был узнать. Я не хочу вам мешать. Это был достаточно нейтральный ответ. Отказ, но мягкий, во благо. Однако Ганнибал не принял его предложение мира. Не говори глупостей, Уилл. Садись. Я принесу приборы.        И так худший его кошмар стал реальностью.        Вообще-то, Марта была милой. Уилл бы даже сказал, идеальной. У неё было хорошее чувство юмора, конечно, она не воспринимала каннибальские каламбуры Ганнибала всерьёз, в её оправдание, никто, кроме Уилла, разумеется, не принимал их за чистую монету, и всё же она смеялась, искренне, а не натягивала вежливую улыбку. Она была умна, начитанна, с лёгкостью поддерживала разговор о Гомере, Данте, Платоне и Аристотеле. Конечно, она была хороша собой, знала это и успешно этим пользовалась.        В какой-то момент Уилл потерял нить диалога; он и так говорил немного, а тут и вовсе замолчал, уставившись в тарелку с нетронутым ужином. До него доносились отдельные отрывки фраз, которые никак друг с другом не сочетались, а потому их смысл был вне его понимания. Кажется, было что-то про ткани. Или нейроны. Или магнитные бури.        Уилл не понимал, почему Ганнибал вдруг подумал, что пригласить третье колесо на своё свидание – отличная идея. Он вглядывался в его лицо, пытаясь найти там отторжение. Может, она вовсе и не нравилась ему так, как думала. Как Уилл думал. Возможно, он счёл её приятной компанией, но не рассчитывал на продолжение, которое она для них видела, и теперь нуждался в буфере. Ну надо же. Уилл Грэм спасает Чесапикского Потрошителя от посягательств влюблённой фанатки. Фредди с руками и ногами оторвала бы эту новость, если бы узнала, не забыв приправить едким комментарием об очередном экстравагантном способе «мужей-убийц развлекаться».        До чего же нелепо.       Особенно учитывая, что никакого отторжения и вовсе не было. Был интерес, улыбка на губах – не та улыбка джентельмена, вежливая настолько же, насколько и фальшивая; а самая настоящая – с морщинами вокруг глаз и ямочками на щеках. Очевидно, он был в совершенном восторге от происходящего.        Тогда Уилл решительно ничего не понимал. Он устал, был расстроен, но более всего – раздражён. Это был не налёт раздражения, когда ты стоишь в длинной очереди вот уже дюжину минут, а перед тобой выскакивает старик с корзиной, набитой до краёв, обещает быстро управиться, давит возрастом и ты пропускаешь его вперёд, а он не может договориться с аппаратом самостоятельно оплаты ещё целую вечность и не желает принимать помощь от растущей в геометрической прогрессии толпы недовольных покупателей. Это не было похоже и на то чувство, которое омрачает лицо Ганнибала всякий раз, когда добытое мясо оказывается совершенно не пригодным для его кулинарных творений.  Это даже не равнялось с тем, что Уилл ощутил, когда понял, что Ганнибал подослал ему Дракона в дом, чтобы расправиться с его семьёй.        Нет, это был гнев в его первозданном виде. До этого момента он не догадывался, что можно испытывать такое сильное, грязное, всеобъемлющее чувство, завладевавшее всем естеством. Он крепче стиснул вилку, пытаясь успокоиться.        Марта рассмеялась, прикрывая ладонью рот и кокетливо взмахивая ресницами. Ганнибал тоже смеялся, впрочем, улыбка тут же слетела с его лица, когда он обернулся к вставшему Уиллу, стремительно приближающемуся к девушке. Обеспокоенная, она следила за его действиями, сжавшись, как испуганная лань. Уилл видел это в её глазах, более не ослеплённых страстью. Она знала, что последует дальше. Уилл взглянул на Ганнибала. Тот следил за каждым его движением, он знал, но не пытался остановить.        По какой-то причине это лишь больше Уилла разозлило, хотя, казалось, что дальше уже некуда. Он занёс вилку над тонкой девичьей шеей и вонзил прямо в сонную артерию. Кровь брызнула во все стороны, орошая белые рубашки, голубую скатерть цвета ясного, безоблачного неба, тарелки с едой и блестящие бокалы с вином.        Голова Марты безвольно поникла, а после она упала лицом прямо в итальянскую пасту, которую ела ещё какую-то минуту назад. Раздался глухой стук.          