Сокровище

Какой же его шицзунь красивый. Молочная кожа, обрамленная такой привлекательной краснотой с его следами… Восхитительный, завораживающий, утонченный… Бинхэ готов выучить все синонимы слова «красивый» ради своего шицзуня. Сейчас же пойдет в библиотеку искать словарь, его учитель достоин наилучших эпитетов! Эта пленительная красота сводит его с ума. Эти изящные пальцы, созданные для игры на гуцине, ослепительно-грациозные так и манят облизать, зацеловать, не выпускать из уст… Какой же он красивый. Невыносимо. Непростительно. Не человек — реликвия, выкованная из света и гордыни, закалённая в безмолвии и отточенная до совершенства каждым изгнанным вздохом. Алый, брызнувший по шее, был не кровью, а чернилами, и Бинхэ читал их, как священный текст. Он хотел встать на колени и молиться, каждому слому, каждому изгибу, что мог бы обжечь. Пальцы… Они были нотами, составленными ветром. Он коснулся одной руки — и ощутил, будто прикасается к самому краю неба. Сквозь синеву вен, сквозь линию, ведущую от запястья к локтю, — струился холод величия. Бинхэ дрожал. Он был ничем рядом с этим совершенством. И всё же… оно лежало перед ним. Тонкая линия шеи — как дорожка, по которой можно идти в бесконечность. Он бы прошёлся по ней губами, как паломник. Он бы прошептал туда молитву, и, может, был бы услышан. Рёбра — как струны: сыграй на них — и мир замрёт. Живот — нежный, дрожащий, как лунная вода в чаше, и Бинхэ хотел бы пить из неё до опьянения. Бёдра — преступление. Он не думал, что плоть может быть столь совершенной. Эти изгибы были не частью тела, а частью картины, написанной самой болью. Места, где начинается уязвимость, где гордость сдаёт позиции, где правда дышит кожей. Тонкие. Напряжённые. Восхитительно податливые. Никто не должен был касаться их. Никто. А он коснулся. И не раскаялся. Спина – путь паломника, каждый позвонок – лестница к тому, чего нет, как ступени храма, на который не взойти без крови. Эта спина, по которой он раньше только мечтал скользнуть взглядом. Теперь она — его алтарь. Он бы написал его тело по буквам на собственных костях. Он бы вложил его имя в дыхание демонов. Он бы вырезал его профиль на небе, чтобы не забыть. Он бы умер, если бы это значило принадлежать. Но он не умрёт, он будет жить, что бы каждый день любоваться этим адом, что так похож на рай. - мой личный бог. Перед шицзунем я готов вечность стоять на коленях, лишь бы получить один взгляд, обращенный на меня. Ло Бинхэ хотел бы навсегда остаться в этом мгновении, разделить его со своим личным божеством, но дела империи не ждут. Нужно все решить до его пробуждения и вновь наслаждаться обществом друг друга. Путь к залу совещаний не занял много времени. Бинхэ не переодевался: хотелось оставить на себе следы, запах учителя навсегда. Кто же ему мог бы помешать? С надеждой закончить побыстрее, император демонов занял свое почетное место во главе стола. Все давно ждали только своего господина и были несказанно рады его появлению, о чем свидетельствовала мгновенная тишина. Все явно готовы слушать и вникать мудрости правителя – точно догадались о его намерениях познать премудрости словаря. Бинхэ оценил сообразительность приближенных к нему демонов и даже сделал себе пометку расширить местную библиотеку. Манерно откинувшись на спинку кресла, дал знак рукой начинать собрание. Ша Хуалин первой взяла слово. - этой стало известно местонахождение Мо Чжу. Эта особь была замечена вместе с большой группой заклинателей в южных землях, недалеко от владений тамошнего короля. - как давно? Небольшой интерес все же проскочил во взгляде правителя: он давно мечтал наказать это недоразумение, именующее себя главой повстанцев, что посмело так нагло пленить его учителя и разлучило их на целых три года! Прекрасная возможность убить двух зайцев одним махом: как раз подчинит себе южан, сразу после расправы над этой мерзкой женщиной. - доклад был отправлен ко мне менее, нежели палочку благовоний назад. Явно довольная собой, демоница игриво закусила ноготок, с интересом наблюдая за реакцией правителя. Ее шпионская сеть явно превосходила все ныне существующие на территории царства демонов. Равных