Когда звёзды молчат

Она была также далека, как и звёзды, которые он обожал. Она ненавистна, как и звёзды, которые он ненавидит. Люмин была звездой. Сначала яркой и отдалённой, которой можно было любоваться лишь с низа трибун в королевском дворе, а потом предвещающей апокалипсис, но всё такой же далёкой. И яркой. Он ненавидел звёзды и ненавидел то, что эта павшая звезда - ключ к апокалипсису, которого так хотел его король. Король, который заточил его брата. Они, в самом деле, никогда не общались. Пусть он и был главой королевской стражи, король не торопился подпускать его к ней. Возможно, ещё тогда он знал о готовящемся восстании против него. И боялся за то, что Дайнслейф навредит Люмин. Навредит? Дайнслейф никогда не думал о том, что сможет навредить ей. Пусть и ненавидел. Смешанные чувства разрывали его душу, когда он видел её. Она проходила мимо, была с другой стороны коридора, на другом конце зала, но она была везде. В его мыслях и в его чувствах. В воздухе, в звуках - везде. Дайнслейф не понимал почему так. Почему она окружила его везде. Может так она завлекла и самого короля? Может, это чары? Их первый разговор состоялся спонтанно. Это была глубокая ночь, когда все уже давно спали. Когда в королевском замке никто не беспокоился о завтрашнем дне, а король видел десятый сон о том великом дне, когда его государство восстанет из-под земли и сокрушит мир. Дайну же было не до тех мыслей, он думал о брате и том, как же достать его из темницы. Как вернуть былые дни, как обрести утерянное счастье в семейных узах. Девушка сидела на подоконнике гостевой комнаты. Дайнслейф сразу же задался вопросом: «почему?». Ведь у неё были свои покои, которые достойны королевской особы. И в чём смысл сидеть здесь? Дайнслейф стоял в проёме дверей, они были почти были закрыты, поэтому, вероятно, его не было видно. Он украдкой наблюдал за девушкой, которую, казалось, беспокоил лишь вид за окном. Тогда он вспомнил. За тем окном лучше всего виден сад из интейватов. Эти цветы... Символ Каэнри'ах. Дайнслейф не понимал почему Люмин так привязана к ним, ведь прибыла из совершенно другого мира, упала с неба. Разве она не должна тосковать по родным краям, которые ею были утеряны? Неужели там, на небесах, за гранью мира, хуже? Хуже, чем здесь, в холодном и промозглом подземелье. Чем эти цветы могут быть прекраснее тех звёзд, которые окружали её? - Капитан, вас интересует какой-то ответ на возникший в вашей голове вопрос? - её голос тихий, едва слышный. Она говорит чётко, но у него такое ощущение, будто голос доносится с тех самых дальних небес. Её белое платье в полумраке похоже на лунный ниспадающий свет. Волосы у неё были золотыми, почти в тот же цвет, что и у него, но в ночи они выглядели как серебро, что струилось с небес. Она выглядела как искусство. — Что вы делаете здесь так поздно? Мне проводить вас до покоев? — спросил он, пытаясь звучать дружелюбно. Люмин обернулась к нему, её глаза блестели в полумраке. На мгновение он увидел в них что-то похожее на тоску, но это быстро сменилось обычной холодностью. Звёзды не холодные, они наполнены жаром, которые способны согреть целую вселенную. — Тоскую, Сумеречный Меч, — ответила она. — В покоях мне это делать не нравится. Дайнслейф нахмурился. Он не знал, что ей не нравится в её покоях, но не стал спрашивать. Вместо этого он решил остаться рядом с ней. — Эти цветы… — начал он, пытаясь найти общий язык. — Они действительно прекрасны. Люмин повернулась обратно к окну, и на её лице появилась едва заметная улыбка. — Да, — тихо сказала она. — Они особенные. Дайнслейф почувствовал, что она скрывает что-то. Её слова звучали искренне, но в них было что-то глубже, что-то, что она не хотела делиться с ним. — Вы их любите? — спросил он осторожно. Люмин не ответила сразу. Она смотрела на сад, и её взгляд казался потерянным в мыслях. — Они напоминают мне о… — она