Прикосновение к ноге вернуло его в реальность. Уилл вскинулся, ощутив, как тёплая босая ступня задела его, и встретился взглядом с Ганнибалом. Уилл выждал несколько секунд, прежде чем убрать ногу, чтобы это меньше походило на бегство. Они оба смотрели на него. Марта неловко улыбалась, бездумно теребя жемчужное ожерелье на шее.       Уилл заметил, что его руки бьёт неконтролируемая дрожь. Вообще-то, она завладела всем его телом. Ему срочно нужно было убраться оттуда. На свежий воздух. Он задыхался.        Уилл вскочил, отодвинувшись от стола с неприятным скрежетом. Кажется, он сказал что-то бессвязное, быть может, извинился. Всё было как в тумане.        Неизвестно как, но он добрался до балкона, опёрся о перила, вцепляясь в них с невероятной силой, как будто от этого зависела его жизнь. Уилл жадно дышал, усилием заставляя воздух попадать в лёгкие, но те упрямо отказывались его принимать. Он осел на колени, прислонился лбом к мрамору и закрыл глаза.         — Уилл.       — Уходи.       Разумеется, он не послушал. Вместо этого Ганнибал присел рядом и дотронулся рукой до его плеча.        — Что произошло в столовой?       Уилл заскрежетал зубами и с силой ударил кулаком по перилам. Ганнибал даже не вздрогнул.        — Убирайся, — упрямо повторил Уилл, впрочем, не ожидая, что тот послушается, но продолжая на это надеяться. Он действительно не хотел этого разговора. Не тогда, когда он всё ещё в таком состоянии.        — Что ты видел?       Уилл вздрогнул, как от удара. Он бессмысленно обтёр влажные ладони о рубашку, а после зашарил по карманам в поисках завалявшейся пачки. К счастью, она всё ещё была при нём. Спустя бесчисленное количество попыток, когда он не мог захватить трясущимися руками сигарету, Ганнибал вздохнул и достал её вместо него, приставил к губам и зажёг. Уилл втянул дым, сжимая чужую ладонь и наслаждаясь тем, как горечь физическая сменяет горечь метафорическую.        Терпение Ганнибала, похоже, подошло к концу. Он вырвал сигарету из слабых пальцев и тоже сделал затяжку.       — Что не так с Мартой?       Уилл пожал плечами, как бы изображая непонимание. Конечно, безрезультатно. Ганнибал вскинул брови, беспощадный, как всегда.        — Она хорошая девушка. Вероятно, даже дорогу на красный никогда не перебегала, — в итоге сказал Уилл. Он надеялся, что Ганнибал сам всё поймёт и ему не придётся произносить вслух то, что он мечтал с ней сделать.       Ганнибал был удивлён. Он сразу же скрыл эту эмоцию, пусть это и не имело никакого смысла – Уилл всё равно на него не смотрел.        — Почему ты хотел убить её?       Уилл зажмурился, провёл руками по лицу, как будто желал избавиться от несуществующей грязи. От крови, окропившей его лицо. Наверное, она уже засохла к этому моменту. Уилл поскрёб ногтями, но ничего не почувствовал. Это показалось ему неправильным. Должно было остаться физическое подтверждение его мыслей, воплощённое в самую уродливую форму из возможных. Чтобы он мог посмотреть и сказать: вот что я такое.        — Уилл.       Ганнибал остановил его руки, бездумно мечущиеся от лица к рубашке и обратно, и с силой сжал. Это помогло, немного. По крайней мере, Уилл смог сконцентрироваться на одном ощущении, собрать беспорядочный поток эмоций и обличить их в слова.        — Хочу перестать это чувствовать, — признался он тихо, как на исповеди, словно каялся в страшном грехе. В каком-то смысле так и было.       — Что ты имеешь в виду?       Уилл поморщился. Солнечный свет отражался от поверхности балкона из белого камня, создавая ложную атмосферу чего-то нереального. Словно во сне. Мысль, сокрытая в глубинах разума, вдруг вынырнула на поверхность. Как бы Уилл не пытался, у него не получалось от неё отмахнуться. Она жужжала над ухом, хуже самой назойливой мухи.       Если это действительно был сон, он мог бы сказать. Избавить себя наконец от груза. Возможно, когда он произнесёт признание вслух, оно перестанет быть чем-то постыдным, будоражащим, волнующим; и тогда он сможет успокоиться, освободиться. А раз это сон, то высказанное не причинит никому вреда. Он проснётся, и новый день принесёт долгожданное забвение. Это был его шанс, он мог воспользоваться им сейчас или упустить и молчать оставшуюся вечность.        