ей не было и теперь Ша Хуалин рассчитывала на награду: одна заклинательница была весьма привлекательной, ее хотелось бы забрать себе, когда новый император пойдет подчинять себе человеческие земли. - сейчас же соберите отряд лучших воинов, этот достопочтенный возглавит. Через палочку благовоний у внутренних ворот полный сбор. Пора наказать непослушных. Тем временем где-то в южных землях, главный топографический кретин всея заклинательского мира, иначе Мо Чжу, держа в руках несколько карт, талисманов и артефактов пыталась понять, где они, блять, находятся. - какой придурок решил дать карту мне?! И где мы, сука?! - ты уверена, что Ло Бинхэ клюнет на это? -  вот сейчас уже не уверена, ты хоть приблизительно представляешь где мы?! - это была твоя идея быть наживкой, что бы дать возможность Цзю убежать или Цингэ вызволить его. - и я не отказываюсь! Но вверять маршрут мне на кой надо было?! Лагерь, несмотря на расположение на открытом воздухе, был явно задымлен. Даже удивительно, на что способна девушка в стрессе. Больше всего переживали логисты: такой расход курительных смесей был распланирован на месяц, даже с учетом что главный курильщик – госпожа Чжу. - тем не менее, что, если они не поверят? - желейка, твою мать, давай ты возьмешь карту и выведешь нас… да хоть куда-нибудь! А остальное я решу. Уже поверили. Думаешь, я просто так светила перед шпионами той демоницы? Я и скрытность – как две параллельные прямые, никогда не пересекаемся. - как же тебе удавалось столько лет скрываться? - а ты, я посмотрю, совсем свою скромность растерял. Где тот малыш, что постоянно прятался у меня за пазухой, едва завидев кого-то еще, ммм? - мы сейчас одни. И ты все же не ответила на вопрос. Даже мне было сложно на тебя выйти в свое время, и пока ты сама не нашла нас, ни одна попытка не увенчалась успехом. - ты просто не старался. А что другие не находили, так это заслуга стратегов и думающих людей. У меня думать плохо получается, мог бы уже заметить. - не будь к себе столь критичной… - тогда скажи мне на милость, где же мы находимся, ммм? По всей видимости узнаем мы об этом только когда этот полудемоненок найдет нас. По любому проболтается, где нашел нас. - от чего же такая уверенность? И да, я знаю где мы. Вооот тут, прямо возле этих равнин. Изящная рука указывает куда-то на карте, хотя было бы странно, если бы небесный демон, проживший всю жизнь в демоническом царстве, не ориентировался бы в своих же землях. - мг, а должны были быть…? - вооот здесь. Уже не сдерживая смех, юноша прикрыл рот рукой, все же опасаясь за сохранность своих зубов. Эта девушка, хоть и давно находится в круге доверенных лиц для Чжучжи-лана, все же на радостях может не рассчитать силы дружеских объятий. Впрочем, небезосновательно этот демон опасался: после нескольких секунд рассматривания, карты удивительным образом исчезли в огне. - и так найдут нас. Да наши и так уже лагерь здесь разбили, чего людей нервировать, правильно? Правильно. Спокойствие, главное спокойствие. Ойблять… ну с кем не бывает, ну пришли мы вместо запада на юг, какая разница, в принципе, да? - я передам старейшинам, чтобы готовились к прибытию нового императора) - так, сами виноваты. Я предупреждала, что в картах не разбираюсь. Не моя вина, что мне не поверили. Доверили дураку руководство – вот пусть и расхлебывают. - сомневаюсь, что кто-то подозревал о том, что «не разбираюсь», от главы повстанцев, что выиграла столько битв, это буквально «я теряюсь в трех соснах». - так, ты там готовить старейшин собрался? Вот и дуй, занимайся! Имей почтение к старшим, между прочим! Под заливистый смех змеедемона и ворчание уже не юной девушки, указания все же были розданы. План был надежный, как швейцарские часы: перетянуть на себя внимание Ло Бинхэ и его основных сил, протянуть как можно дольше и дать возможность Шэнь Цзю сбежать. Сколько бы ни возмущались некоторые заклинатели, но контракт действовал в две стороны, и раз уж мастер Сюя подписался, то и Мо Чжу обязывалась защищать его. Со светлыми надеждами что не все так плохо и Бинхэ не успел еще серьезно навредить союзнику, девушка сразу после отбытия армии демонов