Жить дальше

      Марти оглядывает уже ставшее привычным, но сейчас кажущееся чуждым и незнакомым скромное жилище Раста, и думает, что примерно так, должно быть, чувствуют себя солдаты, вернувшиеся с войны.       Хотя нет. Солдаты должны чувствовать себя гораздо хуже. Или не должны?       А, к дьяволу.       Такое ощущение, что за последние сутки (или больше?..) прошла целая жизнь. Сперва Раст собирался к своим чёртовым байкерам-бандитам, а у него, Марти, голова была забита проблемами с женой и любовницей…       Да уж. В последнем стыдно признаваться даже самому себе. Вместо того, чтобы думать о безопасности напарника…       …друга…       …любовника…       Ладно. Он же спохватился, так? Взял себя в руки. Пусть и не сразу, но уж точно не настолько поздно, чтобы завалить дело.       Чёртов Раст. Чёртов Растин Коул.       Как только до Марти дошло – уже когда он остался один в машине, – что у Раста по-любому что-то было с одним из байкеров (скорее всего, самым главным), когда он был под прикрытием…       А может, и не с одним.       «Они сделали меня своим диким нарком».       Это прозвучало как «они сделали меня своей шлюхой». И вот это Марти действительно понял слишком поздно.       Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. Дьявол!..       Чёрта с два я бы отпустил тебя к ним, Раст, если бы…       …Если бы знал.       Ладно, кому я вру? Ты бы всё равно пошёл. Я бы тебя не удержал. Не тогда, когда от этого зависело всё дело.       Ты не хотел туда идти, но знал, что надо. И раньше, когда был под прикрытием…       …тоже, наверное, не хотел…       …с ними.       Ты поэтому попросил себя подстрелить. Ты больше не мог находиться под прикрытием не просто так. Не только потому что это длилось слишком долго.       Чёрт. Это действительно продлилось для тебя слишком долго – но тебе приходилось не только закидываться наркотой и изображать из себя бандита.       И сейчас ты пошёл туда, чтобы снова…       И вот тогда я чуть действительно всё не запорол. Решил: к чёрту, я тебя вытащу. К чёрту дело, к чёрту что угодно. Я тебя им не отдам. Не позволю снова под них лечь – даже на один раз.       Если бы, конечно, ты просто хотел – не только со мной… Мне бы это не понравилось, но это было бы твоё право. У меня есть женщины, так почему у тебя не могло бы быть других мужчин?..       Но это… чёрт!..       Вытащить тебя мне не удалось. Но и дело я, к счастью, не запорол; даже додумался наврать, что ищу приятеля, который не пьёт уже двадцать лет. Бывший алкоголик, который уже двадцать лет в завязке, точно не может быть твоего возраста, так, Раст? Он точно не может быть тобой. Они не должны были на тебя подумать; не должны были нас связать.       И не связали. Я всё-таки не самый худший коп – даже если ты лучше меня.       Что у тебя с ними было? Что успело произойти? Было ли… хоть что-то?..       Чёрт. Чёрт. Какая мне разница? Ты – это всё равно ты. Мне неважно, кто тебя…       Нет. Мне важно, но не так. Ты никогда не станешь для меня грязным или ещё каким – мне просто нужно знать, как себя с тобой вести, чёртов ты Растин Коул.       Чёрт, ты ведь поэтому… поэтому. Поэтому никак не решался на отношения со мной – на что-то большее, чем дружба. А я ещё злился, и не мог понять, почему, – ведь видно было, что ты тоже меня хочешь…       А ты не мог мне рассказать. Ты так и не рассказал – до самого конца. Я сам всё понял.       Поздно?.. Нет, не поздно. Ты здесь, со мной. Это главное. Что бы не… что бы не произошло.       А потом я застрелил проклятого Леду. Сорвался. Не смог иначе.       И ты вовремя сориентировался, чтобы мне помочь. И теперь я понимаю, что должен хоть самую чуточку думать о том, что убил человека – безоружного человека, даже если преступника и полную мразь…       А я не могу. Не могу считать эту тварь человеком. Не могу думать, что поступил неправильно – как минимум, не по закону.       Не по букве закона.       «Система правосудия несовершенна».       Я могу только думать, что избавил мир от твари в человеческом обличии. Я не могу думать, что поступил неправильно.       Чёрт, на исповедь, что ли, сходить? Нет, разумеется, не рассказывать всей правды – даже священнику. Просто сказать, что во время задержания был вынужден застрелить преступника, а теперь не могу думать об этом как об убийстве человека, потому что не в состоянии воспринимать эту тварь человеком. Вроде бы не враньё – и для исповеди должно сойти.       …Марти шумно, прерывисто вдыхает и выдыхает. Прислушивается к тому, как льётся вода за дверью ванны – что-то Раст принимает душ слишком долго…       - Раст?..       Не выдержав, он идёт к двери. Пробует её толкнуть – незаперто.       Раст стоит, раздетый донага, оперевшись обеими руками на край раковины. Голова опущена, вода льётся из душа в ванну, но он этого, кажется, не замечает.       - Раст… - тихо повторяет Марти, заходит в ванную и осторожно, словно боясь спугнуть раненое животное, касается ладонью плеча Раста.       …От воды идёт тепло, она уже начала туманить поверхность зеркала. Вода тёплая, как кровь. Вся кровь, что прошла через его жизнь. Раст слышит её шум, её несмолкающий тихий ток, то, как она собирается у сливного отверстия, вспенивается, прежде чем провалиться в темноту. Кровь жертв, недавних и давно забытых, тех, кого он знал и не знал при их жизни, тех, кого видел только на фотографиях в старых архивах, и которым смотрел в лицо в моргах. Кровь убийц. Кровь его дочери. Его собственная кровь. Проходит сквозь него потоком, каждую секунду, и неважно, что сейчас она не имеет цвета.       Сегодня Марти убил человека. Наверное, своего первого человека. Которого стоило убить. Раст не хотел бы, чтобы это его мучило. Реджинальд Леду не стоил ничьих мучений. Но Марти хотелось оградить от крови, заслонить от этого едва слышного потока. Мёртвое тело всегда более тяжкая ноша. Марти растерянно озирался по сторонам, щурясь после яркого солнечного света в сумрачном сарае, куда они оба зашли во второй раз, – всего несколько секунд, но этого хватило, чтобы Раст подхватил на руки мёртвого мальчика. Чтобы Марти досталась живая девочка. Чтобы у тебя не было выбора, напарник. Тебе ещё возвращаться к своим дочерям.       …Так странно, что София почти ничего не весила, когда он взял её на руки в помещении, полном выхолощенного белого света… Быть может, свои дети всегда невесомее?.. Даже когда отчаянно хочешь ощутить этот вес…       Он думал, что у них всё получилось. Продравшись сквозь старое и новое дерьмо, они смогли раскрыть дело, и мрази, истязавшие детей и женщин, были мертвы, разлетелись на ошмётки в буквальном смысле, и поделом. Весь отдел взбудораженно гудел, поздравлял их и жал руки – даже Расту. Кажется, Коулу удалось словить нечто вроде вымученной эйфории – когда вроде бы всё осталось позади, и напряжение последних дней, особенно последних полутора суток, схлынуло и обрушилось; он смутно помнил привкус шампанского на языке, улыбнувшегося одними глазами Марти среди коллег, которому он тоже ответил улыбкой. Потом всё исчезло. Стоило покинуть полицейский участок, отправиться на заслуженные несколько дней отгулов, переступить порог собственного дома. Кокаиновый угар давно выветрился, но пришло кое-что похуже. Раста замкнуло в липкую скорлупу, из которой не получалось вырваться. Он стал отстранённее обычного, оцепеневший и будто ощетинившийся колючками, только обращены они были вовнутрь. Ему казалось, что это можно смыть. Каждую прожитую минуту оттереть от себя как грязь – чужие руки, чужие взгляды, чужое зло и извращённые фантазии; они с Марти собрались сходить в душ, прежде чем начать жить дальше, есть, пить и спать, и Раст пошёл первым. Отвернул краны, разделся донага, хотел ополоснуть лицо над раковиной… Вцепился в её края и не смог разжать пальцы. Не мог шагнуть под воду. Вода ничего не может смыть. И Марти… Марти всё теперь знает.       Он не вздрагивает, когда напарник касается его плеча, не поднимает головы, только мышцы напрягаются до металла и жилка на шее сходит с ума.       - Я не могу… не могу… - глухо, безысходно и как-то беспомощно шепчет он.       Марти не убирает руку – Раст не отстранился, а значит, не против его прикосновения. Но – плечо под ладонью кажется закаменевшим, вода продолжает впустую литься в ванну…       Не может. Не может даже переступить эмалированный бортик и встать под душ.       За последние дни Раст смог всё. Притащил того байкера, сориентировался, когда Марти, сорвавшись, прострелил башку закованной в наручники мрази…       Нет, разумеется, за это убийство его бы не посадили. Просто отстранили на время, затаскали по психологам… Но Раст спас ситуацию полностью – и теперь вместо нервотрёпки будут награды и благодарности. В первую очередь их получит Марти (как же – рискуя жизнью, застрелил особо опасного преступника!) – хотя есть за что благодарить только Раста. С какой стороны ни посмотри.       Раст смог всё – а сейчас его тоже накрыло. Может, отпустил кокаин, которым, как он говорил, ему придётся закинуться вместе с байкерами, – хрен знает, когда он должен отпускать, кокаин. Марти его ни разу не пробовал.       И раз уж Расту настолько хреново…       Значит, всё было?.. Успели?..       Его… его Раста…       Всё накатывает разом – горечь, ярость, боль. Боль за Раста и толика собственнического инстинкта – кто-то посмел тронуть своими грязными лапами того, кого Мартин Харт почти рискнул считать своим.       Последнюю мысль Марти глушит за долю секунды и даже успевает мысленно себя за неё выругать. Раст ему не принадлежит, чёрт подери… а если принадлежит, то принадлежит всё равно. Неважно, кто… неважно, сколько…       Чёрт, Раст, ты ведь поэтому так долго не решался – со мной. Поэтому не хотел заниматься сексом не дома – а мне иногда так хотелось разложить тебя на капоте машины… Чёрт – да мне тебя где угодно хотелось разложить.       Наверное, они тебя… они тебя – на капотах…       Блядь. Ты можешь хотя бы не представлять этого, Мартин Харт?..       Марти подавляет порыв тут же сгрести Раста в объятия. Нет, не так; не когда он одет, а Раст обнажён. Так… так будет неправильно. Особенно – сейчас.       Он отступает на полшага, поспешно сдирает собственную одежду, бросает, не глядя, на пол. Потом разберётся. Стирка, глажка – всё потом.       