Сокровище

Очередное собрание горных лордов не должно было отличаться от предыдущих – и присутствующие почти справились с поставленной задачей. Глава школы слушал доклады, коротко кивал, но взгляд неотрывно следил за одним человеком. Его человеком. Как он и предполагал, следы их связи не удалось скрыть высоким воротником. Хотя, если бы его Сяо Цзю захотел, мог бы одеть шаль, или вуаль, или потратить ци на быстрое исцеление, но он этого не сделал. Согласен. Он согласился со своим статусом наложницы, и ему явно нравится. Хоть делает вид, что не замечает этого главу, всецело занятый планом действий, он-то знает, о чем все мысли его драгоценного Сяо Цзю. Хочет продолжения. Жаждет. Нуждается. И это глава даст своему сокровищу все, о чем бы тот ни попросил. Такой спокойный, сосредоточенный, будто бы это не он этой ночью с такой страстью отдавался ему, не он выстанывал его имя и цеплялся за своего Ци-гэ. Но да ладно, этот глава милосерден и позволит немного вольности своему сокровищу. Все равно вечером все повторится, а пока можно и отдохнуть, набраться сил, наблюдая за своим личным счастьем. Юэ Ци добился своего и не отпустит, умрет, но свое место в сердце его Сяо Цзю никому не отдаст. Шэнь Цзю невидящими глазами смотрит на предоставленные отчеты, обсуждает что-то с Шан Цинхуа, очень старается сосредоточиться, но в голове только каша из произошедшего. Вчера… сначала Ци-гэ, потом Цингэ… Один любит, второго любит он. Как же… нет, он не должен думать об этом. Ци-гэ столько всего для него сделал, он обязан ответить взаимностью. Да и привыкнуть же можно… Люди привыкают ко всему. Привыкают жить без руки, без семьи, без дома. Так что уж он уживётся с любовью Ци-гэ. Он должен. Он обязан. Неблагодарная тварь, он сам всё разрушил, сам оттолкнул, сам выбрал — или ему выбрали, уже не важно. Слишком много сделал Ци-гэ, слишком много отдал, чтобы теперь отвернуться. Разве он может быть настолько ничтожен, чтобы ещё и отвергать его чувства? Ему нужно лишь… потерпеть. Попробовать привыкнуть. Переломать себя. Ци-гэ любит его. Ци-гэ считает его своим. Ци-гэ... не бросит. А Цингэ… Цингэ не посмотрит. Уже не смотрит. Уже не тот взгляд. Уже не его. И никогда не был. То была ошибка. Иллюзия. Привиделось. Несколько прикосновений, несколько улыбок — а он уже придумал себе мир, где его могли любить по-настоящему. Где он мог быть счастливым. Какая жалкая, глупая фантазия. Он не достоин, слишком грязный, слишком испорченный, слишком слабый. Кому он нужен? Разве может кто-то полюбить… отброса? Проблему? Хрупкую, истерзанную оболочку, что самой себя тошно касаться? Он должен радоваться, что у него есть Ци-гэ. Что его кто-то вообще считает ценным, желанным. Что его кто-то забрал. Приютил. Не выкинул, когда он был на самом дне. А он… он ещё осмеливается думать о другом. О том, кто сильный, светлый, недосягаемый. О том, кто всё равно выберет кого-то равного себе. Не его. Никогда его. Он должен радоваться. Он должен быть благодарен. А вместо этого — сидит с комом в горле, с ноющей болью в груди, с тоской, от которой хочется выть. Всё правильно. Всё правильно. Просто… больно. Он справится. Должен справиться. Со всем справился, а с такой мелочью, как свои чувства, не справится? Да и Ци-гэ столько для него делает, он обязан. Тем более, Ци-гэ ведь хороший. Нет, не просто хороший — идеальный. Заботливый. Сильный. Надёжный. Он спасал, когда никто другой не пришёл. Держал за руку, когда все отворачивались. Он даёт тепло, заботу, защиту. Целует, будто бы ценит, смотрит… будто любит. Так почему же сердце всё равно сжимается от боли, когда он рядом? Почему тело — чужое, даже в собственных руках? Ци-гэ — достойнейшая партия. Все сказали бы: тебе повезло. После всего, что ты пережил — он тебя выбрал. Он держит. Он не отпускает. Он мужчина, которому мечтали бы принадлежать. А ты?.. Ты неблагодарный урод, который всё это не чувствует. Смотри на него. Он красив. Силен. Опытен. Мягок, когда нужно. Уверен в себе. Разве не о таком ты мечтал, когда лежал в крови и слезах на дне? Разве не о таком спасающем герое? Но сейчас он здесь. А ты ничего не чувствуешь. Ничего. Только пустоту, холод и слабое отвращение к самому себе. Не к нему — к себе. Потому что ты сломан. Потому что ты не умеешь любить. Потому что ты всегда любишь не тех. Потому что тебе стоило бы уже… быть благодарным. Просто взять то, что дают. И жить. Как все. Разве этого недостаточно?.. Собрание закончилось спокойно, расходящиеся лорды были в приподнятом настроении: их наконец-то выслушали. Шан Цинхуа был на седьмом небе от счастья: все необходимые документы подписали, финансирование утвердили без вопросов, даже обещали выделить дополнительно несколько десятков людей для помощи. Кажется, лучший логист современности сорвал джек-пот. Нужно ковать железо, пока горячо, свою возможность этот лорд не упустит. Прошло больше недели с тех пор, как Ло Бинхэ исчез в Бездне. Время, казалось, остановилось — застыло в вязкой, серой тишине. Больше не было крупных боёв, не поступало срочных донесений. Люди начали надеяться, что всё позади. Но в воздухе витала тревога, почти незаметная, но гнетущая. Как будто сама природа затаила дыхание в ожидании следующего удара. Три месяца прошли, как в тумане. Шэнь Цзю старался держаться. Собранный, сдержанный, холодный, как ему и положено. Он редко позволял себе слабость — разве что в одиночестве. Ци-гэ всё ещё был рядом. Мягкий, внимательный, всепонимающий. Он заботился, как всегда. Не давил. Не требовал. Просто был. Всё больше времени они проводили вместе — за чаем, разговорами, прогулками. В глазах со стороны — пара. Неразлучная. Гармоничная. Благодарная. И Цзю… старался. Улыбался. Кивал. Позволял прикосновения. Слушал. Он пытался влюбиться. Он убеждал себя, что так будет лучше. Что это правильно. Что Ци-гэ — единственный, кто действительно его любит. А Лю Цингэ всё так же молчал. Всё так же приходил. Смотрел. Защищал. Больше не позволял себе ни слова лишнего. Он был рядом, когда Шэнь Цзю падал от усталости. Он ловил его, когда тот едва держался на ногах после очередного совета. Он защищал его взглядом, словом, клинком. Он больше ничего не просил. И не предлагал. Только был. Иногда их взгляды пересекались. Слишком коротко, чтобы назвать это моментом. Слишком долго, чтобы остаться незамеченным. И каждый раз сердце Цзю вздрагивало. Каждый раз он опускал глаза первым. Он не имел права. Не после всего. Не с Ци-гэ рядом. Юэ Цинъюань же… был доволен. Шэнь Цзю больше не прятался, не сопротивлялся, не пытался уйти. Был рядом. Спокоен. Уравновешен. Смирён. Как ему и нужно. Всё становилось на свои места. И только сам Шэнь знал, как с каждым днём его внутренний огонь гаснет. Как ярость и боль сменяются тупым, обволакивающим онемением. Но он держался. Для школы. Для учеников. Для мира. Для Ци-гэ. И… ради перемен. Он начал говорить. Осторожно. Косвенно. Спокойно. Вмешиваться в политику. Предлагать. Спрашивать. Намекать. Раз за разом, за чашкой чая, в полумраке рабочего кабинета он задавал один и тот же вопрос — а что, если?.. А что, если бы мы приняли требования повстанцев? А что, если бы часть их предложений была здрава? А что, если бы мы… отменили рабство? Юэ Цинъюань в ответ сжимал чашку, напрягал челюсть, вставал, менял тему. Но потом — возвращался. Молчаливо. Не