море

февральский холод коснулся пальцев, скользнул под ворот кофты, почти заставил поёжиться. очередной февраль; пятый — с момента, как ин хо числится пропавшим, второй — с момента, как он его нашёл. расследование не сдвинулось ни на миллиметр, зависло в воздухе, даже не шелохнулось. и надо бы что-то сказать, надо действовать, потому что действие всегда должно приводить тебя в конкретную точку, пусть даже это будет тупик, а бездействие порой преступно. действия чжун хо привели его к больничной койке и временному отстранению от службы, а бездействие сделало его брата убийцей. или не одно бездействие; множество деталей наложились одна на другую, сцепились крепко звеньями одной цепи, чтобы разом сомкнуться на шее чжун хо прочным металлическим ошейником с шипами внутрь; ни вдохнуть, ни выдохнуть, остаётся только стоять на месте. остаётся признать, что любое действие бесполезно. чжун хо не признаёт. спину выпрямляет, достаёт последнюю сигарету из пачки, упирается одной ладонью в борт лодки. от холода всё ещё хочется сжаться или хотя бы обхватить локти ладонями. нельзя. нужно оставаться несгибаемым, даже если рядом нет никого. он продолжает отыгрывать эту роль по инерции только для собственного размытого отражения в мутной тёмной воде, потому что если хотя бы на миг согнёшься, то уже не выпрямишься. но руки дрожат и от пробирающего до костей морского ветра в теле всё больше нарастает неприятное напряжение. сигарета падает в воду и чжун хо почти прыгает за ней следом, — тоже по инерции; всего мгновение тянется всем телом за борт. это не подсознательное желание умереть, нет, и когда чжун хо проходил психиатрическое освидетельствование для подтверждения профпригодности, он, конечно, ни на один вопрос не ответил нечестно. останавливаться нельзя, потому что остановка смертельна, а умирать запрещено. согнёшься – не выпрямишься, упадёшь – не встанешь. приходится напоминать себе это мысленно каждое утро, пока перед зеркалом в ванной вместе с остатками самой дешёвой пены для бритья смываешь холодной водой себя прошлого и, возможно, себя настоящего. умирать запрещено, поэтому приходится жить. и всё же так, наверное, было бы проще. одно единственное действие безо всякого предшествующего ему рассуждения — и всё; его нет, нет больше февраля и игр тоже нет. вернее, игры есть, но нет потребности о них думать. нет существования, а следовательно, мыслей тоже нет и вины нет. ты не можешь быть ответственен, если тебя не существует. ты больше не можешь быть виноват. вот бы смерти не было, ин хо. как там говорят? темноты не существует, существует только отсутствие света, и холода тоже не существует, потому что холод — отсутствие тепла. когда на свой седьмой день рождения задувал свечи на торте, загадал вырасти и стать похожим на ин хо, и никому не говорил, потому что скажешь — не сбудется, а надо было загадывать, чтобы смерть исчезла и стала только отсутствием жизни. всё равно бы не сбылось. — вот она — честь и доблесть кореи. взгляд в сторону, колючий и непривычно злобный, упирается между тёмных глаз. в темноте, впрочем, не разберёшь цвет, но и не вглядываясь чжун хо наверняка знал, что смотрят они насмешливо, потому что иначе и не может смотреть человек, который при знакомстве произносит: «ты, как полицейский, конечно, не привык считать пули» и тут же выпускает автоматную очередь в самый центр мишени. десятка. чжун хо помнит, как ему хотелось ответить, что это слишком странное заявление для спецназовца, но он не ответил, потому что чжун хо всегда слишком долго думает над ответом, а ещё ему отчего-то жутко хотелось, чтобы весь заряд попал в молоко, но командир ким никогда не промахивается и за словами, в отличие от чжун хо, никогда особенно не следит. и всё равно он всего лишь человек, а каждый человек ошибается. «барабан рассчитан на пять патронов, но по полицейскому уставу одно гнездо должно оставаться пустым, а один патрон холостым: один — на убийство, второй — на замок, а третий…» ты тоже думал об этом, ин хо? последний патрон самый важный, потому что он всегда должен попадать в цель. ты хоть раз задумывался об этом? задумался ли ты хотя бы на