Вот теперь можно снова шагнуть к Расту. Обнять за талию, сомкнуть руки на животе, коснуться поцелуем плеча…       …Прижать губами бьющуюся вену на шее. Вот так, вот так, ты любишь, когда я так делаю, напарник… Она всегда у тебя пульсирует как сумасшедшая, когда ты – даже просто нервничаешь. А уж сейчас…       - Пойдём в душ, - собственный голос – чужой, хриплый, похожий на карканье простуженной вороны. – Пойдём… напарник?.. Вместе… помоемся… я тебе помогу…       Раст наблюдает, как Марти раздевается, – краем глаза, отстранённо; на полу растёт невысокая горка сброшенной одежды – носки, джинсы, смешная футболка с нелепыми фламинго (ткань смялась, и сейчас один из них уставился взглядом куда-то в потолок), бельё. Закрывает глаза, когда Марти обнимает его, бережно и тепло, прижимается губами к беспрестанно вздрагивающей вене. Он не теряется в темноте, стоит в ней, дышит. Его правда всегда успокаивало это прикосновение, сейчас оно помогает чуть больше ощутить собственную реальность, связь со своим телом. И в то же время воспринимается будто из другой жизни. Из дней, которые были до… до того, как он вновь отправился к Крестоносцам. До того, как Марти всё понял, про него и про них.       Нужно сделать лишь пару шагов. Всего пару, перешагнуть этот проклятый бортик, почувствовать под ступнями горячую воду, дать ей окатить себя, смыть то… что можно смыть водой. Он накрывает сомкнутые в узел руки Марти своей ладонью, держится за них. И наконец приходит в движение, медленно переставляет ноги, шагает через белый край, ноги по щиколотку затопляет тёплая влага, она больше не кажется похожей на кровь, она кажется… ничем. Прозрачная и почти не существующая. Сверху тёплая волна окатывает плечо, спину, стекает на грудь, змеится широкой лентой по бедру. Марти рядом с ним под таким же потоком. Раст смотрит на него сквозь бесцветную водопроводную воду и не знает, что сказать.       Марти встречается взглядом со взглядом Раста; преграда из льющихся в ванну струй воды… но между ними преграды нет. Не должно быть. Раст не отстранился, когда Марти застрелил мразь, которую они должны были – и могли бы, если бы не его срыв, – доставить в отделение живой. Помог скрыть убийство. А Марти не собирается отстраняться, что бы у Раста ни было… с другими мразями.       Раст, неужели ты думал, что это меня оттолкнёт?.. Хотя нет – ты просто не мог. Не мог рассказать – как всегда, как про всё. Как не рассказывал мне про свою погибшую дочь и развод с женой. И про работу под прикрытием… и я, чёрт бы меня подрал, до последнего не понимал, в чём она заключалась – эта твоя сраная работа. Насколько она была в действительности мерзкой.       Как вообще можно заставлять человека делать – такое? Посылать… на это?.. Что бы он ни натворил. Как бы ни облажался.       - Раст… Раст, иди, иди сюда…       Хрипота из голоса так и не уходит. Марти кладёт руку Расту на плечо, привлекает его к себе – кожа к коже, нагота к наготе, тёплые струи, льющиеся сверху. Раст шумно втягивает воздух сквозь зубы, и Марти, обхватив его обеими руками, начинает с нажимом растирать ладонью по спине, между лопаток. Снова находит губами жилку на шее, снова прижимается к ней, успокаивая пульс.       - Я тебя сейчас вымою, - странно, но у него получается говорить всё увереннее. – Нам… помыться надо… обоим, да? Я сейчас. Разотру тебя мочалкой как следует. У тебя же мыло – я ещё в первый раз подумал, что таким только собак мыть! Оно у тебя что угодно отмоет – хоть в шахту залезь, хоть в болото нырни…       Марти пытается шутить. Не спешит браться за мочалку и мыло, всё ещё гладит Раста по спине. К чёрту, Раст, я сумею тебя убедить, что твоё дурацкое мыло способно смыть чьи угодно прикосновения. Что бы с тобой не делали. Мне всё равно. Захочешь – сам расскажешь. А я тебя отмою… от всего.       …Вот только неспособность признать убийство убийством не отмоет, наверное, никакое мыло. Человека, недостойного таковым называться, жалеть нечего, но – он ведь всё равно должен сознавать, что убил человека, так?..       Этого нет. Есть только осознание, что избавил мир от твари.       Я и судья, и палач.       Опасная мысль. Опасное чувство.       Должны быть таковыми.       Марти понимает это умом – но так и не может почувствовать сердцем.       Руки Марти сливаются с водой, тёплые, сильные, безопасные. Струятся вместе с прирученным водопадом по спине. Раст пытается им довериться. Должен довериться. Руки знают, как успокоить, как сделать так, чтобы перестало казаться, будто рёбра вывернулись наружу хищным цветком и норовят прорезать плоть при малейшем движении. Он пробует улыбнуться шутке напарника про мыло и собак, хотя бы мысленно. На самом деле слова бередят что-то внутри, отчего скорее хочется плакать. Вместо всего этого Раст прижимается щекой к плечу Марти и дышит. Тот прочёсывает пальцами мокрые завитки его волос у виска, снова целует беспокойно-гулкую жилку, шепчет что-то успокаивающее. Расту надо выбраться из темноты. Она снова расползается в нём грязными бинтами, разбитыми окнами, обвивает щиколотки, тянет в сумрачный морок.       …Если б им не нужно было идти на дело… Если б не злосчастный Тайгер Томас, так кстати подвернувшийся и завопивший в подсобке, что хочет ссать, его бы разложили на том диване. Раст знал это. Был готов – насколько можно быть готовым окунуться в дерьмо, из которого однажды уже предпочёл выйти хоть бы и на тот свет. Он старательно занюхивал белую пыль, надеясь – как и раньше, – что она обострит и притупит ровно там, где надо. Наверное, в этот раз Митч был бы первым. Наверняка. Ему прям не терпелось. По старой, мать её, памяти. «Крэшу» осталось бы только повторить то, что делал десятки раз в прошлом, – убедительно показать, что ему это нравится. Может, в этот раз им бы хватило просто покорности, податливости, рождённой кокаином. А может, и нет.       Раст стоит под потоком почти горячей воды и чувствует, как к поверхности кожи подступает озноб. Тактильные ощущения вдруг задваиваются: душная тяжесть чужих тел, тяжесть Митча и Рыжего наслаивается на хрупкую и мёртвую – ребенка на его руках.       - Марти… - выговаривает он. Хриплым, сорванным шёпотом, будто последнее слово, прежде, чем замолчать навсегда.       - Сейчас, - так же хрипло откликается Марти, хоть и прекрасно понимает, что Раст совсем не просит поскорее его помыть. – Сейчас, сейчас…       Он пытается развернуть напарника лицом к кафелю, чтобы было удобнее тереть ему мочалкой спину, – и тут же мысленно бранит себя за это последними словами, потому что рука Раста мёртвой хваткой вцепляется в плечо. Не может. Дал обнять себя со спины, пока стоял у раковины, но сейчас повернуться спиной – снова не может.       Ладно. Это ничего, напарник. Не можешь – и не нужно… пока что. Главное, что ты не шарахаешься от меня. Не отшатываешься. Главное, что мои прикосновения тебе не противны.       Они ведь сделали это, да?.. Да, да, скорее всего… Сколько их было? Один? Несколько? Я ведь не знаю ничего – ни о том, на каком положении ты был у этих ублюдков, ни о том, скольким тебе приходилось подставляться… и пришлось – снова…       Мысли мечутся в черепной коробке, и Марти опять заставляет их улечься – будто прихлопывает сердито ладонью. К чёрту. К дьяволу. Не думать. Неважно. Ничего не важно.       Его Раста… его… его Раста…       Взять мочалку – жёсткую, такой только отдирать застарелую грязь. Намылить чёртовым собачьим мылом. Раст всё ещё держит за плечо, хоть и не так крепко; склонил голову к выемке у шеи, тревожит рваным дыханием влажную от водяных струй кожу. Хорошо, хорошо, напарник, так и стой…       - Я тебя пока что так… - Марти обвивает Раста обеими руками и, придерживая одной, начинает тереть мочалкой его спину. – Потом повернёшься… да?.. Потом…       Снова коснуться губами – виска, скулы, линии подбородка, кожи за ухом. Это я, это я, напарник. Это только я – и твоя дурацкая дешёвая мочалка с не менее дурацким и дешёвым мылом.       Рука с мочалкой скользит между острых лопаток, по спине ниже – к выемке поясницы и ягодицам.       И – замирает.       Позволит ли Раст коснуться его… там?..       Там, где, возможно, остались засохшие следы спермы и даже крови…       - Это я, - на всякий случай говорит Марти вслух – тихим полушёпотом.       И – опять прижимается губами к шее Раста, так и не решаясь намылить ягодицы. Между ними, наверно, придётся пальцами – мочалка слишком жёсткая…       Дай мне знать, что можно, а, напарник?..       Коул вслушивается в растирающие его руки, старательные и ласковые, методично счищающие всё, что могут, робеющие перед тем, чтобы спуститься ниже. Привычные прикосновения, голос, привычный запах мыла, пена стекает до самых щиколоток, лопается пузырьками на ступнях, убегает в маленький водоворот на дне ванной. И невысказанные вопросы повисают во влажном, затуманенном паром воздухе, Раст чувствует их кожей, они обволакивают его коконом, тревожным сердцебиением, чуть вздрагивающими пальцами Марти, липнут к гортани с каждым вдохом. Он вдруг вздрагивает и выпрямляется. Не может посмотреть напарнику в глаза и смотрит куда-то мимо, на перекрестья кафельной плитки и белёсые облака на их фоне, поднимающиеся от воды.       - Марти, ничего не было. У меня. С ними. С байкерами. Сегодня ничего не было… - на самом деле вчера, почти позавчера, но вечер того дня, когда он оставил Марти в машине и вновь переступил порог клуба Крестоносцев, не закончился, просто перерос в ночь, потом утро и день стали единым целым, и сейчас, когда там, снаружи, солнце наверняка уже село, тот вечер всё ещё длится. – Им надо было на дело, понимаешь?.. Поэтому… поэтому.       Раст наконец находит в себе силы взглянуть на Марти. И тут же опускает голову, начинает стучать зубами. Приходится их стиснуть, но проклятая дрожь не проходит. Даже если стиснуть кулаки. И произнесённые слова саднят горло так, будто – всё было.       Слова Раста не сразу отпечатываются у Марти в сознании. Он уже слишком уверился, что – да, было, сделал выводы, исходя из поведения напарника… Чёртовы выводы. Так бывает, когда распутываешь дело, поверил в свою гипотезу, и когда она оказывается неверной, в первые минуты (в лучшем случае) оказываешься не готов это принять. Даже если гипотеза с самого начала была такая, что ты понимал: уж лучше тебе ошибиться. Сам же рад будешь.       Не было. Не успели. Только потому что им надо было на сраное дело.       