Мартовские дожди

***

Хочешь — я могу набраться сил,

Чтобы быть совсем другой

Прямо всё как ты прoсил

«Идеальная – Алёна Швец»

За окном шумел холодный мартовский дождь, тяжёлыми каплями оседая на крыше, но в одной из квартир в многоэтажке влюблённые были слишком заняты друг другом, чтобы обратить внимание на непогоду. Горячие руки блуждали по телу в желании охватить каждый сантиметр мягкой, словно шёлк, кожи. Россия с удовольствием следил за малейшей эмоцией, появляющейся на красивом лице мужа, шептал непристойности в покрасневшее от стыда ушко, и просто поистине наслаждался парнем под ним, тем видом, что открывался хотя бы раз в жизни далеко не каждому. Возможно, даже ему единственному. — Я люблю тебя, милый немчик мой, — обрушивалось вместе с горячими поцелуями на Германию. И он попросту таял, с удовольствием отдавался в родные сильные руки. — Безумно тебя люблю-люблю-люблю. Идеальный, невозможный, прекрасный, — лишних мыслей после сотни, а может и тысячи, касаний в голове не оставалось. А Германия... Германия лишь улыбался и тянулся к России за очередной порцией страстных поцелуев. Податливо размыкал губы, оглаживал чужой язык, позволяя делать с собой всё, что заблагорассудится. А Россия словно только того и ждал. Напирал настойчиво, но вёл в диком порыве страсти уверенно, позволяя тонуть в чувственной глубине близости. Германия был счастлив. Он полюбил, а его полюбили взамен, чисто и искренне, так, как, казалось бы, бывает лишь в сказах. И реальность оказалась намного слаще выдуманной истории. — Но всё же в тебе что-то не так, — иногда подозрительно проговаривал Россия, то застывая в объятиях каменной статуей, то неотрывно рассматривая лицо немца. — Только вот что... Дни сменяли друг друга, месяца пролетали незаметно — влюблённость постепенно утихала, исчезла, а желание быть рядом, как и необузданная мания остались. Они и не заметили, как ласковые прозвища сменились оскорблениями, а чистая и искренняя любовь — на ревность и ссоры. Германия пытался. Правда, изо всех сил старался соответствовать выдуманному недостижимому идеалу своего мужа. И каждый раз с треском проваливался. Казалось, Россию раздражала в Германии каждая мелочь. Его лицо, голос, излишне инфантильное — как считал сам русский — поведение, даже очки немца, которые являлись обыкновенной необходимостью, почему-то нарушали душевное спокойствие. Порой и вовсе доходило до абсурда. — Ты можешь так громко не дышать? — обрушивалось очередным обвинением. Россия никогда не кричал, не поднимал руку, лишь изо дня в день всячески критиковал нерадивого мужа. И Германия действительно замирал, дышал тихо-тихо, пропуская через раз вдохи. Но его стараний всегда было мало, а порицания глубоко ранили чувствительное сердце. — Тц, как же бесишь. Германия всевозможными способами пытался спасти их отношениях. Делал всё, что от него требовалось, чтобы быть идеальным мужем: всегда откладывал домашние дела на потом, если Россия желал провести вечер вместе, не забывал дарить подарки на каждый их праздник без исключения, отдавался в постели наполную, даже не пытаясь занять позицию актива, зная, как муж любит выбивать из него душу вместе с громкими визгами, заставлять захлёбываться в его имени и жарких стонах, старался поддерживать в трудные минуты и словами, и своим присутствием. И ни разу он не задавался вопросом «А отношения ли это вообще?», пусть и прекрасно видел, что муж даже не пытается проявить чуточку взаимности. Месяца сменялись годом, но, казалось бы, ничего в их семейной жизни и не менялось. Всё те же постоянные ссоры и истерики, всё те же обвинения. Всё то же «Недостаточно идеальный», напряжённо повисшее в воздухе. — У тебя такие худые скулы, — как-то в один из вечеров небрежно проронил Россия. — Даже подержаться не за что, — русскому нравилось трогать лицо своего мужа, подолгу рассматривать, грубо поворачивая к себе нужной стороной, и вновь и вновь критиковать его внешность. Германия слушал и запоминал. И каждый раз добровольно ложился под нож. В кабинете пластического хирурга Германия стал словно родной. Казалось, Россия и не понимал уже, кого хочет видеть на месте своего мужа, и хочет ли видеть Германию вообще. Одно немец знал точно: его скулы до встречи с Россией худыми не были, скорее даже наоборот. Всё стало намного хуже, когда к оскорблениям и ссорам прибавились постоянные измены и манипуляции. Германия старательно делал вид, что не замечал. Тихо рыдал по ночам в подушку, так, чтобы не беспокоить своего русского, а днём ходил безжизненной статуей, не смея выразить даже намёка на подозрения. Это ведь он виноват, что муж вынужден искать кого-то на стороне. Это он, и только он недостаточно идеален для России. Сейчас же Германия запутался. Германия на грани. Он отчаянно вглядывается в зеркало в ванной, тайком, словно опасаясь, что муж узнает. Но Россия не дома и ни коим образом ни о чём не сможет догадаться, если, конечно, в квартире по каждому периметру не установлены камеры. А может все опасения от того, что на своё лицо Германия перестал смотреть уже очень давно. Немец неохотно поднимает взгляд ярких синих глаз, рассматривая собственное отражение. Он совершенно не похож на того, чей силуэт сейчас прорисовывается в гладкой зеркальной поверхности. Германия думает, что это злая шутка судьбы, что родное лицо, которое он уже и не помнит, вмиг вернётся, если пожелать. Но наваждение не проходит, и Германии впервые становится настолько страшно. — Ненавижу... Я ненавижу тебя! — кричит в отчаянии немец собственному отражению, ударяя кулаком по стеклу. Он ненавидит этот мир, ненавидит Россию и ненавидит в первую очередь себя за то, что позволил так изуродовать своё когда-то прекрасное во всех отношениях лицо. «Жалкое недоразумение», — так и звенят разлетевшиеся в стороны осколки. В остатках стекла на пластмассовой основе зеркала немец видит не себя, лишь удобную для мужа болванку без чувств и эмоций. — Я с этим покончу... — крупный осколок угрожающе блестит в паре миллиметров от сонной артерии. Миг — и по горлу скатывается обжигающая струйка алой жидкости. Осколок едва ли не проникает чуть глубже под кожу, но грубые ладони резко сжимают тонкие — и когда они успели такими стать? — запятья. Стекло с оглушительным звоном выпадает из трясущихся рук на пол, разбиваясь на мелкие кусочки. Хрупкое тело стискивают в сильных объятиях. — За тобой же отправлюсь, идиот, — одна фраза — и немец не в силах сдержать поток горячих слёз, он и не пытается, позволяя себе выплакать накопившиеся за столько лет эмоции. Капля за каплей слезинки опадают на кисти рук, шипящей болью отдавая в покрасневших костяшках. — Бесишь, тупица. Тихие всхлипы перерастают в настоящую истерику. Россия думает, что действительно переборщил, кажется, впервые за столько лет его не осуждает. Германия думает, что больше терпеть не станет. Могут ли эти мучения бесконтрольно продолжаться дальше? Возможно, когда-нибудь у них и будет шанс всё возродить, но не сейчас. Сейчас Германия впервые за четыре года отношений хочет побыть эгоистом и сделать себя чуточку счастливее. Счастливее без России.

Не пропустите миг счастья. Он такой коротенький.