замолчала, не закончив фразу. — Просто они особенные, — повторила она. Дайнслейф почувствовал, что она скрывает что-то важное. Но он не стал настаивать. Вместо этого он решил просто стоять рядом с ней, наблюдая за садом интейватов. В тот момент он почувствовал странное чувство единства. Они стояли в тишине, каждый погружённый в свои мысли. Но Дайнслейф не мог избавиться от чувства, что между ними есть что-то большее, чем просто случайная встреча в ночи. Что-то, что связывало их судьбы в этом мире, где всё было так хрупко и непредсказуемо. В конце концов всё решали звёзды. Дайнслейф некоторое время молчал, наблюдая за её неподвижной фигурой. Её слова, хоть и скупые, зацепили его. Она говорила о цветах так, будто они значили для неё больше, чем просто красота. Но он не мог понять, почему. Люмин была чужестранкой в этом мире — что её так могло привлекать в этом всём? Он задавался этим вопросом каждый день. Почему она готова помочь королю? Пожертвовать собой ради его целей? Наверное это соотносимо с её странной одержимостью этими цветами. — Эти цветы… — наконец произнёс он, стараясь говорить мягко, чтобы не разрушить хрупкое равновесие между ними. — Они растут только здесь. В Каэнри’ах. Для нас они — символ нашей силы и нашей памяти. Странно видеть, что вы находите в них что-то своё. Люмин не сразу ответила. Она продолжала смотреть на сад, её взгляд был сосредоточенным, но в то же время отдалённым. — Символы имеют значение только для тех, кто готов их понять, — сказала она наконец. Её голос был ровным, но в нём звучала какая-то скрытая горечь. — Для вас эти цветы — часть вашей истории. Для меня… они просто напоминают о том, что я потеряла. Дайнслейф нахмурился. Её слова снова вызвали у него странное беспокойство. Он знал, что она прибыла из далёкого мира вместе со своим братом, но её прошлое оставалось тайной даже для короля. И теперь он чувствовал, что за её словами скрывается больше, чем она готова была сказать. — Потеряли? — осторожно переспросил он. — Вы говорите так, будто эти цветы связаны с вашим прошлым. Люмин наконец повернулась к нему. Её глаза встретились с его взглядом — холодные и настороженные, словно она пыталась оценить его намерения. — А если и так? — спросила она резко. — Что это меняет для вас? Дайнслейф почувствовал укол раздражения от её тона, но быстро взял себя в руки. Он знал, что Люмин не доверяет никому в Каэнри’ах. И это разумно. — Это ничего не меняет, — ответил он спокойно. — Но мне кажется странным видеть такую привязанность к тому, что должно быть вам чуждо. Люмин на мгновение отвела взгляд и снова посмотрела на интейваты за окном. — Иногда чужое становится ближе своего… — тихо произнесла она так, будто говорила сама с собой. Её слова заставили Дайнслейфа задуматься. Он чувствовал в них боль и тоску по чему-то утраченному. Но он также понимал, что она не откроется ему. Они впервые говорят друг с другом. Это случайность, погрешность. Люмин была как звезда на ночном небе: яркая и манящая, но недосягаемая. — Вы загадка для всех нас, Люмин, — сказал он после короткой паузы. Его голос был мягким, почти задумчивым. — Даже для меня. Она слегка приподняла бровь и посмотрела на него с лёгкой насмешкой. — Загадки не всегда стоит разгадывать, капитан Дайнслейф. Иногда лучше оставить их такими, какие они есть. Её слова прозвучали как предупреждение или даже угроза. Но Дайнслейф не отступил. — Возможно… Но иногда разгадка может спасти мир. Люмин усмехнулась краем губ и снова отвернулась к окну. — Или уничтожить его… — тихо добавила она. После этого между ними повисла тишина. Дайнслейф чувствовал напряжение в воздухе, но не знал, как его разрядить. Он хотел спросить её ещё о многом: о её прошлом, о том мире, откуда она пришла, о её брате… И всё же он остался стоять рядом с ней в этой тишине. Потому что в этот момент ему казалось важным просто быть рядом. Когда