секунду, прежде чем выпустить пулю прямиком мне в упор? конечно, нет. это сентименты, лишние мысли, бесполезная трата сил. ин хо выше этого. ин хо умный и стойкий, он никогда не злился на то, что родители уделяли ему меньше внимания, потому что он старше, он научил чжун хо складывать бумажные самолёты, он помог чжун хо подготовиться к вступительным экзаменам в академию. он лучше и сильнее, он во всём превосходит чжун хо, он никогда не ошибается, просто с ним произошло несчастье, что-то в нём надломилось и треснуло, и лучше бы это произошло с чжун хо. потому что чжун хо хотя бы не жалко. — не надо злиться, это просто шутка. не весело, но так прямо и не скажешь, поэтому чжун хо не утруждает себя поисками ответов, только плечом ведёт и губы поджимает в каком-то нелепом кривом подобии улыбки. действительно хорошо, что в темноте ничего не разберёшь. — будешь? не смотри, что всего две, там в каюте ещё два блока. вчера купил. чжун хо и не смотрит. он подкуривает, подхватывает сигарету пересохшими и потрескавшимися то ли от ветра, то ли от холода губами прямо из чужих рук. вроде уже должен был привыкнуть к морю, но, если не выходить на берег целый день, голова всё равно кружится и становится ватной как после долгого сна. казалось бы, и с тем, что ким всегда оказывается где-то рядом уже тоже пора бы свыкнуться, но каждый раз всё равно приходится игнорировать это странное, в сущности ничем не обоснованное ощущение неправильного, будто рядом им быть не стоит. — хорошо тут... воздух свежий, — зачем-то говорит он и становится противно от мысли, что сейчас придётся поддерживать разговор, потому что говорить уже нет сил и думать тоже нет сил, и чжун хо старательно поддерживает вид человека сосредоточенного на созерцании ночного неба и при этом внимательно слушающего, хотя в действительности не слушает и не созерцает, существует только, как хлипкий и постепенно начинающий ржаветь механизм, который почему-то всё ещё работает, — я уже забыл, каково это, находится в помещении, в котором нет плесени, представляешь? только что об этом подумал, когда тебя увидел. — я вызываю ассоциации с плесенью? вопрос, как кажется чжун хо, риторический. в корее везде плесень, в каждом доме, в каждой ванной. слишком высокая влажность, очевидно. чжун хо на секунду кажется, что он и сам словно плесневеет изнутри. где-то в области лёгких или сердца всё больше разрастается чёрное пятно, а кровь разносит эту дрянь по всему его телу и никак от этого уже не избавишься, не сотрёшь и не смоешь. командир ким смеётся своим низким, не слишком весёлым смехом и бросает в ответ только полушутливое: — никак нет, вызываешь ассоциации с нехваткой воздуха. чжун хо делает вид, что пропускает реплику мимо ушей. изначально интересовался едва ли искренне, но, когда спустя минуту или две в голову наконец приходит вопрос «почему?», он всё равно его не озвучивает. пауза слишком затянулась. вместо этого он выдыхает вместе с дымом едкое, но не язвительное «ну и бредятина», на которое у кима вырывается искренний смешок, а потом всё затихает, и он смотрит на чжун хо внимательно и изучающе, сбрасывает пепел в воду и внезапно говорит: — у меня есть ящик соджу. чжун хо ничего не отвечает, но кивает и этого становится достаточно. они выпивают чуть больше половины. восемь бутылок на двоих. это ненормально и безответственно, и так совсем не должно быть, но так есть. чжун хо почти удаётся заглушить бесконечный поток мысли, в котором сознание безостановочно генерирует все возможные последствия этого действия, параллельно освежая в памяти прошлые просчёты. он всё это уже знает. выкинуть всё из головы и уйти в патруль — ошибка очередная, как и подать в отставку, как и с ки хуном связаться или, что куда больше походит на правду, навязать самого себя ки хуну. ошибка, ошибка, ошибка; он их столько уже наделал. сидеть здесь вдвоём, пока все остальные спят, и глушить соджу, не закусывая, — тоже ошибка явно, — может, даже похуже других, — но об этом чжун хо уже не задумывается. слишком поздно. есть вещи, которые ты не можешь предсказать. он ерзает на чужих коленях и на секунду ему становится чуть более, чем