спланировала этот гениальнейший план, аргументируя все тем, что основную волну она возьмет на себя, а остальные присутствуют только для антуража и что бы уж точно этот полудемон пришел со своей армией, взяв как можно больше сильных демонов с собой, оставляя в своем замке минимум, упрощая задачу Лю Цингэ и Шэнь Цзю. Гениальный был план, а главное никто бы не догадался о истинных намерениях повстанцев. Должно пойти как по маслу. А пошло все через одно место, начиная с нападения на них же южан, к которым в скором времени присоединился Ло Бинхэ со своей армией. Уже было не понятно, где свои, а где чужие, все против всех, а во всю мощь не повоюешь – свои слишком близко и эта Чжу хотя бы пыталась обойтись без потерь, ну или хотя бы не по ее вине. Южане были настроены явно негативно ко всем новоприбывшим, почему-то не делая различия между демонами и людьми: долой расизм, ненавидим всех одинаково – новый слоган нынешнего короля, по всей видимости. Хвала небесам, среди лидеров повстанцев на эту гениальную операцию отправилась не только госпожа Мо, но и некоторые умеющие думать люди, умеющие в стратегию. Новый план созрел не то, чтобы быстро, все же главные умы остались в землях людей. Тем не менее, был приведен в действие: натравить нового императора с его армией на южан и оставить их на едине, самим же совершить тактическое отступление с надеждой и молитвами непонятно кому, что господин Шэнь использовал предоставленную возможность и успел насладиться демоническим гостеприимством, но не стал обременять господ более необходимого. Как никогда кстати оказались талисманы перемещения прямо на Цянцюн, оставляя достопочтенного императора южанам. Кто же эти заклинатели такие, чтобы нарушать уединение любящих сердец? Пора и честь знать. И так уже до ночи задержались. С самыми благими намерениями, почти в полном составе, спасательная группа оказалась в секте. Приятным бонусом, спустя непродолжительное время, было увидеть виновников сия миссии живыми и почти здоровыми, за некоторыми нюансами. Но не всем ведь быть идеальными. Собрание гениев всего поколения было долгим и утомительным, особенно невероятные идеи некоторых, такие как вверение школы человеку, явно не блещущему умственными способностями. Классно же эти лорды придумали, вознестись и оставить полоумного полудемона на этого гения стратегии, тактика которого заканчивалась на перерывах на перекур. План надежный, как швейцарские часы. Но этой старой госпоже и так осталось жить от силы год, так что увы и ах, разгребать придется кому-то еще.

*****

Небо было ясным. Бесконечный купол над Цанцюн заполнялся сиянием, как будто само солнце решило преклониться перед теми, кто шёл к нему сквозь кровь, пепел и время. Скалы дрожали. Воздух вибрировал. Одиннадцать фигур стояли на вершине горы — в белом, в тишине. Без цветов, без гимнов. Только поток чистой ци, струящийся из глубин земли, поднимался к ним, окутывая, лаская, приглашая. Это было поколение Цин — последнее поколение, воспитанное главой Юэ Цинъюанем, последнее, прошедшее через огонь, прежде чем стать бессмертным пламенем. Все встали в круг, с ядрами, сияющими как рассвет. А затем небеса открылись. Только глубокий, пронизывающий трезвон — гонг судьбы, отозвавшийся в каждой клетке мира. Из центра облаков, как зеркало, вынырнул портал: кольцо света, бесформенное и вечное. Оно не звало — оно ждало. Не благословляло — принимало. Это не был зов — это был приговор. Как будто каждый из них получил свой срок, отслужил, и теперь поднимался, чтобы забыть, кем был. Ци каждого поднялась вверх — спиралями, как пыльцы с цветов. Мечи — последними. Только Сюя остался в руке Шэнь Цинцю. Он не был вещью. Он был живым. Он знал, что пойдёт за ним. Ноги отрывались от земли. Взгляды… были пустыми. Ни улыбок, ни слов. Все понимали, что дальше — не дом, не триумф, а тишина. И когда последний из них вошёл в сияние — оно закрылось. Беззвучно. Без следа. Оставив после себя только тень на вершине. Когда звон утих и сияние перестало слепить, новые небожители рассмотрели город, в котором оказались. Он не имел тени. Свет здесь не исходил от солнца — сам воздух сиял, будто каждая частица