спорил. Слушал. И что-то в нём трещало. Ломалось. Скрежетало. И Шэнь Цзю знал: продвигается. Он ненавидел это. Себя. За то, что использует чувства другого. За то, что манипулирует. Но он не мог позволить себе жалость. Это нужно было сделать. Во имя учеников. Во имя будущего. Во имя справедливости. Если ради этого нужно продать остатки собственной гордости — пусть. Он будет улыбаться. Он будет кивать. Он будет держать руку, которую не хочет держать. Если это приближает конец рабства — значит, так надо. Он выживет. Как всегда. Ткань простыней была мягкой, прохладной, и всё ещё пахла благовониями. Полумрак ложился ровным теплом на кожу, обрисовывая фигуры в пастельных очертаниях. Шэнь Цзю лежал на спине, глядя в потолок, чувствуя, как по телу медленно растекается усталость. Тёплая ладонь лежала на его животе — чуть выше пояса, с ленивыми, будто бы невзначай, движениями. Пальцы медленно чертили круги, не требуя, не настаивая. Просто… присутствуя. Юэ Цинъюань дышал рядом ровно, размеренно. Он был доволен. Тих. Спокоен. Иногда наклонялся, чтобы прижаться губами к шее или щеке, чуть подольше задерживал пальцы на ключице. Это было приятно. Комфортно. Уютно, как хорошее вино или одеяло холодным утром. Без яркости, но тепло. Цзю ответно коснулся его плеча. Почти машинально. Он старался убедить себя, что этого достаточно. — Ци-гэ... Голос прозвучал тише, чем он хотел, почти шёпотом. — М? Не спишь? — Думаю… А если попробовать… поговорить с Мо Чжу? Слушать, не судить. Просто… обсудить. С ней. С повстанцами. Они ведь, в конце концов, не требуют безумного. Некоторые вещи… возможно, стоило бы и нам пересмотреть. Юэ не сразу ответил. Пальцы на животе остановились, но не убрались. Потом, спустя почти целую минуту молчания, он сказал негромко. — Рабство… можно обсудить. Если ты этого хочешь. Цзю чуть повернул голову в его сторону. Тень улыбки на губах — не от радости, а скорее от усталости, удивления. Он знал, что после близости Юэ становится мягче. Уговорить его на разговор проще, договориться — ещё легче. Это было… удобно. И в то же время вызывало отвращение к себе. Не потому что Юэ делал что-то не так. А потому что он сам позволял этим пользоваться. Позволял себе подстраиваться. Сгибаться. Прогибаться. Рядом был мужчина — сильный, надёжный, опытный. Прекрасный любовник, внимательный партнёр. Он держал его, как ценность. Прикасался бережно. Он был хорош… слишком хорош. Цзю лежал, чувствуя прикосновения, как сквозь вату. Его тело отозвалось — конечно. Привычка, автоматизм, отголоски близости. Это было не больно. Это не было даже неприятно. Просто… пусто. Никакой искры. Никакого жара под кожей. Никакого взрыва. Он поймал себя на мысли: если бы это был Цингэ… Если бы это был Цингэ, который никогда не прикасался к нему так. Никогда не просил. Только смотрел — один взгляд, тяжёлый, хмурый, сдержанный — и у Цзю уже перехватывало дыхание. Если бы он прикоснулся. Если бы обнял. Если бы просто сжал ладонь в своей… Всё бы рухнуло. Всё бы взорвалось. Он бы не выдержал. Он бы умер от одного поцелуя. Сердце бы не справилось. «Почему я не могу чувствовать этого с тем, кто действительно рядом?.. Почему я мечтаю о том, кого никогда не получу?..» — Спасибо. Выдох, не зная, за что именно. За согласие? За заботу? За то, что рядом?.. Или за то, что не спрашивает, что у него сейчас в голове. Юэ снова прижался к нему, положив подбородок на плечо. — Всё, что ты захочешь. И Шэнь Цзю закрыл глаза. Позволил себе ещё немного тепла. Чужого. Нужного. И всё равно не своего. Время текло быстро. За занятиями, обучением учеников, постоянными собраниями лордов… Цингэ приходил часто. Чай, совместные