У него перехватило дыхание. Его прошиб холодный пот. Сердце стучало где-то в горле. Всего было слишком.       — Ты ведь знаешь. Пожалуйста, Ганнибал, ты не можешь не знать, — произнёс он трагичным полушёпотом.        — Что я знаю? — спросил он мягко, но отстранённо. Это был тон психотерапевта. Уилл ненавидел его.               Уилл вытащил ещё одну сигарету. Он не помнил, куда делась предыдущая.        — Я только что воткнул вилку Марте в шею.        Уилл отдался во власть волн. Он не сопротивлялся, не стремился всплыть на поверхность, но пока что и не тонул. Он дрейфовал в открытом океане, и только один человек во всём мире мог его спасти. Или погубить. Сейчас от него ничего не зависело. Он даже не мог придать своим чувствам вес, озвучить их, но мог поклясться, что они присутствовали между ними невидимой материей.        Ганнибал должен был ощутить повисшую между ними неозвученную правду. И если он осознавал её присутствие, то обязан был понимать и важность момента. Наверное, поэтому он медлил, тщательно обдумывая свои следующие слова и вглядываясь в него пристальным, вопрошающим взглядом. И снова в глубине глаз это чувство, которое он уже видел раньше. Такое же невесомое, как и признание Уилла, оно пронзило его насквозь, заставляя испытать неясный трепет. Возможно, это была надежда.        — Зачем ты это сделал?       Уилл ухмыльнулся. Потом рассмеялся, как безумный, хотя в этой ситуации не было ничего смешного. Быть может, он смеялся, чтобы не разрыдаться. Уилл давно не чувствовал себя таким слабым.          — Разве ты не знаешь?        — Боюсь, тебе нужно просветить меня.       Уилл покачал головой.       — Ты ведь уже догадался. Просто скажи это.        Когда Ганнибал ничего не ответил, Уилл обернулся к нему. Вздох удивления умер на его губах. Ганнибал, он…Выглядел таким отчаянно нуждающимся, и таким недоверчивым, и таким болезненно сломленным. Он выглядел так, будто только что получил Рождественский подарок, о котором мечтал всю свою жизнь, но теперь совершенно не знал, что с ним делать.        — Ганнибал, — позвал его Уилл с нуждой умирающего, бездумно исследуя каждое микровыражение, застывшее на его лице.        — Я просто…— Ганнибал словно разом растерял всю спесь. Уилл наблюдал за тем, как он пытался вернуть утраченный контроль. Это действительно происходит? — Ты говоришь то, что я думаю..?        — Да, именно это я и говорю. И я действительно имею это в виду.        Ганнибал привлёк его ближе, обнимая лицо руками. Он переводил взгляд от одного глаза к другому, словно искал там что-то, продолжая нежно удерживать его. Сердце Уилла билось так быстро, что он всерьёз опасался, что оно пробьёт грудную клетку.         — Как давно? — спросил Ганнибал.       — Всегда, — ответил Уилл.       Вдруг Ганнибал скривился, опуская голову ему на плечо. Уилл зарылся дрожащими пальцами в его волосы, чувствуя горячее дыхание на шее.        — Почему ты не сказал? — голос его звучал почти что отчаянно.       Уилл вздрогнул. Тогда руки Ганнибала обвили его талию, прижимая к себе крепче; так, что, даже захоти он отстраниться, не смог бы этого сделать. Но он не хотел.        — А ты?              Осознание могло уничтожить его. Столько лишней боли они испытали, невольно раня друг друга. Столько времени потеряли.        — Я думал, ты знал.       Уилл улыбнулся.       — Я думал, ты знал, — повторил он.        Ганнибал поднял голову, и они снова оказались лицом к лицу, глаза в глаза, губы напротив губ. Взгляд Ганнибала пылал. А потом он наклонился и поцеловал его.        Уилла раньше никто так не целовал. Ганнибал будто боролся с самим собой, желая одновременно поглотить его и при том действовать медленно, смаковать момент, сделать всё чувственным и нежным, как если бы Уилл был хрустальным и от одного резкого движения мог разбиться. Он приникал к его губам снова и снова, словно никак не мог насытиться. Это было похоже на дом, на зажжённый камин, на свежеиспечённый персиковый пирог, на тёплый плед в дождливый день; и в то же время не походило ни на что из этого – новое, прекрасное, прекрасное ощущение единения с единственным важным человеком. Уилл чувствовал, как растворялся. Он прыгнул с обрыва, осознавая, что в конце его ждёт неминуемая гибель, но, когда до столкновения с землёй остались считанные мгновения, его вдруг подхватили, прижали к сильной груди и держали крепко-крепко. Уилл знал, что ему больше не позволят упасть. Вот чем был этот поцелуй. Он был спасением.        