была каплей света, упавшей с неведомого небесного Источника. Это было место, в котором не существует ночи — не потому что кто-то запретил темноту, а потому что ей просто не было места. Улицы города были выложены прозрачным золотом, тонким и гладким, как поверхность воды в рассветный час. Под ногами всё отдавало мягким звоном, как если бы ступал не по камню, а по замершей мелодии. Стены — из камней, каких не видели на земле: лазурные, аметистовые, нефритовые, иные — будто сотканные из света, пойманного в каменную решётку. Врата города были огромными жемчужинами, распахнутыми в вечность, и не было в них стражей: никому не пришло бы в голову нарушить гармонию, в которой исчезла сама идея вражды. В центре города текла Река Жизни — чистейшая, как первый дождь в весенний день, тихая и прозрачная. От её берегов тянулись Древа Вечности, каждое — высокое, как башня, с листвой, что переливалась серебром и изумрудом, словно живая ткань. Плоды на них — круглые, сияющие, будто сотканные из утреннего тумана и солнечного тепла. Их не собирали — они просто были. Сами по себе. Там не было боли. Ни следа старости. Ни звука плача. Здесь не знали, что такое смерть и не помнили, как звучит отчаяние. Вознесённые не говорили. Их мысли были чистыми потоками света, стекающими в единый узор, и этот узор понимали все. Они не чувствовали, но знали, не стремились — но пребывали; не любили — но помнили, что такое было любовь. В самом центре — Зал Тишины, где собирались бессмертные. Свет струился отовсюду, и в этом свете стояли они — безвременные, вечные, забывшие свои имена, но не память. Так выглядело небо. Без боли. Без времени. Без конца. Когда наступает миг Вознесения, тела, принадлежавшие им при жизни, рассыпаются в прах. Не как наказание — как завершение. Это были сосуды для смертного. Они исполнили свою роль. Их души поднимаются — не в виде света, не в виде духа, а в виде чистой сущности, почти звука, почти дыхания. И вот тогда — в сиянии, где не было вверх и вниз — их переплавляют. Они рождаются вновь. Тела – идеальные, без шрамов, без морщин, без недостатков, вне возраста. Волосы текут, будто пламя, кожа словно дышит мягким сиянием, глаза – без зрачков, как озера стекла и ветра, в которых отражается все, но не читается ничто. Каждому были даны новые одежды – одеяние света, белоснежное, на ощупь как утренний туман, иногда с отблеском золота, серебра или жемчужно-серого – для особенно ранимых душ. Но все они – белые: цвет победы, символ завершенного пути, мученикам – как знак стойкости, воинам – как знак, что бой окончен, старейшинам – что их слова будут жить  в вечности, израненным – как напоминание, что теперь никто не посмеет коснуться, тем, кто любил и не был любим – как знак, что больше никто не отвергнет. Каждый, входя в чертог света, слышит имя, что шепчут только ему одному. Оно приходит как память, которой не было, как чувство «вот кто я был и кто я есть теперь». Имя не переводится, не объясняется, не делится, его нельзя сказать другим – язык мира не способен его вместить. Бывшие лорды рассматривали окружение и себя без особого интереса, будто утратив любые чувства. Тишину нарушил звонкий смех юноши, что немного выделялся из общей массы. - гэгэ, наконец-то мы встретились, и я могу обнять тебя! Сребровласый юноша, которого раньше никто не видел, но узнал каждый: на небесах все всех знают. Бросившись с объятиями к Шэнь Цзю тут же сжал, вызывая некое оцепенение на мгновение, а потом – бесконечную теплоту. Сюя. Его Сюя обрел душу. Что-то невероятно приятное разлилось в груди. Раскинув руки, мужчина прижал к себе юношу, зарываясь головой в это невероятное серебро, что пахло хайтаном. Нежная улыбка коснулась обычно сурового лица, заставляя Лю Цингэ застыть с широко раскрытыми глазами. Что-то сжалось в груди. Сюя прижался крепче, обвивая руками тонкую талию, будто боясь, что Цзю вновь исчезнет. — Я всё это время был рядом, — шепчет. — Даже когда ты не знал. Даже когда ты плакал. Я был — под твоей кожей, в твоих пальцах, в твоём сердце. А теперь… я стал настоящим. Гэгэ, я настоящий! Шэнь Цзю на мгновение не ответил. В груди всё ещё разливалось то самое