Но Раст был готов… готов к тому, что всё случится. И сейчас он, должно быть, чувствует себя как приговорённый к казни, которую отменили в последний момент. Как поверить, что будешь жить, что оправдан, когда ещё секунду назад сидел, пристёгнутый ремнями к электрическому стулу?..       - Раст…       Марти роняет мочалку на дно ванны – ничего, намылит снова. Сгребает Раста в охапку, снова прижимает к себе – крепче, ещё крепче, к собственному горячему телу, под струями горячей воды. Унять этот чёртов озноб, погладить ладонью по спине – вот так, с нажимом, я знаю, тебе это помогает, напарник, только что помогло, поможет и сейчас…       Его самого почти готова затопить волна облегчения. Раста не тронули… не сегодня… не в этот раз…       А, чёрт.       Но самому Расту от этого ненамного легче. Если легче вообще.       - Раст, взгляни на меня, а?.. Напарник…       Он обхватывает лицо Раста ладонями. Заставляет встретиться с собой взглядом.       - Хорошо, что не было, - говорит Марти, и голос неожиданно для него самого звучит уверенно и твёрдо. – Но если бы было… мне – мне всё равно, понимаешь? Всё равно… всё равно чистый, всё равно мой…       Ты же понимаешь, Раст?.. Понимаешь, что я пытаюсь тебе сказать?       Он прижимается губами к влажным губам Раста – крепким, почти болезненным поцелуем. Снова заглядывает в глаза – сейчас дымчато-серые, затуманенные и неслучившейся, и случившейся когда-то давно мерзостью. Погаными ожиданиями, погаными воспоминаниями.       - Если бы понадобилось… если бы смог… я бы их всех убил, - хрипло и глухо говорит Марти. – Как проклятого Леду. За тебя. Взорвал бы чем-нибудь, не знаю… а, блядь, - он с каким-то мучительным коротким полустоном перемещает одну ладонь Расту на загривок, на взлохмаченные мокрые волосы, и снова впивается поцелуем в его рот.       Раст мучительно вздрагивает в объятиях Марти, но прижимается к нему. Потому что это единственный способ заглушить память – о тактильных ощущениях, о запахах, о голосах. Даже здесь, посреди собственной ванной, он чует едкий запах разогретых покрышек, кожаных курток, мазута и пота. Тот забивает ноздри, впитывается в поры, кажется, он пропитался им как тогда. Раст почти не отвечает на поцелуй, для этого он всё ещё слишком там, но размыкает губы, позволяя Марти скользнуть языком в рот, впечататься сильнее. Напарник гладит его по мокрому лицу, и Коул откликается потерянно, хриплым, отстранённым голосом.       - Я никогда не хотел… Ни с ними, ни… - он резко замолкает, словно сглатывает что-то острое, и тяжело дышит. Его губы дрожат, но слёз нет, чертовых слёз почти никогда не бывает, только сухая скребущая боль под веками. Раст не знает, зачем сказал это, оно даже не имеет значения – для Марти, да и для него самого тоже. Но вырвалось, обожгло гортань, неотболевшее…       Он протягивает руку, проводит по щеке Марти костяшками пальцев, слегка потирает, словно там прилипло пятнышко пыли.       - Не надо тебе об них мараться, напарник…       Рука падает, повисает вдоль тела. Секунды шумят водой, разбиваются о белый цвет. Раст стоит, наклонив голову набок, будто в нём что-то сломалось.       - Помоги мне… Кажется, я сам не смогу…       - Да… да, конечно… сейчас…       Было бы удобнее, если бы Раст всё же повернулся спиной, – но, похоже, сегодня он так и не сможет этого сделать. Ничего, напарник, нестрашно, можно и так… Сейчас я. Только подберу мочалку. Где-то она здесь упала, нам под ноги…       Марти наклоняется за мочалкой, лежащей мокрым, жёстким, встопорщенным комком – словно свернувшийся ощетинившийся ёж – возле ступни Раста, и вдруг опускается на колени, а затем и садится на них, на нагревшееся от тёплой воды дно ванны. Рука соскальзывает по длинному бедру напарника – похоже, он сам не заметил, как придержался за него, наклоняясь…       Внутри него тоже что-то пытается надломиться – хоть и не с таким треском, как у Раста. То, как он переволновался, и сколько всего успел передумать и надумать, пока ждал в машине; первое убийство, закрытое – вроде бы – дело…       Я бы правда их убил, напарник. Их всех. Какая разница, об кого мараться? Наоборот – если уж убивать, то тех, кто действительно заслуживает смерти. Они ведь заслуживают, разве нет? И я – разве я теперь не замаранный… уже?..       Вообще – пачкает ли убийство душу? Прежде мне никогда не приходило в голову, что если придётся кого-то застрелить во время задержания, то после этого что-то изменится. Долг службы. Если пришлось – значит, не было выбора. Я ведь полицейский, хороший полицейский, у меня нет никаких дурацких психологических проблем, я же не убью кого-то просто так?       Я же не нарушу закон. А если вдруг нарушу, то буду ощущать вину; может, даже сам побегу во всём признаваться. Как же иначе?       Я ведь не могу убить мразь просто потому, что она мразь, – и не чувствовать из-за этого никаких угрызений совести. Только удовлетворение, что не пришлось за это отвечать, – и смутное понимание, что раз я так думаю, значит, со мной не всё в порядке.       Марти чуть выпрямляется, но всё ещё не встаёт с колен. Снова кладёт руку на бедро Раста, прижимается к нему щекой, трётся, как собака, готовая заскулить. Понимающая, что сделала что-то не так и, кажется, должна почувствовать себя виноватой – но не чувствует.       Подрагивающие пальцы Раста ложатся на голову, прочёсывают мокрые волосы. Раст только хрипло и рвано дышит, ничего не говорит – но главное, не отстраняется. Это главное.       - Я понимаю, - тихо говорит Марти. Наконец подбирает мочалку, сжимает на секунду в кулаке – сквозь пальцы сочится мыльная вода. – Ничего, Раст, это ничего… Главное, что хочешь со мной, да? – он пытается говорить уверенно, пытается улыбнуться – запрокинув голову и взглядывая снизу вверх в лицо Раста. – И слушай… если тебе это важно… для меня… считай, не было их всех. Если был кто нормальный… - почему-то чувствуется, что кто-то нормальный у Раста до всех этих мразей был, хоть он ему и ни разу не рассказывал, - …значит, был. Только он. А теперь – я.       Марти берёт с бортика ванны кусок мыла, снова старательно намыливает мочалку и начинает, стоя на коленях, тереть ей бесконечные ноги Раста.       Раст перебирает худыми пальцами волосы Марти – на ощупь они напоминают насквозь промокшие под августовским дождём волокна кукурузных початков, только цветом потемнее. Он то гладит их кончиками пальцев, то зарывается целиком по костяшки, то ворошит ребром ладони. Странно успокаивающее действо, помогающее привязаться к реальности, не потонуть во всей испытанной когда-либо боли. Слова напарника всё же смогли пробиться сквозь стучащие капли воды, сквозь шум крови в ушах, беспокойное биение вен. Он сразу вспоминает друга отца, тоже охотника. Тот был нормальным. Ласковым, молчаливым и надёжным. Щурился на солнце в просветах хвойных деревьев – иногда выискивая птиц как добычу, иногда просто на тёплый свет. Раст до сих пор помнил, как отблески костра делали его бороду рыжее, почти янтарной, и неспешные, будто согревающие изнутри поцелуи тоже помнил. Марти про это не знал, но сумел отыскать верные слова, чтобы вытащить своего напарника из водоворота гари и чужих прикосновений. Ты всё-таки чуткий полицейский пёс, Марти. Ты понял… каким-то образом понял. Посреди грязных бинтов и разбитых стекол Растин Коул вдруг чувствует такую нежность, что она едва умещается в груди. Представить, что кроме друга отца в далёкой юности и Марти сейчас – никого не было. Ну, и нескольких женщин, но к ним – так уж сложилось – у Раста не вышло ни по-настоящему глубокой привязанности, ни глубокого отвращения. Даже к Клэр, родившей ему дочь и не сберёгшей её. Впрочем, многие ли могут сберечь ребёнка в этом мире? У него ведь тоже не получилось…       Раст прижимает голову напарника к своему бедру, порывисто, взлохматив неосторожно, смаргивает с век и ресниц тёплую воду, она стекает дальше, по щекам, по губам и подбородку, и чудится, что к ней чуть примешали соли, на толику горячее воды.       - Да… А теперь ты… - голос звучит глухим и благодарным эхом.       Марти чувствует пальцы Раста в волосах – перебирают, массируют, успокаивают… Ему ведь тоже нужно успокоение. Пусть он и старается держаться – потому что Расту оно нужнее.       Ничего. Мы с тобой смогли гораздо худшее, напарник, значит, сможем и это. Пережить. Успокоить. Друг друга.       Тёплая влажная кожа бедра Раста под щекой, сильные пальцы в волосах. Отстраниться, прополоскать мочалку, смыть с ног напарника мыльную воду…       Она очищает нас обоих. Вода. Должна очистить.       Я должен чувствовать себя нарушителем закона – но не могу. Я не убил человека, я избавил этот мир от мрази.       Уже без мочалки, просто намыленными пальцами, Марти наконец касается промежности Раста. Мягкий длинный член – сейчас им обоим не до возбуждения, – поросль потемневших от воды волос. Раст не отстраняется, позволяет – продолжая поглаживать его по голове. Вот так, теперь ягодицы… и между ними…       Спиной не поворачиваешься, напарник, – пока что, – но мыть себя позволяешь. Ничего. Это главное. Сейчас – главное.       Марти поднимается на ноги, вглядывается в лицо Раста и хмурится. Слёзы?.. В уголках глаз – слёзы?..       Снова обхватить ладонями, погладить большими пальцами линию скул. Поцеловать – сперва губы, затем вздрогнувшие веки. На губах и правда соль.       - Ну вот… ты у меня теперь чистый, - Марти заставляет себя улыбнуться, не говорит о вкусе слёз Раста, подхваченном с губ кончиком языка, – только о мытье. – Теперь я… ты подожди прямо здесь, да? Я быстро… если хочешь, можешь спину мне потереть…       Оставлять Раста одного сейчас не хочется. Да и самому оставаться в одиночестве – тоже.       Даже в ванной.       Раст чувствует мягкую немоту, когда Марти касается его без мочалки, осторожно и ласково скользит пальцами по интимным частям тела, не старается ни замедлиться, ни быстрее с ними покончить, – Коул благодарен за это. Светлая прядь волос прилипает к собственным костяшкам на правой руке – две сбиты где-то за минувшие полутора суток и саднят, – он смотрит на неё почти с удивлением.       Когда Марти наконец выпрямляется, Раст отступает на шаг назад – насколько позволяет белое пространство ванной, лоснящееся боками, отражающими неяркий верхний свет. Глядит, как Марти подбирает ту же мочалку, намыливает – в который уже раз за сегодняшний день, – начинает сосредоточенно тереть ею кожу. У него получается много быстрее, чем было с Растом, методичными движениями оттереть плечи, ноги, колени и бёдра, энергично пройтись по животу, груди и шее. Слышны только шум воды, шорох жёсткой мочалки да негромкое сопение Марти.       