прогулки, обсуждение стратегий почти стали привычкой. А потом, каждый вечер, Цзю проводит в покоях главы школы. Никто не задавал вопросов, не было двояких бля взглядов, перешептываний. Будто бы все так и должно быть. Только визиты шиди Лю становились все короче, встречи начали пропускаться. Когда-то такое уже было. Больно… нет, с чего бы. У этого Шэня уже есть партнер на пути совершенствования. О пропаже Ло Бинхэ узнал случайно – услышал разговоры учеников. По началу этот мастер думал, что тот где-то на задании. Увы. Хотя от новости о падении в бездну он не почувствовал ничего – будто бы… это что-то не важное, что меркнет перед реальными проблемами. Конечно, этот мастер сделал могилку и сжег благовония в упокой души, но страдать – точно не то, что ему сейчас нужно. Один любит его, второго любит он. Мир явно имеет какие-то претензии к этому мастеру: чем же этот так нагрешил, что теперь его сердцу не найти покоя… Но он справится. Всегда справлялся и сейчас справится. А потом начались волнения в мире демонов. Небольшие нападения, поначалу не привлекающие внимания, потом все больше, все массовее. Сначала были слухи. Пара деревень на границе — сожжены до тла. Несколько патрулей — исчезли без следа. Говорили, что это дикие демоны, всплывшие из старых ущелий. Потом начали исчезать торговые караваны. Становилось неспокойно, но большинство всё ещё отмахивалось: не впервой. Мир демонов — дело опасное, но далёкое. Потом появились свидетели. Обугленные тела, покрытые тёмными следами и странными символами. Выжженные поля. Жуткие рассказы о тенях, что двигались сами по себе, и демонах, говорящих на человеческом языке. Заклинатели начали беспокоиться. Больше разведывательных миссий. Больше собраний. Шэнь Цзю слушал всё это отстранённо. Словно речь шла не о мире, в котором он живёт, а о сказке — чужой, далёкой. Он был слишком вымотан внутренней борьбой, чтобы по-настоящему ощущать тревогу. Пока не пришёл один из раненых. Юноша, весь в крови, дрожащий, не в силах говорить. Когда он наконец заговорил, голос его дрожал. — Они… не такие, как раньше. У них есть цель. У них… новый император. Потом пришли ещё. Один, второй, третий. Все рассказывали об одном — о новой силе, пробудившей демонов. О власти, которая заставляет их объединяться. Не просто разрушать, а захватывать. Не просто жрать, а строить что-то своё. Организованное. Опасное. И тогда на одном из срочных собраний лордов прозвучало страшное слово: Война. Паника. Споры. Кто-то предлагал немедленно собрать армию. Кто-то — запечатать проходы. Кто-то — ждать. Но каждый понимал: времени нет. Демоны уже приходят. Уже вырезают отряды. Уже атакуют поселения вглубь материка. И вот тогда, впервые за много лет, заклинатели опустили головы и… пришли просить. Посольство направили к Мо Чжу. С протянутой рукой и опущенными мечами. С предложением перемирия. С просьбой о союзе. Это было унизительно. Это было необходимо. Мо Чжу выслушала. Спокойно. С холодной сосредоточенностью. — Союз возможен, но на условиях. С клятвой. И тут же под её рукой загорелся пергамент — договор, предложенный ею заранее, словно она знала, что этот день придёт. Шэнь Цзю стоял чуть в стороне, не вмешиваясь. Он знал, что это всё из-за него. Его союз, его клятва, его разговоры с Ци-гэ… Он вложил в это всего себя. Свое тело. Свой голос. Свой разум. Ци-гэ молчал. Лицо каменное. А потом подписал. Лю Цингэ стоял чуть позади, и на его лице не дрогнул ни один мускул. Но взгляд… Взгляд был, как лезвие меча. Он видел, чей рукой был скован глава школы. И пусть всё ради великой цели… боль осталась. Так началось перемирие, и — путь к новой войне. Но пока… у всех была