чувство — радость. Такая простая, тихая, почти забытая. Он обнял Сюя крепче, вдохнул знакомый аромат — хайтан, пепел, металл, весна. — Малыш… — прошептал он. — Ты правда… — Правда! — перебил тот с улыбкой. — И теперь не отлипну никогда! Он рассмеялся — по-настоящему, звонко, весело, как смеются только те, кто не знает боли. Или те, кто давно её принял. И этот смех — врезался в пространство, как трещина по идеально гладкому льду. Они стояли в центре площади, окружённые вознесёнными лордами. Те не двигались. Их белые одежды тихо колыхались от ветра, их взгляды были направлены вперёд — но в них не было ни удивления, ни тревоги, ни тени улыбки. Шан Цинхуа смотрел на происходящее так, будто видел дождь за стеклом: отмечал, но не чувствовал. Му Цинфан кивнул слегка, но даже этот жест казался механическим. Они узнавали, но не переживали. Только Лю Цингэ — живой. Он не мог отвести взгляда. Смотрел на Шэнь Цзю и Сюя, и в его груди билось сердце. Он чувствовал — как кожа по спине покрывается мурашками, как подкатывает то самое чувство… не боли даже, а страха. Страха потерять. Он чувствовал, как греется внутри, когда увидел ту, почти детскую, улыбку на лице Цзю. Он чувствовал, что… всё ещё любит. Он шагнул вперёд. — А-Цзю… Шэнь Цзю поднял голову. И в этот момент — их взгляды встретились. Не глазами — душой. И оба поняли. В этом месте, где чувства забираются, где всё стерильно и свято, их любовь не исчезла. Она осталась. Как ошибка. Как аномалия. Как… чудо. Сюя с весёлым любопытством обернулся от груди Цзю к Цингэ, нахмурился. — А у тебя сердце тоже осталось? — спросил он, будто проверяя. — А то все тут такие… пустые. Лю Цингэ улыбнулся едва заметно. — Осталось. Сюя довольно кивнул, снова прильнув к Шэню. — Хорошо. А то я не хочу быть один. И этот момент — тёплый, живой, словно дыхание в мраморной зале — не тронул никого, кроме троих. Все остальные остались в тишине. Но этим троим — было достаточно. Шаги Шэня Цзю замедлились. Его ладонь всё ещё лежала в пальцах Сюя — тёплая, уверенная. Но сердце… сердце сжалось. Он чувствовал это раньше, в мире людей: присутствие Юэ Цинъюаня. Но теперь — оно было другим. Более ярким, почти болезненным, как резкий свет после темноты. Он знал, что Юэ Ци уже здесь. Он знал, кто их встретит. Они вышли на верхнюю террасу — пространство, наполненное серебристым сиянием. Всё вокруг было невесомо, ровно, безупречно. В центре — фигура, в ослепительно белых одеждах, с мечом, светящимся синим в ножнах. Лицо знакомое до боли. И… пустое. Юэ Цинъюань. Он был таким же, как раньше — и совсем другим. Глаза цвета неба — но без глубины. Улыбка — мягкая, но без радости. Речь — ясная, как колокол — но без сердца. — Приветствую вас, братья, — Голос его был мелодичным, божественно ровным. — Ваше вознесение завершено. Добро пожаловать в Обитель Чистоты. Шэнь Цзю не ответил. Он смотрел. И внутри… что-то медленно рвалось. — Ци-гэ… Ни дрожи. Ни тени. Ни искры узнавания. — Шэнь Цинцю, — Юэ Ци кивнул. — Я рад, что ты исполнил своё предназначение. — Ты помнишь? — Я помню всё. — Тон ровный. Как будто воспоминание — это просто папка в архиве. — Все битвы. Все ночи. Все слова, что ты говорил в бреду. Все письма, что не отправил. Все сны. Всё. Шэнь Цзю шагнул ближе. — Тогда почему… почему ты не чувствуешь? — Потому что я завершён. Ответ был безукоризненен. И бесконечно жесток. — Ты… ты ведь… любил меня, — прошептал Шэнь. — Ци-гэ. Ты... Юэ молчал. Он смотрел — прямо, без жалости. — Любовь принадлежит миру людей. Здесь — только свет. Здесь нет места ни боли, ни желанию, ни страху. Всё, что я был, я оставил внизу. Я — то, что осталось. Лю Цингэ шагнул ближе, встал рядом с Цзю, но не тронул. Шэнь стоял молча еще некоторе время, пока не решился продолжить. — Тогда… ты больше не мой Ци-гэ. — Верно, — кивнул Юэ. — Но я всё ещё храню твои имена в своём сердце. Даже если больше не могу их любить. Сюя крепче сжал ладонь Цзю. Цзю не плакал. Здесь слёзы, наверное, не текли. Но внутри — всё звенело, как стекло, тронутое пальцем. — Прощай, — сказал он. И отвернулся. Юэ смотрел им вслед. Его взгляд был спокоен. Он знал, что должен чувствовать. Знал бы — если бы умел.