Дайнслейф смотрел на Люмин, он не мог не почувствовать странную смесь эмоций. Она была для него загадкой — далёкой звездой, которую невозможно достичь или понять полностью. Её золотые волосы, переливающиеся в лунном свете, казались ему воплощением чего-то неземного, но в то же время завораживающе красивого. Его взгляд невольно задерживался на её фигуре, и он чувствовал себя так, будто был на поле битвы всякий раз, когда встречался с ней глазами. Её холодность и отстранённость заставляли его быть настороже, но в то же время притягивали его так же сильно, как и пугали. Он не доверял ей полностью — её мотивы были туманны, а её слова часто звучали как загадки. Иногда он видел в ней отражение своей собственной боли. Её тихая грусть при виде интейватов напоминала ему о том, что она тоже потеряла что-то важное — даже если она никогда не говорила об этом вслух. В эти моменты он чувствовал странное родство с ней: две души, застрявшие между прошлым и настоящим. Но он не хотел признавать это даже перед собой: Люмин стала для него чем-то большим, чем просто чужестранка во дворце Каэнри'аха. Её присутствие беспокоило его мысли; он ловил себя на том, что ищет её взгляд в толпе или прислушивается к её голосу. Она была как магнит — притягивала его даже тогда, когда он пытался оттолкнуть её. И всё же он боялся её так же сильно, как боялся звёзд над головой — тех самых звёзд, которые светили ярко и равнодушно над судьбой его народа. Люмин была для него символом неизвестности — того будущего, которое он не мог предсказать или контролировать. Она пришла из другого мира и принесла с собой тайны, которые могли изменить всё вокруг. Когда он стоял рядом с ней в тишине, Дайнслейф чувствовал, что его внутренний мир начинает разрушаться. Он не знал, что будет дальше, но одно было ясно: Люмин стала частью его жизни — частью, которую он не мог просто отбросить или забыть. Дайнслейф скрестил руки на груди, опираясь плечом о дверной косяк. Люмин всё так же сидела на подоконнике, её фигура была неподвижной, как статуя, но в её взгляде читалась напряжённость. Она не была расслаблена — нет, она выглядела так, будто готова в любой момент вскочить и исчезнуть. Это настораживало его. — Вы часто приходите сюда ночью? — спросил он, решив сменить тему. Его голос был ровным. Люмин слегка повернула голову в его сторону, но не удостоила его прямого взгляда. Её пальцы медленно провели по холодному камню подоконника. — А вы часто следите за теми, кто не спит? — парировала она спокойно. Дайнслейф не ответил сразу. Её слова были как удар — быстрые и точные, словно клинок, который она держала наготове. Он выпрямился и сделал несколько шагов вперёд, чтобы сократить расстояние между ними. — Это моя обязанность — знать, что происходит в стенах дворца, — сказал он наконец. Его голос стал чуть жёстче. — Особенно если это касается гостей короля. Люмин наконец посмотрела на него. Её глаза блестели в полумраке комнаты, но в них не было ни страха, ни смущения. Только холодная уверенность. — Тогда вы должны знать, что я не представляю угрозы вашему королю, — произнесла она с лёгкой усмешкой. — Или вы думаете иначе? Дайнслейф остановился напротив неё. Теперь их разделяло лишь несколько шагов. Он смотрел на неё сверху вниз, но не чувствовал преимущества. Люмин держалась так спокойно и уверенно, что казалось, будто это она контролирует ситуацию. — Я думаю… что вы слишком многое скрываете, — сказал он прямо. Люмин приподняла бровь и склонила голову чуть набок. — А разве это преступление? — спросила она с лёгкой насмешкой в голосе. — Каждый имеет право на свои тайны… даже вы, капитан Дайнслейф. Его глаза сузились. Она играла с ним, и он это знал. Но её слова задели его больше, чем он хотел бы признать. — Мои тайны не угрожают этому миру, — ответил он резко. Люмин улыбнулась краем губ и снова отвернулась к окну. — Угрозы бывают