Напоследок мазнув губами по его щеке, Ганнибал отстранился. Они оба тяжело дышали, но не желали отпускать другого из своих объятий.        Внезапно Уилл вспомнил кое-что. Ганнибал собирался снова припасть к его губам, но Уилл остановил его, отстраняясь.       — Подожди, Ганнибал.        Ганнибал посмотрел на него с таким отчаянием, такой жаждой, что Уилл почти сдался его напору, но он не мог продолжать, пока не разобрался во всём.         — Что насчёт Марты?       Ганнибал нахмурился.       — Марты?       — Разве вы не?.. — он сделал жест рукой между их телами, который должен был объяснить то, что он не мог озвучить.       — Нет, Уилл, мы «не».       — О.       Ганнибал упёрся своим лбом в его, прикрыв глаза. Его трепещущие ресницы щекотали Уиллу щёки.        — Я никогда и никого не хотел так, как хочу тебя. Пожалуйста, помни об этом.       Вместо ответа Уилл снова притянул его к себе. 

***

      По утрам Ганнибал более всего походил на человека. Это было занятное зрелище. То, как он заставлял свои глаза открыться, а те сопротивлялись; как взъерошенные волосы торчали во все стороны в первозданном хаосе и как его дыхание лишалось привычного аромата персиков и мяты. Подумать только, несвежее дыхание. После их первой совместной ночи, когда Уилл проснулся в объятьях Ганнибала, счастливый, расслабленный и удовлетворённый, он оказался совершенно очарован этим неожиданным и весьма ожидаемым открытием. Разумеется, Уилл не смог не поделиться им с Ганнибалом. Он, конечно, тут же вперил в него всю мощь своего возмущённого взгляда, но в купе с его внешнем видом картина вышла поистине уморительная. Если бы Уилл уже не был в него безнадёжно влюблён, то обязательно влюбился бы в тот момент.        Или в другой, когда Ганнибал презентовал ему песню, посвящённую их любви, над которой он работал с тех самых пор, как они расстались на его кухне в Балтиморе.        Или в тот, когда Коко запрыгнула на него, облачённого в парадный костюм-тройку стоимостью, оканчивающуюся на несколько нулей, уже готового к выходу, а он лишь мягко пожурил её для приличия. Взгляд у него при этом был такой, как будто их собака – самое удивительное очаровательно-раздражающее существо на планете.        Впрочем, он уже любил его задолго до этого.       Тогда, в галерее Уффици, когда среди всех мировых произведений искусства он предпочёл смотреть на него, словно Уилл был прекраснее «Весны», «Рождения Венеры», «Флоры», «Леды и Лебедя» и остальных шедевров вместе взятых.        И тогда, когда он украсил «смерть» Фредди Лаундс, чтобы показать всему миру, что у Чесапикского Потрошителя появился равный, достойный не только находиться подле него, но и получать его покровительство и восхищение.        А может быть, всё началось многим-многим раньше. Когда Ганнибал залез в фургончик скорой помощи, чтобы спасти жертву горе-доктора. Или когда оттолкнул его, чтобы зажать рану на шее Эбигейл, спасти её и подарить им возможность стать семьёй.        Быть может, всё началось в кабинете Джека Кроуфорда, в их первую встречу. И с тех пор его чувства росли и изменялись вместе с ним, чтобы, в конце концов, расцвести в прекрасные бутоны, достойные их любви.        Неважно, когда всё началось, как продолжилось и чем завершится. Прошлое – есть прошлое, оно и есть, и одновременно его уже нет. Это самая понятная из неосязаемых материй, стоящая всего и уже не значащая ничего. Прошлое создаётся каждый день, каждый час, каждую минуту и каждую секунду. Прошлое обширно, а потому и массивно. Будущее же слишком хрупкое. Оно неосязаемо, непонятно и изменчиво. Так и выходит, что ни то, ни другое не заслуживает внимания, потому что требует его слишком много.       Потому Уилл более не тратит время на ненужные размышления – это урок, который он всё-таки усвоил. Вместо этого он любит здесь и сейчас.