универсальный саундтрек к концу света

в лучших традициях пессимизма, даже конец света не привёл мир к своему логическому, негативному завершению. не то чтобы эндрю надеялся на лучшее. вместо всепожирающего пламени и геенны огненной — набор пустых лиц без глаз. вместо обещанного ада — (анти)утопия. вместо выжженной высушенной солнцем земли — процветающая неотехноиндустриализация с кучей пост-пост, домики с белым забором и костюм-тройка на подкаченных загорелых телах. слава богу, что не умер, но смерти, блять, больше нет. как и бога, которого он только что славил. когда аарон потерял правый глаз, когда кожа натянулась поверх глазниц, стёрла морщинки в уголках век и синильные синяки под мешками — ощущалось как ёбанная насмешка, трагикомический плевок в лицо. аарон хотел быть как все, аарон хотел нормальной жизни, аарон хотел жену, лабрадора, медицинскую степень, работу по графику с восьми до пяти, перестать втирать «пыль» в слизистую, перестать просыпаться от кошмаров, перестать дрочить на натуралов с главной страницы еспн точка ком. теперь аарон носит тёмно-серый жилет с вэ-образным вырезом, встаёт в шесть утра (а надо ли им вообще, нахуй, спать) на завод, имеет айкью сто шестьдесят и больше не разговаривает. у него же теперь, блять, нет рта. нет панических атак, нет кошмаров каждую ночь в ноль три восемнадцать, нет желания разбить лицо горячо любимому близнецу, нет желания выебать подкаченного загорелого спортсмена с женой и детьми. у него же теперь, блять, и мозга, тоже, нет. когда кожей заросла половина лица ники, вместе с мелким милым шрамом в уголке губ, вместе с густыми чёрными бровями — ощущалось как какая-то всратая средневековая драма с сюжетом моралите в пяти актах — четыре фарса и одна катастрофа. отрицание, отрицание, отрицание, отрицание, гнев. ники держался дольше остальных и держался отчаяннее — ники не хотел ни работу по графику, ни дом с белым забором и садом из роз на заднем дворе, ни даже ебучего лабрадора — ники хотел носить гавайские рубашки вместо офисных белых, чокеры с кольцом вместо галстука-бабочки и ходить в клубы вместо сна в кровати до утра. а ещё ники хотел эрика, что было в корне неправильно, неприемлемо и нездорово для неотехноиндустриализации с кучей пост-пост. теперь ники носит сутану с белой полоской-воротничком, встаёт в шесть ноль ноль, молится общественному договору и воспевает левиафана, потому что эти придурки даже, сука, название не догадались изменить. вот было бы смеху, если бы вместо голов у них хотя бы были телевизоры, чтобы смотреть мультики в зеркале, но головы у них были на месте. зато лиц — лиц у них не было, просто белое сплошное полотно гладкой кожи, потому что, ну, хоррорный нарратив как-то надо было оправдать. всё-таки это хоррор, будьте готовы испытать страх, а манекены и зловещая долина — херня на которую поведётся почти каждый. а когда страшно — проще тоже стать куклой, манекеном и роботом, пугать других, а не бояться самому. даже если, ну, у тебя, типа, не будет мозгов. да и тебя, типа, не будет. эндрю раньше надеялся, что если и будет зомби-апокалипсис, то какой-то декадентский, как в ходячих мертвецах, ну или хотя бы романтичный, как в тепло наших тел. проёбанные ресурсы планеты, третья мировая из-за агрессивной политики. а получилась какая-то всратая ирония, какой-то зомби по имени эндрю. только ему нихуя не смешно. люди теряли лица час за часом и день за днём, напяливали на себя костюм-тройку, заводили лабрадоров и двигали общество вперёд к прогрессу громадными восторженными шагами, преодолели и природу, и бога и саму смерть. нормализированные, приемлемые и такие сука счастливые. пели гимны по утрам ровно в шесть ноль ноль, сливали свои голоса в симфонию предустановленной гармонии целыми кварталами и выбирали «каждый за каждого и все за всех». люди теряли лица — все кроме него самого. и все кроме нила. набор самых скучных клише, ну — трагическая любовь на фоне кибер-гностической сатиры. у одного личности не было — только пустота и гниющая гангрена. у второго их было слишком дохуя. трагифарс в трёх актах — сначала пытаешься повеситься, потом замечаешь у потолка на шкафу бутылочку бурбона и окурок, потом говоришь: «а жизнь-то, налаживается!». два популярных архетипа в анекдоте и оба оказались связаны, склеены, навеки, не разделит ни вирус, ни прогресс, ни иисус, мать его, христос. в этой вселенной, где остались только двое. и в любой другой. нил шевелится рядом с ним где-то в недрах вороха из одеял и вжимается ближе, вдавливается в бок под слетающий с губ судорожный всхлип. опять приснился кошмар, где он опять остался один с ощущением собственной ничтожности, бесполезности и вины за себя, за мир и сразу за всё. эндрю его понимает, эндрю такие тоже снятся, поэтому эндрю блять и не спит, рукой находит отросшие медные пряди и тянет голову нила к своему лицу.       — я, блять, твой, и я никуда не уйду, — шепчет в ухо, дышит в висок, сцеловывая слёзы и пот, — ты мой конец света, — повторяет как мантру, как молитву, как обещание. у нила в глазах запелёнатая влага, материя, сознание и власть — божественная и человеческая, безусловная и безоговорочная. они тянутся друг к другу и врезаются в лица, губы и кожу, у них на двоих одна потребность — животная и живая. нил то ли шепчет мольбы, то ли воспевает псалмы, когда эндрю оттягивает его голову назад, припадает к шее губами, пытается целовать, но скорее просто лижет и тяжело дышит в ключицу, стараясь не выронить слёз из глаз, стараясь не укусить, когда хочется просто впиться в самое нутро и стиснув зубы кричать, кричать и кричать, хочется спрятать его где-то внутри, поглотить, а потом сожрать самого себя, погрузиться в бесконечный уроборос друг из друга, пока вселенная где-то там схлопывается прямо сейчас. к чёрту вселенную — он шепчет между поцелуями, спускаясь губами ниже по рёбрам, вгрызаясь в каждый грёбанный дюйм. к чёрту человечество — когда кусает за живот, когда вдавливает пальцы в мышцы до синяков. к чёрту мадонну с сыном иисусом — когда опускается на член, проводит головкой по ребристому нёбу и наконец получает оправдание стекающим слезам. к чёрту обусловленное исторически культурно-когнитивное априори — когда смотрит в закатывающиеся глаза нила, вжимает его бёдра в матрац и сглатывает несколько раз.       — скажи, — шепчет нил, — если мы уже не люди, то хотя бы можем любить, скажи, — задыхается в послеоргазменной неге, обхватывает его лицо, тянет к своим губам и дышит прямо в глотку. их дискурс — совокупность жажды и тел. в их религии труд, жизнь и язык не становится важнее слов и вещей. они — период разрыва, а не форма знания и не казённый нарратив. они не банальное «что». они неоднозначное «как» в перспективе «у нас так нельзя». и они останутся — неподходящими, неправильными и больными в мире, который другие смогли отрицать. связаны, склеены, навеки.       — пусть они строят будущее дальше, — эндрю впечатывается в губы, кусает за челюсть. — а мы его потом сожрём.