разными… иногда они приходят оттуда, откуда их меньше всего ждут. Её слова прозвучали как предупреждение. Дайнслейф почувствовал холодок по спине. Он сделал ещё один шаг вперёд и теперь стоял совсем близко к ней. — Если вы хотите что-то сказать… скажите это прямо, — потребовал он тихо. — Я уже сказала достаточно, капитан, — произнесла она холодно. Затем её взгляд смягчился едва заметно: — Иногда лучше не знать ответы на вопросы, которые вы задаёте. Дайнслейф смотрел, как Люмин поднялась с подоконника. Её движения были плавными, но в них чувствовалась скрытая решимость. Она повернулась к нему, и теперь они стояли почти вплотную друг к другу. Её золотые волосы мягко переливались в свете луны, а глаза — холодные и настороженные — встретились с его взглядом. Она была так близко, что он мог бы протянуть руку и коснуться её. И в какой-то момент ему действительно захотелось это сделать. Когда она сделала шаг в сторону, чтобы уйти, он почувствовал внезапный порыв — желание остановить её, удержать здесь, заставить её остаться и сказать больше. Его рука едва заметно дёрнулась, как будто он собирался схватить её за запястье. Но он замер на полпути. Ещё мгновение — и его пальцы сжались в кулак, так и не коснувшись её. Она даже не обернулась, но будто почувствовала его намерение. Её шаг был твёрдым и уверенным, как у человека, который привык уходить первым, не позволяя никому приблизиться слишком близко. Дайнслейф остался стоять на месте, его рука всё ещё была чуть приподнята, словно напоминание о том импульсе, который он подавил. Он сжал пальцы сильнее и опустил руку, чувствуя странное разочарование — не столько в ней, сколько в самом себе. «Ты не имеешь права», — подумал он с горечью. Люмин была чужой для этого мира, чужой для него. И всё же её присутствие тревожило его больше, чем он готов был признать. Он смотрел ей вслед до тех пор, пока она не скрылась за дверью. В воздухе остался лёгкий аромат интейватов из сада за окном и что-то ещё — ощущение незавершённости. Дайнслейф стоял в комнате, где только что была Люмин, и смотрел на сад интейватов за окном. Ночь была тихой, но его мысли были беспокойны. Он не мог понять, что именно вызывало в нём такую странную тягу к этой девушке. Она была чужой для Каэнри'аха, чужой для него. Её холодность, её настороженность — всё это должно было отталкивать его, но вместо этого притягивало. Он чувствовал себя потерянным всякий раз, когда её образ возникал в его голове. Это было похоже на борьбу с самим собой: он хотел держаться от неё на расстоянии, но одновременно не мог избавиться от желания быть ближе. Её взгляд — холодный и проницательный — заставлял его чувствовать себя уязвимым, словно она видела больше, чем он хотел показать. И это раздражало его. Она была как звезда — далёкая и недосягаемая. Он ненавидел звёзды за их равнодушие к судьбам людей, но Люмин была другой. Её холодность не казалась равнодушной; в ней чувствовалась какая-то скрытая боль, которую она тщательно прятала. И это пробуждало в нём странное чувство родства — как будто они оба носили внутри себя тяжесть утрат. Но он не мог объяснить эту привязанность. Её мотивы оставались туманными, её слова звучали как загадки. Он должен был настороженно относиться к ней, как к любой угрозе… но вместо этого он чувствовал странное желание понять её. Это неправильно. Она не часть этого мира. Она никогда не будет частью этого мира. И всё же он не мог избавиться от мысли о ней. Её присутствие беспокоило его больше, чем он хотел признать. Она стала для него чем-то вроде якоря в хаосе его мыслей — загадкой, которую он хотел разгадать, даже если это грозило разрушить его собственный внутренний мир. Дайнслейф отвернулся от окна и медленно вышел из комнаты. Ему нужно было сосредоточиться на своих обязанностях, на защите Каэнри'аха… но он знал: мысли о Люмин будут преследовать его ещё долго.