Кожа краснеет от трения, пара становится больше, хотя напарник не делал воду горячее. Он сказал, что Раст теперь чистый. Раст не знает, чувствует ли это в душе, но тело точно ощущает некоторое освобождение – хотя бы грязь и пот утекли в сливное отверстие. Марти оборачивается через плечо, и он берёт заново намыленную мочалку, проводит по спине напарника, трёт крылья лопаток и между ними, вдоль позвоночника, по пояснице. Зачем-то вспоминается, как косматый толстяк на входе в клуб толкает его лицом к стене, обыскивает, похлопывая под курткой, по ногам… облапывает, коротко вжав собой в твёрдую выщербленную поверхность. Ему тоже… иногда доставалось. Раста тошнит. Он вдруг замирает, шумно глотнув воздух, а потом обнимает Марти, прижимается всем телом со спины, смыкая руки крест-накрест на талии, так и не выпустив мочалку, она утыкается Марти в левый бок, стиснутая, и мыльная вода стекает по бедру. Раст пытается заземлиться о что-то знакомое и родное, а ничего роднее у него нет. И свистяще дышит, уткнувшись напарнику куда-то между плечом и шеей, в едкий запах мыла.       Марти чувствует прижавшееся к нему тело Раста – худое, сильное, тёплое и влажное от воды. Накрывает ладонью его руку на своей талии, вспоминает, как Раст колол себе под кожу чернила и кайенский перец, имитируя синяки на венах…       Чёрт. В первую секунду он правда готов был поверить, что Раст ширяется героином. Должно быть, совсем редко – раз до сих пор не сторчался, – но…       Дурацкая мысль. На тяжёлой наркоте Раст точно не сидит. Во всяком случае, сейчас – о своих проблемах с кокаином в прошлом он упоминал.       Упоминал мельком… как и обо всём остальном. О чём не умалчивал вообще.       Сейчас Марти почти стыдно за ту минутную мысль – а ещё больше за то, что…       …Кажется, он тогда едва не сказал: «Давай тогда и мне, что ли». И сказал бы, наверно, окажись у Раста действительно наркота. Ну, раз уж Раст не подсел… и пьют они сейчас вместе, и…       Чёрт. Так, наверно, и подсаживаются. За компанию.       Чёрт, чёрт. Неважно. Никто из них ни на чём не сидит – значит, нечего об этом и думать.       - Раст, - тихо зовёт Марти, чуть поворачивает голову, мажет щекой по виску склонившего ему голову на плечо напарника. – Давай… ополаскиваться и вылезать… да?.. Я тебе вытереться помогу… и по глотку виски… и в постель?..       Чёрт его знает, хочет ли Раст сегодня чего-то в постели.       Но – пусть будет всё, как он хочет.       - Да… - шепчет Раст. Он не сразу размыкает объятия, несколько секунд они стоят в тишине под потоком воды. Потом всё-таки выпускает Марти, мочалка выскальзывает из пальцев, и Коул не может за ней наклониться, она так и сбивается ближе к сливу, истекая последом мелких белых пузырьков. Напарник подбирает её, отжимает почти не глядя, оставляет на краю ванной у кафельной стены. Помогает сполоснуться Расту, споласкивается сам. Вытирает его тонким махровым полотенцем, гладит по щеке, промокает мокрые волосы, завитками прилипающие к вискам. Водопроводный шум стихает. Он переступает бортик ванной, держась за Марти, ему надо чувствовать хотя бы его руку. Босые ноги ступают по голому полу, уменьшая тошноту и увеличивая сиротство в груди. Раст опускается на матрас, а его напарник идёт к шкафчику, чтобы достать стаканы и початую бутылку виски. Разливает поровну янтарную жидкость. Когда протягивает стакан, Коул видит, что пальцы Марти едва заметно дрожат. Обжечь горло единым глотком. Захлебнуться молчанием.       Кажется, они оба сейчас как опустошённые птицы…       Марти ещё не успел сесть, и Раст смотрит на него снизу вверх. Берёт за запястье.       Сейчас кажется странным думать о сексе. Раст и не думает. Просто хочет вышибить… почти случившийся клин клином.       - Марти… перебей мне это дерьмо… - просьба о близости, выговоренная рвано и неловко, сквозь ставший острым воздух в лёгких.       У Марти тоже перехватывает горло – будто сжала чья-то невидимая, но чертовски сильная рука. Нет сил ни произнести хоть слово, ни продолжать стоять на ногах, и он снова опускается на колени – почти так же, как сделал в ванной, только на этот раз не отрывая взгляд от лица Раста, удерживая зрительный контакт. Пальцы напарника всё ещё держат за запястье. Вкус виски чувствуется на языке.       Голова опять склоняется к бедру Раста; пальцы разжимаются, и обе руки обхватывают его ноги. Раст, у тебя правда ноги длинные, как у журавля… Или у циркуля-измерителя.       Раст снова поглаживает его по голове, растирает ладонью загривок. Успокаивает – хотя это ему успокоение сейчас нужно больше всего.       - Перебью, - слово наконец срывается с губ – хрипло, отрывисто, искренне. – Перебью… Раст…       Марти выпрямляется, всё ещё стоя на коленях, обхватывает ладонями лицо склонившегося к нему Раста, и прижимается к губам отчаянным, исступлённым поцелуем.       Раст отвечает – с болезненной, горчащей жадностью, застыв в самое первое мгновение, а потом будто ранясь о губы Марти, будто истекая кровью. Но губы тёплые и сухие, ещё в живых капельках воды после душа, о них не поранишься, можно только прихватывать своими снова и снова, стремительно и кратко касаясь языком. Это даже не страсть. А жажда исцеления. Коул прижимается к скуле напарника приоткрытым ртом, дышит рвано, словно заново привыкая к этой близости, знакомой и желанной, продираясь через другую, с тёмно-кокаиновым мороком. Обхватывает обеими руками голову Марти, притягивает к своему плечу и баюкает. Гладит, уткнувшись куда-то в загривок. Проходится ладонью по вздрагивающим лопаткам.       - Иди сюда…       Как трудно иногда держать кого-то в объятиях… И как до боли этого хочется.       - Иду…       Марти мажет губами по плечу Раста, к которому тот прижимает его лицом; по острой твёрдой ключице. Наконец поднимается с колен, снова берёт лицо напарника в ладони, начинает покрывать быстрыми беспорядочными поцелуями – губы, щёки, веки, – и одновременно опрокидывается вместе с ним на постель, накрывая своим телом. В голове мелькает: чёрт, они же так обычно не… Раст не любит – лицом к лицу…       Нет. Не «не любит». Скорее – не решается. Решился, помнится, только один раз, когда они вдвоём накурились марихуаны…       В остальные вечера – не решается на излишнюю открытость. На чрезмерное доверие. Даже с тем, кому, кажется, доверяет больше, чем всем остальным.       Кусочки пазла всё больше складываются в голове. То, как долго они шли к своей первой ночи – а Марти всё никак не мог понять, почему, Расту ведь явно хотелось тоже, и внутренняя гомофобия с ним никак не вязалась, – то, как Раста переклинило, когда Марти прижал его к шкафчикам в раздевалке…       Хотел спровоцировать. Вывести на эмоции. Ожидал, что Раст, разозлившись, развернёт его самого лицом к этим шкафчикам – но уж никак не станет угрожать сломать запястье.       Дурак.       То, что Раст соглашался только у себя дома. В безопасном месте. И Марти опять не понимал – почему бы не перепихнуться по-быстрому на капоте машины, если уж случилось заехать в какую-нибудь глушь?..       Дурак. Снова дурак.       …Раст всё ещё не отстраняется. Не пытается вывернуться.       Просил перебить дерьмо…       Марти мажет ему губами по линии подбородка. Спускается на шею, лижет кадык, прижимается поцелуем к бьющейся жилке – всегда так сильно бьющейся…       Я постараюсь, Раст. Постараюсь – перебить дерьмо.       Как смогу…       Раст хрипло вздыхает, откидывая голову, подставляя горло. Доверие бьётся под кожей тревожным пульсом, Марти может ощутить его губами, приласкать, отследить весь путь, как на карте. Карте боли и доверия. Расту кажется, что по нему скользят тонкой проволокой, то гладкой и тёплой, то колючей, оставляющей мелко-саднящие порезы, – и никогда не угадаешь, какой стороной она повернётся в следующий момент. Пальцы зарываются в волосы напарника, гладят плечи, притягивают ближе. Так хочется оборвать у этой проволоки шипы… Плевать, что поранишь руки. Превратить её просто в нить. Или в ленту.       Марти целует его под ключицей, тело отзывается томящейся тягой где-то в солнечном сплетении, сквозь неё трудно дышать и хочется стать ближе. Ребро ладони скользит вдоль позвонков, словно приглаживая им бока, острое колено упирается Марти в локоть. Раст время от времени тихо вздрагивает, напрягается, будто реагируя на опасность, но не перестаёт обнимать, не перестаёт легко тереться виском о скулу или макушку напарника. И словно отвечая на невысказанные слова, шепчет:       - Мне надо тебя видеть…       - Будешь, - тихо и горячо отвечает Марти, шепчет Расту в губы, снова обнимая его лицо ладонями, поглаживая большими пальцами острые грани скул. – Будешь видеть, всегда будешь… я здесь, я с тобой, только я…       Не отпускать, никогда. Укрыть собой – от всего мира. Чёртов Растин Коул, я ведь даже подумать не мог, что ты вызовешь у меня такое желание… что ты – такой, что с тобой – так…       Так нельзя, Раст. Так – нельзя. Нельзя ни с кем, а с тобой – тем более.       Потому что ты… ты…       Ладони скользят ниже – по плечам Раста, груди, бокам, животу. Пальцы задерживаются на шрамах от пуль. Я долгое время гладил их, не видя… потом – когда мы были под кайфом – смог увидеть и поцеловать… потом ты мне рассказал, но даже тогда я не знал всего…       Ты был готов сдохнуть, лишь бы всё это закончилось. А сегодня – вчера, позавчера, не помню, – был готов повторить. Ради дела.       Ради чёртова дела…       Смог ли бы я так же – на твоём месте?.. Смог ли бы быть таким же?       Неважно. В любом случае: я – не ты, и никто другой – не ты. А я смог… я смог только застрелить мразь в человеческом обличии. Даже если согласно букве закона не должен был этого делать.       Марти гладит Раста по бёдрам, плотнее прижимает их к своим бокам. Заводит руки дальше, слегка сжимает ягодицы – Раст на долю секунды замирает, но тут же раслабляется, получив новый поцелуй в губы.       - Крем?.. – хрипло спрашивает Марти. – Или… послюнить?..       Желание медленно проторяет себе путь в кровотоке, бродит где-то с единственным глотком виски. Измученное, израненное, но всё-таки живое, встрепенётся то здесь, то там, как птица, вслед за руками Марти. Раст дышит глубоко и учащённо, и старается не закрывать глаза. Не представлять ничьи руки, ничьи пальцы. Ничей рот. Это только его напарник. Он дома, дома.       - Просто… послюни… - хрипло выдыхает он на вопрос Марти. Сейчас хочется так. Словно отсутствие лишней смазки поможет лучше прочувствовать, с кем он делит постель, понять, что это родной, родной человек в его теле… Раст приподнимается, взъерошивает волосы Марти ладонью, оцепенение, охватившее его с тех пор, как они переступили порог и заперли дверь на ключ, наконец начинает дробиться, пропуская в трещины нежность. Какой-то свет. Коул тянется к напарнику как к свету. Лежит на смятой простыне, уязвимый в своей обнажённости, доверившийся. Снова доверившийся, почти как в первый раз.       Марти кивает, сплёвывает в ладонь; быстро, словно засмущавшись этого жеста и сочтя его слишком развратным, возвращает руку под приподнятые ягодицы Раста, гладит пальцами по ложбинке между ними. Всматривается в лицо, прислушивается к отклику тела – не вздрогнет?.. Не отстранится?..       Нет.       В глазах Раста – серые сумерки, но сквозь них светятся доверие и страсть. Гладит по загривку, тоже не отрывает взгляда от лица…       «Перебей мне это дерьмо»…       Губы снова прижимаются к губам, язык скользит между ними, касается языка Раста. Кончики пальцев кружат, поглаживая кольцо мышц – тугое, нерастянутое.       Раст сказал: ничего не было. В этот раз – не было. В этот раз – не успели.       В этот раз…       Марти проникает первым пальцем, почти сразу добавляет второй. Разминает, гладит тугие стенки, зачёсывает другой – вздрогнувшей – ладонью волосы со лба Раста, опять целует его в губы.       Я перебью тебе это дерьмо, Раст. Перебью…       Я смогу. Я ведь смогу, правда, напарник?       Мы справимся. Вместе.       Мы ведь со всем, чёрт побери, вместе способны справиться…       Раст льнёт к этой гладящей его ладони Марти, утыкается губами в основания пальцев, в ладонь. Тёплая, шероховатая, родная. Знакомый запах. Пальцы второй разгоняют по жилам кровь, усиливают тягучее удовольствие, изгоняющее стылое оцепенение, – кусочек за кусочком, крошка за крошкой. Вокруг них только тишина и шорох простыней, шорох лёгких движений. Сосредоточенность на чём-то внутри. Сосредоточенность друг на друге. Раст чувствует, как напарник добавляет третий палец – снова помочь раскрыться, довериться телу и душе. Ладонь гладит его по лицу, по переносице, линиям бровей, скул, очерчивает губы. Чуть дрожащие шершавые подушечки. Ещё едва уловимо пахнут сигаретой, что Марти утащил у него, когда возвращались из участка сюда. Даже несмотря на душ пахнут.       Раст не знает, сколько осталось запахов на нём самом, чужих, омерзительных и постыдных. Не знает, чувствует ли их Марти. Как скоро они исчезнут и исчезнут ли, если не с кожи, то из памяти. Но Марти целует его шею, без труда отыскивая самую бьющуюся жилку, успокаивает, слегка прижимая губами. Коротко утыкается лицом ближе к ключице. И Коул мягко обвивает рукой его голову, прочёсывает светло-золотистые, до конца не просохшие пряди, касается губами виска.       - Всё хорошо… всё хорошо, напарник… Всё будет хорошо…       - Да, - хрипло отзывается Марти, прослеживает губами биение пульса на шее Раста, прижимается полуоткрытым ртом к ушной раковине, коротко лижет её языком. – Да, будет… обязательно…       Должно быть. Они нашли логово этих мразей – уединённое, окружённое зарослями высокой травы и заминированное со всех сторон, будто в ожидании Третьей мировой. Убили их… убили. Пусть не совсем по закону – пусть совсем не по закону, – но плевать. Такие не заслуживают ни суда, ни следствия; только смерти.       Опасные мысли. Опасные…       Но – что ещё можно думать, увидев то, что увидели они в том проклятом доме?..       Увидев тех детей. Детей, не всех из которых им удалось спасти.       Никогда не получается спасти – всех. Никогда. Мы не в чёрно-белом кино, где хорошие парни всегда побеждают, плохие получают по заслугам, а все жертвы оказываются спасены – и, полные благодарности, виснут на шее хороших парней.       Наверно, этот день Марти не забыть никогда. Как и ночь накануне его, когда он ждал Раста в машине… когда думал, что проклятые байкеры Раста – вот прямо сейчас… его Раста…       Раст вздрагивает под поцелуями и ласками, но не от неприятия. Тянется за ними, льнёт к нему всем телом. Марти не знает его мыслей о чужих запахах и слышит только знакомый запах дешёвого мыла, виски и сигарет. И самую чуточку – пота; оба уже успели слегка вспотеть после душа.       Когда они лежали в засаде, в тех зарослях, Раст тоже был весь потный. Марти видел мокрое пятно у него на футболке, на спине, между острыми крыльями лопаток, – и готов был мысленно выругать себя последними словами за то, что снова – даже в такой момент и даже после того, что пришлось (что – пришлось?..) пережить накануне ночью Расту, думает не о деле. Не только о деле.       Задрать бы эту футболку, слизнуть пот, огладить ягодицы…       Когда в полицию только начали принимать женщин, многие опасались, что мужчины не смогут с ними спокойно работать. Что их начнут посещать на службе «неподобающие мысли».       Как же, чёрт побери, иронично, что при всей слабости Марти к женщинам (может, именно из-за неё женщин-напарниц начальство ему никогда не давало) неподобающие мысли начали его посещать во время работы только с Растом.       А, гори оно всё…       Здесь только мы, напарник. Только мы двое.       - Я тебя всё время хочу, - шепчет Марти Расту в ухо, разминает его пальцами, гладит второй ладонью по груди, слегка сжимает пальцами сосок. – Даже… даже когда о деле надо думать… а, к чёрту, я уже говорил, да и ты знаешь… Просто я… я же тебя…       Марти не договаривает – только сильнее проворачивает пальцы внутри Раста и прихватывает губами его подбородок.       Раст отзывается на это своим негромким клёкотом, заменяющим стон.       - Знаю… Я ведь тебя тоже… тоже… Может, не всегда… не постоянно… Когда о деле думаю, я не могу думать ни о чём другом больше… Но тоже… хочу тебя… о тебе думаю… о том, как мы… - всё это он выговаривает куда-то в сгиб локтя Марти, повернув голову, почти не глядя на напарника, но льня к его коже скулой, губами. Это много больше слов, чем он обычно говорит во время их близости, и сейчас голос Коула звучит почти с мукой, будто ему трудно их произнести, но невозможно удержать невысказанными, словно они делают его ещё обнаженней, ещё беззащитней. Он сглатывает, судорожно дёрнув кадыком, и наконец смотрит Марти в лицо, серыми глазами, в которых желание затуманивают боль, откровенность и уязвимость. И всё-таки желание пробивается на поверхность, не потопляя всё остальное, но оставляя существовать рядом, бок о бок. Ладонь проходится по щеке напарника, по шее, по груди к рёбрам и под ними, к тому месту, где у самого Раста остались три округлых шрама от пуль.       - Давай… - тихо и хрипло просит он, воздух выталкивается сквозь зубы с лёгким присвистом.       Марти не отвечает вслух – лишь коротко кивает, не отрывая взгляда от лица Раста, вытаскивает из него пальцы, напоследок потерев внутри, и подхватывает под колени. Ладони Раста ложатся ему на предплечья, слегка сжимают; не отталкилкивают и не притягивают ближе. Раст только смотрит – и бьётся, хоть и не так суматошно, как иногда, жилка у него на шее.       Толчок внутрь, в жаркую тесноту. Раст обхватывает его собой, пытается поднять ноги выше, чуть сильнее сжимает пальцы, поглаживает ими руки Марти. Тот склоняется, целует в губы, прихватывает подбородок, лижет широким мазком языка бьющуюся жилку. Теснота, и пульсирующий жар, и близость такого знакомого, такого желанного тела…       Мой, только мой…       - Мой, - выдыхает Марти вслух, чуть качает бёдрами назад и снова толкается вперёд.       - Твой… Сделай… снова своим… - глухо выдыхает Раст, и в голосе слышен надрыв, с которым ничего нельзя поделать. Как будто всё было. С проклятыми Крестоносцами. Как будто его тело вновь ему не принадлежало. Он был настолько готов… Впору поверить, что всё и случилось, где-то на зыбкой, дурнотной границе между тем, как Раст, подавляя тошноту, глубоко занюхивал кокаин, и тем, когда в действие белого порошка вмешался чистый природный адреналин и надо было не дать пришить себя раньше времени, дать уцелеть оказавшемуся в наркопритоне мальчишке, тащить с собой чертова Рыжего… Случилось на том же самом треклятом диване. Смог бы он тогда опять подпустить к себе Марти?..       Он рискует слизать каплю пота там, где шея почти переходит в плечо, напарник чувствует шероховатое тёпло-влажное прикосновение. Толкается в его тело резче, но всё ещё бережно, только вжимает в постель своим весом.       Раст гладит спину Марти, его бока, плечи безостановочно, сосредоточенно, с нажимом, стараясь прижиматься к коже всей поверхностью ладоней, готовый вцепиться мёртвой хваткой в любую секунду – словно боится, что Марти вдруг превратится в кого-то другого и вокруг снова будут небрежно-похотливые смешки и вздохи, и дым чужих сигарет; что их близость рассыпется кокаиновой пылью по исцарапанной поверхности стола, тускло поблёскивая, искажая родные черты. Марти качает его в объятиях, как в лодке, назад-вперёд, то норовя опрокинуть, хотя падать некуда, то почти затихая, оставляя только потаённое движение одними бёдрами. Раст хочет забыть все прочие лодки в своей жизни, забыть плеск волн о борта плавучего дома, о причал под туманным солнцем и дробящимися звуками выстрелов, о доски, уходящие от порога к самой воде в одном из мексиканских наркокартелей… Марти шепчет ему в ухо что-то ласковое, сбивчивое и бесстыдное, иногда Коул не разбирает слов, но слышит голос вперемешку с дыханием, и тот становится его собственным сердцебиением, ритмом, издаваемым его горлом через почти равные промежутки отрывистым тихим клёкотом.       Марти всё увереннее толкается в горячее, тесное, податливое нутро, гладит бёдра Раста, теснее прижимая их к своим бокам, покрывает поцелуями лицо и шею. Слышит звук трения плоти о плоть, собственное тяжёлое от возбуждения дыхание, биение пульса Раста и главное – этот его птичий клёкот, уже ставший роднее и слаще любых, даже самых страстных стонов.       Любых…       Снова взглядывает в глаза Раста – не промелькнули ли в них опять тени прошлого?.. – прежде чем прижаться очередным поцелуем к губам. Раст клекочет по-птичьи прямо ему в рот, и в голове вдруг мелькает неожиданная, поганая, неуместная мысль: а с другими он… так же?.. С теми… с теми, кому приходилось отдаваться вопреки желанию… приходилось – для дела…       Чёрт. Дьявол!..       