надежда. - в знак дружбы, я могла бы помочь главе Юэ с ци. Этой известно, как вернуть силу и контроль. Но это займет время. Заклинатели встрепенулись. Смотрели с подозрением и надеждой одновременно. Если бы у главы школы Цянцюн осталась былая сила, им бы не пришлось просить о мире с повстанцами и принимать невыгодные условия. Некоторые уже начали строить планы по самостоятельному отречению от контракта, но тут же молния с неба пронзила самых непокорных. - это небесная клятва, принесенная главой Юэ от лица всех заклинателей. Нарушивший ее подвергается каре небес. Пути назад у вас уже нет, только исполнять написанное здесь. Подняв свиток с контрактом, Мо Чжу безразлично осмотрела всех присутствующих, на миг задержавшись на Шэнь Цзю, что заметил внимание. Едва заметно кивнув, подтвердил свои намерения. Теперь все изменится. Договор имеет силу и требования повстанцев будут выполнены. Хотя нет, уже не повстанцев. Союзников. Началась подготовка к полномасштабному противостоянию демонам. Мо Чжу периодически появлялась в школе, уединяясь с главой в пещерах Линси иногда на часы, иногда на дни. Но результат был виден сразу. После каждого такого визита сила возвращалась и даже множилась, открывая новые границы. Все меньше встреч, все реже глава проводил вечера в объятиях своего сокровища, все больше – в подготовке к неизбежному. Заклинатели в спешке приводили в порядок защитные печати. Переписывались боевые уставы. Перетасовывались отряды. Мастера обучали учеников с удвоенной строгостью, в залах для тренировок не стихал стук мечей и звук столкновения ци. Цзю наблюдал за этим со стороны. Он не вмешивался — не было сил. Его душа металась между двумя людьми, а тело – между двумя ролями. Он всё ещё был учителем. Всё ещё был союзником. Всё ещё был… принадлежащим. Хотя всё чаще теперь ложился спать один. Цингэ всё меньше приходил, но когда приходил — оставался дольше. Иногда они молчали. Иногда – пили чай. Иногда – просто сидели рядом, не глядя друг на друга, но чувствуя присутствие. Шэнь Цзю не спрашивал, почему тот молчит. Не спрашивал, почему уходит. Он боялся услышать, что всё это — только остатки былого. Остатки надежды. Между тем, на горизонте сгущались тучи. Сначала затихли те области, откуда ещё недавно поступали тревожные вести. Полная тишина — пугающая, неестественная. Посланные туда дозоры не возвращались. Слуги демонов стали двигаться организованно. Быстро. Как армия. Как сила, знающая, куда ударить. Прошло четыре месяца. Черте месяца лихорадочной подготовки. Четыре месяца тревожного ожидания. Четыре месяца, за которые все так отчаянно надеялись, что, может быть, удастся избежать худшего. Что союз, клятвы, восстановленная сила — всё это остановит бурю. Но бурю не остановить. Они пришли на закате, когда небо было выкрашено в багряные и чёрные тона. Над горами сгустились облака, из которых не шёл дождь — только глухой гул, словно сама земля предчувствовала, что вот-вот расколется. Первые врата рухнули почти беззвучно — звук был слишком глубок, чтобы улавливаться ушами, он отзывался внутри грудной клетки. Печати разлетелись, как бумага. На передовой показались силуэты. Высокие, искажённые, в изломанных доспехах и с холодными глазами. Демоны. Не хаотичные звери, как прежде — солдаты. Молчаливые, сосредоточенные. За их спинами, окутанный чёрным пламенем, двигался он — тот, кого не было ни в одном древнем тексте. Тот, о ком не слышал ни один архив. Демон, ведомый яростью. Демон, в чьих глазах горел огонь. Тьма опустилась на школу, как покрывало. Глубокий, низкий голос слышался у каждого в голове, вызывая невольную дрожь. - у этого достопочтенного есть условия.