Безумие

У нормальных людей роман мог бы начаться в Италии. Зимняя, — а потом уже весенняя, — Италия была щедра, радушна и прекрасна. Золотисто-медовые, каменные домики лепились к склонам холмов, как ласточкины гнезда, уходили ввысь и в стороны, к подернутым синим туманом горам, и вниз, в зелень садов и парков. Снятый ими дом был внизу, у реки, и река совсем не была похожа на каналы Петербурга — чистая, легкая, быстрая, — хрустальная, — берега в густой сочной зелени. Жаль, что окно гостиной смотрело на холм, но и там тоже было красиво — желтые стены, черепичные крыши, золотистые домики до самого неба… «Здесь такая странная вода и совсем нет чая. Но все равно здесь просто восхитительно», — с доверием вставая рядом, говорил ему тогда Николай. «Да, я не хотел нарушать это с трудом обретенное доверие, — сидя в изысканном уюте своей столичной гостиной, наконец-то понял Яков, исподволь разглядывая склонившегося над рукописью Николая. — Тогда. А что сейчас? Ужели это просто осень — проклятые дождь и сырость, в которые так и тянет влюбиться в кого ни попадя. Из осенних влюбленностей никогда не выходит ничего хорошего; в ноябрь, в мягком зареве камина — страсть, к зиме — мигрень. Влюбляешься в любовь, а потом пелена спадает и думаешь: «Господи ты боже мой, и как меня так угораздило?». И снова, и снова… " — О чем задумались, Яков Петрович? — Так, ни о чем, Николай… Васильевич. — Отмахнувшись от навязчивого: «А чего я, собственно, хочу?», поспешно брякнул Яков. Странная борьба с самим собой — (или это просто странное осеннее безумие?) — потому что хотелось ему вполне определенного: подняться и, притянув к себе Гоголя поближе, скользнуть губами по губам, по беззащитной шее; и дальше — снова по губам, прильнуть к ним поцелуем — до сбитого напрочь дыхания. До жарких громких стонов. До остановки сердца. Его, Якова, сердца, разумеется. — Хотелось бы увидеть, что вы написали, — отгоняя бурные видения, наконец нашелся Яков. — Дадите прочитать? «Это не любовь, это все осеннее безумие. Разве я когда-нибудь влюблялся?» — поудобнее устраиваясь в кресле с переданной ему Николаем рукописью, запоздало думал Яков. Но услужливое воображение и не подумало сдаваться, подбрасывая ему далекие, юные, счастливые картины: в глаза в один момент брызнуло солнце зимнего Петербурга — и старинных манускриптов, и современных книжек у него было вдосталь, но первый день каникул, проведенный в лавке букиниста, все равно казался чудом. Сладкий запах древних фолиантов и выцветший переплет под пальцами. Шершавая ткань перчатки — чужая тонкая рука неожиданно касается ладони. Черноволосый юноша улыбается: «Ах вот ты где», а потом его улыбка уплывает и становится смущенной, робкой, белозубой улыбкой Николая… «Николай похож на мою первую любовь. И как я раньше не заметил этого?» — вчитываясь в рукопись, обреченно понял Яков. А тот уже нетерпеливо шевельнулся: — Вам не нравится? Удивительно… но мне так легко у вас пишется! «Так оставайтесь, Николай…» — Так оставайтесь, Николай Васильевич. Хотя бы на эти выходные, — как можно бесстрастнее ответил Яков, немного приподнявшись, чтобы налить им двоим еще вина. — Попишите спокойно. Гоголь мягко улыбнулся: — Но если только ради вдохновения… — Вот ради него и оставайтесь, Николай Васильевич. А о комнате для вас и ужине я сейчас распоряжусь, — вернул улыбку Яков, еще не зная, что все будет не «то» и не «так».