Марти никогда в жизни не задумывался о предыдущих партнёрах тех, с кем у него был секс. Ни с женщинами, ни с мужчинами; ни с женой, ни с Растом. Раста даже пытался по первости вывести на откровенный разговор, сам делился подробностями своих похождений… думал, что их отношениям (и дружеским, и постельным) это может пойти на пользу…       Дурак.       Хреновый из тебя психолог, Мартин Харт.       Но о том, как Раст – и кто бы то ни было ещё – вёл себя в постели с предыдущими партнёрами, он не думал никогда. Какая разница? Он не идиот, чтобы ревновать к бывшим.       Но стоит подумать, что Расту приходилось… с теми, кто был ему противен…       Нет, ему всё равно. Всё равно. Это не запачкало Раста. Раст всё равно – его, Марти.       Но если приходилось…       Клекотал ли он под ними, как сейчас? Или наоборот, громко стонал, старательно показывая, что ему хорошо – чёрт, дьявол, это даже насилием не назовёшь, это хуже, чем насилие, – или упрямо сжимал зубы и молчал…       «Не нужна тебе моя горечь, Марти». Так сказал Раст однажды – кажется, тогда, когда они накурились вместе. И вот она – горечь, и боль, словно перетекает из одной души в другую, пока сплетаются в порыве страсти тела. Из Раста – в Марти.       И пусть…       - Ты… - Марти снова кладёт ладони на щёки Раста, и пальцы снова вздрагивают, - ты всё равно мой… слышишь?.. Я тебя поймал, помнишь… полицейский пёс – своего журавля… и кто бы ни… что бы ни…       Он не договаривает, сам как-то сдавленно, отчаянно стонет – и, с новым толчком в тело Раста, утыкается лицом ему в шею.       Наверное, что-то меняется во взгляде Марти перед тем, как он прячет лицо на шее Раста. Что-то почти неуловимое, но безошибочно считываемое шестым чувством. Он всё помнит, он слышит искренние и ласковые слова напарника, чувствует тёплые руки на своём лице… но пальцы дрожат, и то, невысказанное, промелькнувшее мутной тенью между их дыханием, ранит до короткого удушья, так, что Коул пропускает глоток воздуха, давится им, будто зазубренным обломком металла. Приходится зажмуриться, остаться на несколько мгновений глухим посреди обоюдного гулкого сердцебиения. Судорожно обхватить голову Марти, прижимая к себе, ранясь об это объятие.       - Марти, я… я с ними не так, как с тобой… под ними… - он будто выплёвывает эти последние два слова, как что-то мерзкое и склизкое, налипшее на язык. – Я молчал… почти всегда… со всеми… с ними и замолчал… - глаза жжёт, но слёз нет, они застряли где-то посредине сердца, запертые на замок, беспомощно пленённые, только голос дрожит до хрипоты, проторяя им совершенно сухую дорогу. – Как с тобой… ни с кем не было, никогда… Я так… не умел…       Кажется, он сдавил Марти слишком сильно, тот тоже начинает задыхаться… Раст заставляет себя ослабить хватку, рвано гладит напарника по растрёпанным волосам, плотнее обхватывает ногами.       - Чёртов ты полицейский пёс… Мне же с тобой хорошо…       Перед тем, как Раст прижимает его голову к своему плечу, Марти успевает увидеть, как сгустился в глазах напарника сумрак – стылый, липкий, словно испарения ядовитых болот; как дёрнулся на шее кадык. Раст сжимает его до боли крепко – и руками, и всем собой, – почти тут же заставляет себя снова расслабиться, но…       Я уже успел всё почувствовать, напарник. Учуять. Я действительно – чёртов полицейский пёс. Временами такой дурной…       Я сделал тебе больно – своим невысказанным вопросом. Не сказал вслух, но ты всё понял. Как и я.       Чёрт, Раст, я же не хотел…       - Хорошо… и мне с тобой… - Марти бормочет эти слова Расту в плечо, касается его кончиком языка, лижет кожу. – Раст… чёрт, Раст… я не хотел, не хотел, слышишь?.. – Раст наконец даёт ему возможность поднять голову, и вот – снова его глаза, липкого сумрака в них больше нет, он истаивает, растворяется, оседает куда-то на дно. Прогнать бы его из тебя совсем, напарник… - Я не хотел, мне всё равно… то есть, не всё равно, просто…       Марти чуть покачивает бёдрами – всё ещё внутри Раста. Проводит ладонями по длинным бёдрам, касается лёгким поцелуем губ.       - Я здесь, - голос звучит мягко – и на этот раз совсем уверенно. – И ты здесь. Только со мной. Такой – только для меня.       Снова толчок внутрь – плавно, но сильно, – и Раст снова отзывается таким родным клёкотом.       Только со мной…       - Знаю, что не хотел… Забыл, что я шаман, а?.. Грёбаный шаман, всегда читаю твои мысли… - Раст говорит горько и ласково, прочёсывает волосы Марти пальцами, приглаживает, будто успокаивая этим жестом и его, и себя. Снова притягивает головой к своему плечу, но больше не сжимает изо всех сил, только тревожит губами висок, ухо, утыкается носом в спутанные подсохшие пряди, напоминающие золотистые кукурузные листья по осени; крепче оплетает ногами. – Не знаю, почему оно… Наверно, у меня что-то с горлом случилось… или с головой… Что только так и могу теперь… - Марти почти замирает в нём, вздрогнув, и словно вслушивается в то, что творится в душе Раста, прижавшись щекой к острому плечу напарника, боясь опять нарушить хрупкое, едва нашедшее баланс равновесие. – Оно с тобой тогда… в первый раз случилось… само собой… И после них… до тебя… никого не было… - Раст начинает тихо гладить Марти по плечам, по чуть вздрагивающей спине, по бокам, долгими, протяжёнными, медленными движениями, будто не давая обоим впасть в болезненное оцепенение посреди близости. Мягко накрывает ладонями ягодицы, подталкивает в себя, хрипловато выдохнув над ухом. И Марти приходит в движение, делает плавный толчок одними бёдрами, ещё, ещё, и Раст отдаётся этому почти искорежённому удовольствию, запрокинув голову и вздохнув полной грудью.       - Помню… помню, что шаман… - Марти выдыхает слова с каждым новым толчком – глубоким, сильным, размеренным, – наклоняет голову и скользит губами по шее Раста, доверчиво подставленному горлу, острому вздрагивающему кадыку. В сознании отпечатывается ещё одно оброненное напарником признание: «После них, до тебя, никого не было», и Марти не может понять, чего оно вызывает больше – боли и злости за Раста, который долгое время не мог ни с кем сойтись после этих мразей, радости, что сумел стать тем, кому он наконец смог хоть немного довериться, или злости на самого себя за то, что не догадался обо всём раньше. Ещё пытался строить какие-то гипотезы насчёт неудачного опыта… Хреновый из тебя догадчик, Мартин Харт. А может, Раст просто слишком хорошо научился прятать всё в себе?..       - Мне нравится… когда ты… так… клекочешь, как журавль… - губы скользят по шее, отслеживают биение пульса, ладони проходятся по рёбрам Раста вверх – пальцы на секунду задерживаются на шрамах от пуль, – ныряют в подмышки, заставляя вытянуть руки над головой. – А если с горлом… что-то… ничего, я зацелую…       Хочется сказать: зацелую – и всё пройдёт. Хоть Марти и знает, что такое – не проходит.       Но, может, ему удастся боль Раста хоть немного приглушить. Хотя бы чуть-чуть…       - Зацелуй… Ты умеешь… ты знаешь, как… - шепчет Раст, прикрывая глаза, тьма собирается под веками, тёплая и пульсирующая. Ты знаешь, как коснуться, чтобы меня не начало колотить, как не спугнуть то, что и так перепугано до смерти…       Напарник… Раст подставляет его рукам, горячим сухим губам все углы своего тела, впадины и перемычки. Запястья обращены к немому потолку, там уже сгустился сумрак, почти совсем стемнело. Пульс бьётся, защищённый только оболочкой вен, сухожилий и кожи, Марти накрывает его ладонью, чувствует поспешный ритм. Коул вздыхает, позволяет держать свои руки, впрочем, напарник почти не прикладывает давления, просто смыкает пальцы в полукольцо. И снова целует в губы, Раст отвечает, с жаждой и тишиной, едва слышный птичий отклик проскальзывает в рот вместе с дыханием. Марти толкается в его тело чаще, но всё так же глубоко, каждый раз до упора, и у темноты остается всё меньше места, её освещает огонь, неровный, иногда гаснущий на пару мгновений, но потом занимающийся с новой силой.       - Марти, Марти… - Расту просто хочется произнести его имя. Тот касается приоткрытым ртом возле подмышки, смазывает солёные капли пота. – Напарник…       - Я здесь, здесь… - тихо, хрипловато откликается Марти, лижет Раста под мышками – пряная, солоноватая кожа, щекочущие язык волоски. Горячее тело, принимающее в себя, обвивающее, облекающее всем собой. Раст не отстраняется, тянется навстречу толчкам и поцелуям, иногда всё же едва ощутимо вздрагивает – и подаётся навстречу снова…       Больше трёх месяцев не решался на близость – когда они только начали работать вместе, когда оба осознали обоюдное влечение. Больше трёх месяцев – и тогда Марти злился, недоумевая, что не так, а сейчас понимает, что Раст доверился ему до невозможности быстро… И до него – после этих мразей – не доверял никому.       Каково оно – когда приходится не просто трахаться с тем, кто тебе не по душе, а делать вид, что тебе это нравится, что сам хочешь? Вероятно, даже проституткам легче – с ними, по крайней мере, любой клиент, если не полный идиот, должен понимать, что в первую очередь это для них работа…       Блядь. Блядь.       Раст напился, собираясь отдаться Марти впервые, – и Марти тогда тоже разозлился, и решил, что чёрта с два воспользуется им пьяным, он тут, вообще-то, хочет не просто своё желание утолить, а чтобы обоим хотелось и хорошо было. Потом тоже – категорически отказывался давать не у себя дома… и особенно – на капоте машины…       Должно быть, они нередко вожжали его на капотах. Эти… эти.       Хочется занежить, заласкать, залюбить. Заставить забыть всё к чертям. Ты же почти забыл, да, Раст? До этого, со мной. Ну, может, не забыл, но – нам же было хорошо, нам обоим… ты смог, а значит…       - Я здесь, - повторяет Марти, выпускает руки Раста, снова обхватывает его лицо ладонями, целует в губы, покачивает бёдрами, заставляя по-журавлиному проклекотать. – Я тебя всё забыть заставлю… слышишь, всё…       Не заставит. Он знает, что не заставит; не сможет.       Но хотя бы постарается сделать так, чтобы Раст думал о пережитом дерьме как можно меньше.       - Слышу… Слышу, напарник… - Раст прижимается щекой к щеке Марти, тёплой острой скулой, растрёпанный и открытый только для него одного. Он тоже знает, что не забудет. Что все куски этой тёмной заплесневелой мозаики останутся с ним навсегда – как и сотни других, всех форм и размеров, подходящих друг к другу или не подходящих никуда. Но их можно смести в сторону, рассовать по дальним углам, освободить пространство для иного; пусть себе лежат, пока не понадобится какая-нибудь деталь, пока не обнаружится связь, и тогда извлечь на свет нужный щербатый осколок, поместить в общий зловещий узор, который никогда – Раст это чувствовал – не будет полным.       Он ловит губами ладонь Марти, скользит к запястью, к пересекающим его поперечным линиям, отрывистый клёкот теряется где-то между ними, в мелких впадинках. Марти гладит запястьем, пальцами его лицо. Коул вздрагивает от удовольствия.       - Хорошо, что ты здесь… что остался… что есть…       Без тебя я бы, вероятно, развалился на части…       - Я всегда… всегда останусь, слышишь?.. Я бы не смог… не смог иначе…       Марти сам до конца не осознаёт, что говорит. Всегда останется… рядом с Растом?.. Но он… он ведь надеется, что Мэгги его простит, надеется вернуться в семью, он должен, обязан это сделать, так… так будет правильно…       Чёрт. Нет, нет. Он же всё равно останется – с Растом. Они остаются напарниками. Друзьями… чёрт, больше, чем друзьями. Он ведь не обещает, что будет с Растом жить… всегда… здесь. Он просто озвучивает неопровержимый факт: что всё между ними останется по-прежнему. Между нами не может стать иначе, правда же, напарник?..       А может, Мэгги и не простит, – смутно мелькает вдруг на задворках сознания, пока Марти продолжает зацеловывать лицо Раста и толкаться в его тело. Не простит – до конца. Не примет обратно. И поскольку своего дома у него нет – конечно, он может что-нибудь снять, но при сложившейся ситуации это и незачем, – может… может, они с Растом так и останутся…       Здесь. В доме Раста. Вдвоём.       Чёрт. Но если всё так сложится – если Мэгги не простит, – почему бы и нет? Никто не удивится двум одиноким друзьям, поселившимся вместе. Легче платить аренду, чёрт побери.       А если кто о чём и догадается – да пошли они. Даже доказать не смогут. И законов мы никаких не нарушаем – исключая разве что неписаные законы, застрявшие в умах большинства местных жителей ещё со времён рабовладельческого строя.       Но рабовладельческий строй канул в Лету, расовая сегрегация тоже себя худо-бедно изживает, женщины получили все права – может, в чём-то даже больше прав, чем заслуживали, – так может, и…       Чёрт. Не думать. Нет смысла думать о том, «что будет, если». Они с Растом живы – это главное. Никто не узнал, что Марти застрелил безоружного преступника; и Расту не пришлось… не пришлось…       Дьявол.       Заласкать всего. Зацеловать. Окружить собой, своим запахом – пусть не суметь заставить забыть всех остальных, но хотя бы помниться больше их всех, лучше, сильнее…       Толчок. Ещё толчок. Мягко, сильно, глубоко.       И, не отрывая взгляда от потемневших глаз Раста, гладя его острые скулы и ключицы, о которые, кажется, можно порезать ладони, Марти думает, что, кажется, вполне переживёт, если не сможет вернуться в семью.       Раст снова клекочет – со странной, невозможной смесью измученной тоски, желания и благодарности. Ласкается лицом о руки Марти, коротко прихватывает губами основание ладони, жилистое запястье – обычно на нём напарник носит часы. Сейчас ничто не отмеряет секунды, минуты, отделяющие их от случившегося, уносящие дальше по мелким зыбким камешкам, то и дело скрывающимся под водой. Ничто, кроме биения пульса и их собственного ритма, слаженного, живого. В другой день Раст, наверное, уже попросил бы Марти его поласкать, но сегодня возбуждение так долго пробивало себе дорогу сквозь оцепенение и озноб, что только теперь начало расцветать по-настоящему, отзываться горячими искрами по всему телу, разгонять сковывающую тьму. Он вслушивается в то, как Марти толкается в него, и хочет ещё. Движение помогает оставаться здесь, в этой комнате, на матрасе, на котором они уже провели столько ночей, обжигающе-молчаливых, а после – бессонных или полных мягкой дрёмы без сновидений. После них Расту обычно ничего не снилось, он словно дрейфовал на тихой ночной реке в том месте, где она разливается шире всего. Марти обещает остаться. На эту ночь, на следующую. Может, ещё на сколько-то. Неважно. Неважно, что вмещает в себя это «всегда». Он прижимается губами к уху напарника, обхватив его всего.       - Я с тобой… будто всему этому заново учусь…       Что-то сжимается у Марти в груди – от тихих слов Раста, от его губ, щекотно коснувшихся уха, а перед этим отслеживавших биение пульса на запястье. Он тоже целует в ответ где придётся – висок, скулу, линию подбородка, – протягивает руку, чтобы взъерошить Расту волосы и зачесать их со лба. Сзади у тебя обычно образуется такой забавный хохолок, напарник… но сейчас его не видно, сейчас мы лицом к лицу, и твой член касается моего живота – возбуждённый, но всё же чуть меньше, чем обычно, не так-то просто тебе отпустить всю дрянь…       - Тогда… вместе… научимся… да?.. – Раст обхватывает всем собой, впускает в себя, в его глазах туманится синевато-серое предгрозовое небо. Марти хотел бы сказать другое, хотел бы пообещать помочь научиться, но – а хороший ли учитель из него самого? В постели у него много опыта с женщинами, но совсем мало с мужчинами – многое он впервые и попробовал только с Растом… и это если говорить только про секс, а уж если о чувствах – о которых сейчас и речь, и которые в какой-то миг стали между ними важнее…       - Я ведь с тобой тоже… многому… учусь… - шепчет Марти и подсовывает ладонь под затылок Раста, вжимаясь лицом ему в шею.       И оба понимают, что в данный момент речь совсем не о сексе.       Или, во всяком случае, не только о нём.       - Вместе… - выдыхает Раст, пальцы мягко вплетаются в светлые волосы, притягивают ближе. Рука под затылком тёплая и твёрдая, приятно лежать в ней, сложенной ковшиком, чувствовать, как чуть почёсывают голову кончики пальцев, слегка надавливают, перемещаются на недалёкие расстояния. Марти поднимает голову, и Раст смотрит в его лицо, не отрываясь, заворожённо и ласково, лишь иногда на секунду прикрывая глаза, когда напарник погружается в его тело до упора. Между ними только глубокое, хрипловатое дыхание и взгляд. И больше ничего, больше ничего не должно быть. Коул протягивает руку, проводит пальцем по переносице Марти, плавно, не спеша, ещё и ещё, словно гладит по спине маленькую кошку, пытаясь сказать ей и себе, что бояться нечего.       Марти слегка жмурится от прикосновения шероховатого пальца. Оно тёплое, щекотное… приятное. От него снова теснит и теплеет в груди, и щипет в уголках глаз, – и Марти, поймав запястье Раста, проводит его пальцами по своим губам. Не целует, не лижет – Расту это не нравится, он помнит, и теперь можно догадаться, что так с ним делали эти… эти…       Неважно. Марти так делать не станет. Не станет делать ничего, чего не хочется Расту. Просто чуть продлить прикосновение, просто…       Вторая рука продолжает лежать под головой Раста. Тёплая тяжесть, чуть влажные взлохмаченные волосы… Марти склоняется ниже – глубже погружаясь в тело напарника, заставляя его снова издать журавлиный клёкот, – и прижимается губами к виску. Там тоже бьётся пульс – хоть и не так заполошно, как (временами) на шее.       Едва заметный горьковатый запах сигарет, алкоголя, неизменного дешёвого мыла – и ещё чего-то неуловимого, присущего только Расту. Может, болотные травы, может, леса на Аляске, которых Марти никогда не видел…       Хочется вдыхать этот запах всегда. Только его. И чтобы… чтобы вдыхать… так близко находиться к Расту… мог только он.       Только он…       Позже Марти снова начнёт думать более привычное, въевшееся в подкорку, впитавшееся в кровь, наверное, со времён предков-фермеров, собиравших тростник и кукурузу на своих не идущих ни в какой пример с богатыми плантациями скромных полях. Что мужчине нужна семья, что Расту тоже стоило бы найти себе хорошую женщину, которая создаст ему домашний уют; что они не могут… не могут – вдвоём…       Но сейчас его мысли – не те, что передаются в крови из поколения в поколение.       Сейчас они – настоящие.       Раст улыбается этому касанию, едва заметно, но взгляд из чуть настороженного становится тёплым. Ощупывает губы Марти кончиками пальцев, задерживая то тут, то там, в уголках, в серединке. Такая ласка как-то сразу стала их, с самой первой близости, когда они только примерялись к границам друг друга, когда Марти наугад, по наитию узнавал, где и как можно коснуться Раста, чтобы сделать хорошо и при этом не сделать больно. Тебе со мной трудно пришлось, напарник… Но у тебя получилось. И сейчас получается… С тех пор эта ласка обрела вариации и длинноты, но неизменными оставались переплетение пальцев и губ и то тонкое и будоражащее, что рождалось от их соединения. Раст вздыхает под поцелуем, согревающим ему висок, снова негромко клекочет, запрокидывает голову, глубже погружаясь затылком в подставленную ладонь. Удовольствие, щекотное и горячее, расплёскивается в грудной клетке, расползается по животу мерцающей волной. Он обнимает Марти крепко-крепко и в то же время бережно.       - У тебя всё получается, напарник…       - Получается… - эхом отзывается Марти, скользит приоткрытым ртом по виску Раста к скуле, по щеке ниже, к собственным пальцам, которые всё ещё касаются губ. Вспоминается, как они целовались в свою первую совместную ночь, произошедшую совсем недавно по времени и в то же время будто в прошлой жизни, – и он повторяет этот поцелуй, накрыв губы Раста решёткой из пальцев, прижимаясь к ним своими губами, осторожно просовывая кончик языка. В ту, первую ночь Раст не решался лечь лицом к лицу… не решался потом ещё долго…       Не хочется даже думать, в какой позе чаще вожжали его эти… эти. Не хочется. Потому что тогда следующим будет желание достать динамит, найти их снова и взорвать ко всем чертям.       Неважно. Всё – неважно. Всё – в прошлом. Как и противоречащее всем уставам и законам убийство, которое совершил сам Марти и за которое не может испытывать ни малейшего раскаяния… ведь в прошлом же, да?..       - Я боялся, что не получится, - шепчет он Расту в губы, легонько почёсывает его загривок, чуть покачивает бёдрами, добавляя острой сладости. – Я же… какой из меня…       Какой из меня борец с чужими душевными травмами, напарник? Я же всегда считал, что вообще на это не способен…       Но так хорошо, если получилось. Так хотелось, чтобы получилось.       