обычно, — почти невыносимо, — мерзко от самого себя. мерзко, потому что он достаточно пьян, чтобы сделать это, но всё ещё слишком трезв, чтобы быть лишённым привилегии сделать это бессознательно. всегда слишком хорошо умел пить или просто никогда не был способен как следует напиться; никогда не мог отпустить себя в достаточной мере, и, когда явно выпившие лишнего коллеги и приятели уже не стояли на ногах, он только поддерживал их под руки, позволял виснуть на себе, пока он вызывает им такси, помогал сесть в машину, а потом в одиночестве брёл до метро и не мог прекратить думать о том, что ему и вовсе не стоило пить, потому что алкоголь провоцирует слишком сильную нагрузку на почки. нормально функционирует у него только одна. она ему не принадлежит. прости, ин хо. почти хочется остановиться. ким тянет ладони к ремню на его брюках, расстёгивает спешно и не думая, машинально. он не задаёт вопросов ни чжун хо, ни себе, только на мгновение замирает, смахивает влажную прядь волос с чужого лба, смотрит глаза в глаза без стыда и без сомнения, дышит тихо и размеренно. чжун хо в этом дыхании улавливает только тепло и алкогольную горечь, но знает точно, что ким не пьян. вернее, недостаточно пьян. глаза напротив — действительно тёмные — блестят под тёплым светом лампы в полумраке пыльной каюты, но смотрят осознанно и с сочувствием. становится душно, тошно и невыносимо тоскливо, когда тебя вот так без повода жалеют и чжун хо хмурит брови, отстраняется назад, пытается сглотнуть внезапно образовавшийся в горле ком. чужая ладонь всё ещё на его лбу. кончики пальцев тёплые и пахнут дешёвым табаком, гладят сбившиеся у висков волосы в невольном, успокаивающем жесте, но от этого, как от приложенного на открытый перелом подорожника, ожидаемо нихуя не легче. никогда не будет легче, никогда не станет лучше. чжун хо бы хотелось, чтобы ким переместил эти руки с его лба на шею и сжал пальцы покрепче, сдавил посильнее, чтобы не пришлось больше выбирать между действием и бездействием, не пришлось просыпаться с мыслью о том, что пока ты спал множество людей погибло только потому, что ты неправильно определил точки на ебучей, уже давно истрепавшейся карте, не пришлось вспоминать о том, что промолчал там, где не следовало и ещё задолго до сегодняшнего дня упустил что-то важное, не пришлось больше думать. не нужно сочувствия, лучше просто придуши меня прямо здесь и сейчас, чтобы всё это закончилось. не смотри мне в глаза, сожми мне горло покрепче. ин хо, наверное, считает, что высшая форма сочувствия — это убийство. ин хо не прав, высшая форма сочувствия — это бесконечная вина. пьяный бред. ладонь опускается со лба на глаза и всё на мгновение исчезает, когда на губах чжун хо вместе с теплом от внезапного прикосновения остаётся привкус табака и спирта, а он вместо ответа на поцелуй только хватает ртом воздух и сильнее впивается пальцами в чужие плечи. — не нужно, если ты не хочешь, — полушёпотом на ухо, почти по слогам. слова достигают чжун хо кое-как. он слышит, но не сразу может осознать суть услышанного, пока ким снова и снова проводит ладонью по его затылку сверху вниз. становится трудно дышать, невыносимо трудно дышать и тело само падает безвольным грузом на чужую грудь. он прижимается к нему как к двери вагона метро, на которой красными буквами написано «не прислоняться», но ты всё равно прислоняешься, потому что все места заняты, а ты слишком вымотался, чтобы стоять ровно. все остановки пропущены, мы не успели выйти на нужной станции, поезд слетел с рельс и кажется, что мы сейчас разобьёмся, но этому нет конца. слышишь, командир? нет никакого конца и нет начала, только бесконечная железная дорога. и я бы хотел — очень хотел — испытывать к тебе что-то, если бы мне при этом не пришлось испытывать всё остальное, но я слишком устал. — всё в порядке. — зачем-то говорит ким, и чжун хо старается остановить себя от рассуждений о том, кого конкретно он пытается в этом убедить – его или самого себя. от этого явно не становится легче, но на какое-то, очень недолгое, мгновение почти становится никак, и чжун хо почему-то уверен, что это лучше, чем было раньше.