С тобой…       Раст чувствует, как скулу щекочет тепло, затем перемещается на губы, просачивается сквозь решётку из пальцев, дрожит на кончике языка. Смахнуть его к себе, распробовать на вкус, как диковинную крошку пирожного на сельской ярмарке, когда смакуешь каждый кусочек, хрустящий снаружи, мягкий внутри, вот он, будто дышит под языком, свежий и пропитанный смесью рома и масла, и воздух вокруг пряно-морозный. Почему это вспомнилось?..       - А я боялся, что не получится у меня… - тихо отзывается Раст, ответив на поцелуй. - А из тебя – самый лучший… Другого и не надо… Я другого не хочу… - он гладит лицо напарника худыми жилистыми пальцами, убирает за уши растрепавшиеся пряди, отводит со лба – не потому что хочет привести причёску Марти в порядок, а потому что тянет касаться его, потому что так можно хотя бы отчасти выразить то, что на сердце. Вздыхает шумнее, когда напарник вновь делает движение бёдрами из стороны в сторону, скрещивает лодыжки повыше. Марти сильнее прижимает его к постели, начинает толкаться чаще, но ладонь под затылком всё такая же ласковая, перебирает упрямо топорщащиеся пряди, почёсывает кожу. И Коул клекочет ещё и ещё, негромко и искренне, доверившийся этой руке, доверившийся Марти.       - Хорошо… что не хочешь… что не надо… значит, не будет… другого…       Хочется пообещать. Пообещать, заверить Раста: тебя больше не коснётся ни один мужчина, кроме меня. Если не захочешь. А ты ведь не захочешь, правда, напарник?.. Зачем нам другие мужчины, если мы есть друг у друга…       Тебе больше не придётся, напарник, тебе больше никогда не придётся. Теперь я знаю больше, теперь я пойму, если ты попытаешься мне соврать. Чёрта с два я отпустил бы тебя к этим мразям, если бы знал, и плевать даже на дело, постарались бы придумать что-то другое…       Чёрт. Чёрт. Перед тем, как к ним идти, ты сказал, что худшее, что они могут с тобой сделать в случае раскрытия, это пристрелить. Я заставил себя поверить, что этого ни за что не случится, уж с твоим-то опытом работы под прикрытием… Я даже не думал, на что ты идёшь на самом деле. Не знал.       Я никогда не отпустил бы тебя, если бы знал. Даже донёс бы на тебя Солтеру, если бы понадобилось, – и чёрт с ним со всем. И ты знал, что я тебе этого не позволю, – и поэтому соврал. И я догадался слишком поздно.       Наверно, если бы они раскрыли твоё прикрытие… чёрт его знает – заебали бы толпой до смерти. Или нет. Я всё ещё не знаю всего – и не хочу знать.       Не отдам. Не отдам никому. Мой, мой…       Тёплая тяжесть головы на ладони. Чуть влажные волосы на затылке – там, где они обычно топорщатся упрямым вихром. Горячее тело – обнимающее, притягивающее ближе, принимающее в себя. Такой знакомый птичий клёкот.       Что бы было, если бы я знал, что больше его не услышу?.. Если бы ты больше со мной не смог… после них… или если бы… если бы они… если бы они – тебя…       Марти качает бёдрами чуть сильнее. Чувствует, как член Раста задевает живот, мажет предэякулятом.       Не отдам. Никому…       Пальцы прочёсывают волосы Марти снова и снова, притягивают лбом к острому горячему плечу, иногда вздрагивают, коснувшись затылка, лопатки, вжавшись в середину позвоночника. И чаще начинают вздрагивать бёдра, льнут к Марти, желая соединиться как можно большей поверхностью с его телом. Раст наконец ощущает внутреннюю вибрацию, ту, что заставляет разбежаться по норам всю пережитую дрянь, рассыпаться кучкой вспугнутых насекомых в разные углы, замолчать чужие неясные, но такие знакомые шёпоты. Он прижимается шеей к шее Марти, и тот чувствует, как вновь бьётся у напарника жилка, только теперь её ритм меняется, или так просто кажется оттого, что дыхание Коула стало более частым и рваным, а гортанные звуки чуть более громкими.       - Поласкай меня, напарник… - он утыкается Марти подбородком в плечо, ощутив, как напрягаются под кожей мышцы, как Марти тут же целует его куда-то ближе к загривку, прижимается губами к вздыбленному гребешку позвонков.       Ответ «Да» замирает у Марти в горле, вырывается сдавленным хрипловатым полузвуком – похожим на те, что издаёт в моменты страсти Раст. Заразился я от тебя, что ли, напарник…       Ты хочешь. Главное – ты хочешь; по-прежнему меня хочешь. Когда ты попросил перебить тебе это дерьмо, на какой-то момент я испугался, что больше ничего тебе сегодня не понадобится. Только… перебить дерьмо.       Но нет. Всё по-прежнему. То, что между нами, – по-прежнему.       Снова поцеловать чуть влажный, солоноватый и пряный от пота загривок. Лизнуть языком; шумно, по-собачьи вдохнуть запах кожи. Провести ладонью по животу Раста, накрыть член, погладить наконец по всей длине, наслаждаясь ощущением тяжести, жара и нежной бархатистой кожи. Растереть большим пальцем каплю, выступившую на головке; погладить второй рукой бедро, прижатое к своему.       Ещё толчок, ещё – глубоко, по основание. Поцелуи, движения руки по члену; сбившееся дыхание Раста возле уха.       И – странное ощущение, будто поймал и не желаешь отпускать диковинную и невероятно драгоценную для себя птицу.       - Да… - Раст выдыхает то, о чём молчит Марти, слово будто повисает в полумраке комнаты лёгким облачком и рассеивается без следа, вновь превращаясь только в дыхание, в объятие, в тревожно-сладостный птичий клёкот. От руки Марти по телу разбегается солоноватый огонь, Раст почти чувствует, как лопаются на языке горяче-солёные пузырьки, один за другим, и тут же вздуваются новые – как когда готовишь попкорн. Он никогда не любил попкорн, но сейчас эта соль и теплота согревают изнутри, подталкивают к краю, за который можно вытолкнуть стылую, поросшую тиной гниль, и она уйдёт, впитается в землю, оставив их нагих, в объятиях друг друга на квадратном белом берегу. Во рту действительно соль, солёный пот с плеча Марти, смятая простынь норовит прильнуть к ним обоим, и Раст дрожит сильнее, впечатавшись приоткрытыми губами во взмокшую плоть.       Марти чувствует дрожь Раста, она передаётся ему, словно электрический ток, расходится по телу, заставляет стиснуть зубы от достигшего пика напряжения в паху. Он ещё несколько раз с силой толкается в сжимающееся сильнее, ставшее более тесным тело напарника – и его тоже накрывает солёная приливная волна, затопившая Раста. На краю сознания мелькает и тут же исчезает – всё хорошо, у них по-прежнему всё хорошо, у них получилось, как и всегда…       У них не могло быть иначе. Они же… они же напарники.       Член Раста вздрагивает в руке, вязкие горячие капли выплёскиваются на ладонь. Марти с приглушённым звуком – то ли вздох, то ли короткий стон – наваливается на напарника, изливаясь в его тело и прижимаясь открытым ртом к влажному от пота плечу. Чуть медлит, неохотно приподнимает голову – и лижет бьющуюся на шее Раста жилку, чувствуя, как постепенно успокаивается под языком его пульс.       Раст всё ещё вздрагивает под тяжестью тела напарника, всё ещё прогибает спину, последняя дрожь затихает на коже, как на поверхности воды. Вздох на прикосновение Марти, шумный, умиротворённый. Соль медленно оседает, кристаллизуется в белоснежные крупицы причудливых форм, чистый пот на теле собирается в капли. Раст вслепую утыкается носом в щёку Марти – и чувствует запахи только их двоих. Моргает в темноте, тревожа ресницами мелкие морщинки в уголке глаза напарника, прислушивается к тому, что наконец отпустило, унесло вглубь рваными вонючими лентами водорослей. Худые, с царапинами пальцы ощупывают загривок Марти, будто проверяя, всё ли цело.       - Кажется, я могу жить дальше… - очень тихо говорит Раст.       Марти тоже откликается вздохом – глубоким, прерывистым вздохом удовлетворения… и облегчения. Как всегда, медленно и нехотя, выскальзывает из тела Раста, чуть сдвигается вбок, чтобы лечь рядом и потереться щекой о плечо. Влажная и пряная от пота кожа, острые кости, твёрдые мышцы.       У них получилось. Снова получилось. Всё хорошо, всё по-прежнему.       Может… может, даже лучше. Ведь теперь Марти знает о Расте гораздо больше – даже если далеко не всё, – а Раст знает о нём то, чего не знает больше никто. Теперь… теперь они ещё ближе.       - Я тоже, - тихо говорит Марти. Приподнимает голову, чтобы заглянуть Расту в глаза, гладит его по щеке, целует в уголок губ. – Я тоже.       Раст чуть поворачивает голову – коснуться губами кончиков пальцев напарника, прижаться щекой к его макушке. В теле ещё гудят отголоски электрического тока, светового удовольствия, соединившего их после полных прогорклого смрада часов. Коул соскальзывает ниже, острая тёплая скула утыкается Марти между ключиц, ноздри тревожат дыханием участок кожи под правой костью. Непривычное объятие. Обычно Раст обхватывает напарника сзади, поперёк груди, охраняя его сон своей чуткой бессонницей, но сейчас хочется… хочется укрыться самому. Зарыться лицом во влажное, пахнущее потом, звучащее сердцебиением тепло, если получится – забыться в мягкой темноте без сновидений. Ладонь ложится на спину Марти, ноги переплетаются с его ногами, надёжно смыкая щиколотки в замок. Раст хотел бы что-то сказать, но будто растерял слова, и только продолжает молча обнимать напарника.       Марти чувствует, как тишина будто укрывает их одеялом – мягким, невесомым, невидимым, дарящим успокоение. Тёплое тело Раста, тёплое дыхание у груди… По собственному телу разливается сытая, блаженная усталость, от души временно отступили сомнения и тени. Они ещё вернутся, вернутся днём – но не сейчас.       Он гладит Раста по спине – растереть ладонью между лопаток, провести вверх, к загривку, по встопорщенной кромке волос на затылке. Чуть приподнимается, чтобы поцеловать в висок.       - Хочешь курить?.. – голос звучит расслабленно и сонно.       - Нет… - Коул чуть мотает головой, не поворачиваясь, только крепче прижимаясь к Марти, чувствуя в этом уже почти дремотном объятии защищённость и безопасность. – Только спать хочу…       Сегодня бессонница останется за порогом, будет лежать у двери, как выцветший смятый коврик, поджидать своей ночи, когда-нибудь… Не теперь. Теперь усталость двух последних суток быстро плетёт свой кокон, окутывает сном как дымом, каскад адреналина уходит, оставляя после себя неясный шлейф. Кажется, Марти ещё что-то говорит, и тёплая рука перебирает встопорщенные на затылке волосы, но Раст проваливается в сон стремительнее, чем за последние Бог знает сколько лет.       И только где-то в мягкой мгле продолжает подспудно ощущать, как под его плечом бьётся сердце напарника.