Ветряной колокольчик

Они сидели вдвоём на веранде небольшого домика в глубине леса.  Когда-то этот домик принадлежал семье лесничего, но несколько лет стоял в запустении и привлёк к себе потустороннее внимание. Мацуо легко нашёл общий язык с местными жителями, а потом и с законными собственниками, и выменял домик на обещание держать «проклятую землю» под контролем. Все остались в выигрыше. Мацуо получил огромную площадку для исследований, а его подопечным — главным образом одному из них, очень особенному, — было полезно находиться вдалеке от городского шума и всех человеческих раздражителей.  Мацуо поставил на открытую веранду скамью, на которой могли свободно и уютно расположиться ровно два человека. Оттуда открывался вид на мелкий ручей и спутанные лесные заросли — живое напоминание, что дом со всех сторон объят плотным зелёным коконом и никто не потревожит спокойствие обитателей домика. А по вечерам закатное небо наливалось акварелью, журчание воды смешивалось с тихой перекличкой сверчков, а ветер ласково расчёсывал камыши над ручьём… И на скамейке было свежо, спокойно и легко.  — А вот расскажи мне… — проговорил Мацуо, склоняясь чуть ближе к Кейджи — но не настолько, чтобы нарушить негласную границу между их местами на скамейке. — Ты никогда не сталкивался со злыми духами, которые прячутся? Ну, защищаются? Как улитки… или птенцы в яйцах. — Он откинулся на спинку, закинув ногу на ногу. — А то у меня новенький дух — такой, как будто яйцо… Как будто закрылся в скорлупу. А под ней ещё столько всего можно обнаружить… Я пока что не могу понять, что с ним делать. Кейджи всегда сидел ровно: носки туфель вровень друг с другом, ладони на сиденье. Он являлся существом, не имеющим настоящего контакта с материальным миром, поэтому сказать, опирается ли его спина на спинку скамейки, было трудно. Однако он раз за разом выбирал делать вид, будто откидывается назад и расслабляется.  — Я однажды поглотил духа, который пытался закрыться барьером, — ответил Кейджи после короткого размышления. — Всё равно что орех в скорлупе глотать, честное слово. Хочешь, чтобы я делал за тебя уборку? — спросил он, покосившись на Мацуо. — Я больше этих подлецов в рот совать не буду.  — Нет, что ты! — воскликнул тот, всплеснув руками. — Я скорее думал о том, как вытащить его оттуда, а не избавиться от него… Может, нужно как-то по-особенному заботиться о нём, чтобы он вылупился… Кейджи смотрел на него, чуть приподняв бровь, молча вопрошая: и каким образом все эти замечательные рассуждения должны меня трогать?  — Ну, ты ведь тоже работал с духами когда-то, — заметил Мацуо. — Помнишь, ты рассказывал мне, как разговаривал с духом, который пытался убедить тебя купить телефон?  — Да. И я рассказывал об этом только потому, что обычно таким не занимался. Тот экземпляр застал меня врасплох. Мацуо подправил переплетение своих ног, поменяв местами верхнюю и нижнюю, и обратился к Кейджи, поджимая плечо:  — И если бы другой дух попытался заговорить с тобой, то…  — Экзорцизм, — отрезал Кейджи. — А что бы ты сделал?  — Я бы поговорил, конечно! Спросил бы, как дела и как он себя чувствует. И чего он хочет… — Мацуо лукаво улыбнулся. — Предложил бы комфортные апартаменты в маленькой чёрной капсуле… И впервые за весь разговор губы Кейджи дрогнули, искривляясь в тонкой насмешке.  — О, предложил бы?  — Конечно, всё по взаимному согласию! — рассмеялся Мацуо. В конце концов, так или иначе, он спрашивал у всех. У Мармеладика, у Карамельки, у Сахарочка… у Пудинга он тоже спросил: незадолго до того, как тот перестал зваться Пудингом. Да, это случилось далеко не сразу после их знакомства… так что Кейджи может упрекать, но по-настоящему спорить — нет.  — Ты странный, — хмыкнул он.  — Ну и ну, обычно люди называют меня странным, а не злые духи, — усмехнулся Мацуо, потягиваясь и ероша обеими ладонями свои волосы. — Вот так вот и проявляется твоя истинная сущность…  — Кто бы говорил.  Можно было только догадываться, что скрывается за этими словами. То ли Кейджи имел в виду, что Мацуо никогда не прячет яркую, на грани с одержимостью, страсть ко злым духам. То ли намекал, что давно заметил, как она перетекает в заботу… Что из этого он считает истинной сущностью? К кому обращена эта иллюзорная улыбка, от которой сердце внезапно подпрыгивает в груди…  От того, как улыбается Могами Кейджи, искажалась реальность. Ветряной колокольчик, висящий у двери в дом, хрустально звякнул.  — Так что, если бы дух сам пошёл бы к тебе, потому что слишком доверчивый, что бы ты сделал? — спросил Мацуо.  — Экзорцизм.  — А если бы он флиртовал с тобой? В стиле кицунэ.  — Экзорцизм.  — А если бы выглядел так, будто не спал две недели, голодал, был избит и вымотан, и срочно нуждается в помощи?  — Экзорцизм, — по-прежнему невозмутимо ответил Кейджи. Внезапно он поднял руку, поднося её ко рту, будто держал микрофон, и с не меняющимся лицом произнёс: — И этим мы завершаем нашу программу, спасибо, что оставались с нами. В следующий раз кто-нибудь умрёт на радость публики. Мацуо не сдержал нескромного смешка и прижал ладонь к губам, а затем, сложив руки у груди, нарочито удивлённо вопросил:  — Вау… Ты что, выступал на ТВ или типа того? — Ну, рейтинги всё равно мертвы… — криво улыбнулся Кейджи.  — Они не могут быть мертвее тебя, милый…  Мацуо блеснул взглядом и наклонился ближе, так, что негласная граница натянулась и почти лопнула… И Кейджи поначалу рассмеялся вялым, сухим, но искренним смехом. А затем — быстро угас.  — Перестань, — попросил он. — Я не хочу об этом думать. Я не хочу думать ни о чём, что было раньше.  Отворачиваясь, он щурился и сжимал губы, будто собственный голос невыносимо горчил у него на языке. Напряжённый и скованный… «Не хочу», — умолял Кейджи, а Мацуо видел, как мысли продолжают сверлить его голову. Именно в моменты оживания — сильнее всего. Ему доставляют удовольствие разговоры, Мацуо знал это, но также понимал, что именно они могут сильнее всего растревожить старые раны. Поэтому нужно быть осторожнее. Бережнее…  — О чём бы ты хотел думать? — спросил Мацуо.  Кейджи повернул к нему голову, посмотрел растерянно и почти беспомощно. В конце концов он пожал плечами и не произнёс ни слова. Молчание длилось, пока колокольчик не зазвенел снова. — Могу я просто сдаться? — проговорил Кейджи, едва шевеля губами. И реальность менялась; над ручьём поднимался белый слоистый туман и застилал мир вовне, за лесной гущей, сквозь которую Кейджи тщетно пытался вглядываться. Туманная дымка умиротворяющими ладонями придавливала его к скамейке.  — Оставить всё? — спрашивал он. — Пусть кто-нибудь другой беспокоится о мире. О людях. О том, что они делают. Могу я не делать ничего?  И сквозь сырость искажённой реальности Мацуо чувствовал, как Кейджи обессиленно улыбается.  — Думаю, ты можешь. Ты свободен…  Свободен… произнося эти слова, Мацуо не знал, куда себя девать. Он пытался сесть удобнее, он пытался раскрыть себя правильно.  — Никакой твой выбор, — говорил он, расплетая ноги, — не должен быть продиктован кем-то извне, — утверждал он, сжимая пальцы у себя на плече. — Важен только ты, — наконец-то расслабив и опустив руки, прошептал он.  И обнаружил, что сидит в той же позе, что и Кейджи. Ноги параллельны, ладони лежат на скамейке… он и его сосед, почти полное отражение друг друга. Рука к руке, между ними — только незримая граница.  Мацуо и не догадывался, что такое положение — настолько простое, удобное и открытое. — Но… — сказал Мацуо, и его пальцы мелко дрожали, — если тебе станет немного легче от этого… Я считаю, что кое-что значимое ты делаешь. Мой мир становится лучше благодаря тебе.  Бессознательно он поднял руку к правому глазу, но, не успев коснуться кожи, зарылся пальцами в волосы и улыбнулся. Это всё в прошлом. Шрам уже давно загадочным образом исчез. Был ли Кейджи причастен к этому напрямую? Какой-то частичкой сознания Мацуо хотелось верить, что это так. И хотя глаз по-прежнему видит плоховато, это совсем не заметно, когда он смотрит на призраков. Когда смотрит на Кейджи… когда тот отвечает мягким кивком.  — Мы стали довольно близки в последнее время... — сказал он, чуть помедлив.  — Тоже так думаешь? Разве не здорово?  — Да, пожалуй, можно и так сказать… — вздохнул Кейджи как-то необычно прерывисто.  Тон его голоса оставался ровным, но темп спотыкался и бежал. Кейджи молчал, но Мацуо чувствовал, что он вот-вот сорвётся снова и откроет то необычное и пугливое, и момент тянулся зефирной сладостью. Дымка над ручьём поднялась достаточно высоко, чтобы последние оттенки заката порозовили её, и смущённое замешательство текло в воздухе, и искорки колокольчикового звона серебрились в нём.  — Знаешь… у меня… есть одна просьба, — сказал Кейджи.  — Можешь просить о чём угодно, — заверил его Мацуо, стараясь не выдать, что от покалывания в груди ему хочется подскочить и провалиться под скамейку.  — Это довольно странно.  — Я попробую выслушать так, чтобы было не странно. Но Кейджи отвернулся. И Мацуо успел даже подумать: может, так будет лучше… может, они не так уж и близки. И теперь стоит тихо встать и вернуться в дом, расстилать постель: всё как обычно, а Кейджи останется наедине с собой в своём глухом безопасном уголке. Но Мацуо вдруг заметил, что Кейджи скрестил лодыжки. Всё стало сложнее… И вместе с этим какая-то линия была пересечена, и нельзя было оставить его за ней одного. Мацуо слушал, напряжённый и острый, как перетянутая струна.  — Нет, это… Дело в том, что… — заговорил Кейджи. — Мне было интересно… Это уже давно не выходит у меня из головы, и я подумал что можно и спросить… Хуже не будет. Мне было интересно… Он не мог перестать говорить, и ему становилось хуже. Он запинался и задыхался… И Мацуо потянулся, чтобы мягко коснуться его плеча и остановить, но осознал, что не может шевельнуться. — Я думал, и мне было интересно… — говорил Кейджи. — И я повторюсь, это, наверное, странно… Я думал, что бы было, если… может быть… как было бы… если бы… если бы кто-нибудь… поцеловал меня в шею. И он повернулся к Мацуо, посмотрел на него прямо и в упор, как будто спрашивая: что теперь, что ты сделаешь со мной теперь, когда правда открылась?.. И Мацуо, прижатый к спинке скамьи, мог думать только о том, как хорошо, что он дал ему сказать, что эти слова прозвучали и больше не тяготят ничью грудь…  — Совсем не странно этим интересоваться, — сказал Мацуо.  И в мыслях пронеслось: а сам он интересовался?.. Сам думал об этом? Кажется, вскользь… когда засыпал и чувствовал, что Кейджи находится в одной с ним комнате, и его присутствие чрезвычайно сильно, потому что он нигде больше не хочет быть. Мацуо думал, чтобы быстро и сладко заснуть.  — С тобой ни разу такого не делали? — спросил он.  — Когда мне было… — усмехнулся Кейджи блёкло, но с заметным облегчением. Напряжение спадало, туман рассеивался в воздухе, и они могли снова дышать свободно. — Ну, ты весьма симпатичный парень… — заметил Мацуо неловко, и тут же был уколот оскорблённым прищуром. — Извини. Я благодарен, что ты решился рассказать мне…  И это он должен был спрашивать себя: а что теперь?.. Он просто поцелует его… того, кем были заняты все его мысли в последние недели, с кем он так ждал совместных вечеров каждый день, с его самым любимым злым духом… Нет, нет, дело уже вовсе не в злых духах. Дело в доверии. Это колоссальное доверие, которое Кейджи вложил прямо в его ладони. Теперь он полностью ответственен за его мысли, за то, о чём он будет думать в первые моменты, как он будет воспринимать поцелуи и даже своё собственное тело сегодняшним вечером и отныне, будет ли ненавидеть, будет ли просить ещё, будет ли скован страхом и непоправимостью случившегося… а его безопасный уголок — в руках Мацуо, как фигурка из тончайших нитей хрусталя. Такой хрупкий, а всё остальное — такое тяжёлое, что он не может податься назад, не может сбежать, не может оттягивать ответ дальше… но и не хочет этого делать.  — Я… с радостью бы стал твоим «кем-нибудь», — прошептал Мацуо. И Кейджи смотрел на него со смирением. Преодолевая тяжесть, Мацуо поднял руку, чувствуя, будто она вот-вот расплавится как нагретый воск, и положил ладонь на щёку Кейджи. Ни один из них не боялся: это было далеко не первое их соприкосновение.  Мацуо давно выяснил, что физический контакт оказывает на Кейджи самый действенный целительный эффект. Пока он ещё не обрёл полностью человеческую форму, Мацуо часто гладил и массировал его, и хотя Кейджи физически становилось лучше — будто бы воспаление спадало, — его аура напрягаясь и отталкивала. Но в один момент он просто расслабился и позволил рукам Мацуо заботиться о нём, как и теперь позволял ему гладить себя по щеке. Но это прикосновение всё равно казалось особенным…  Также Мацуо, после долгих наблюдений, знал, что Кейджи часто касался своей шеи, чесал, обводил её пальцами… старался прекратить, но привычка была слишком сильна. Получается, его шеи всегда касались только грубо, шершаво и жёстко… И этот раз будет первый нежный, гладкий… Ладонь Мацуо соскользнула со щеки и тянулась ниже… Кейджи резко перехватил его руку. Рефлекс?.. Нежелание?.. Он смотрел жалобно, будто пытаясь оправдываться: — Как думаешь... Это может быть больно?  Обычные прикосновения — ничего, они легкие и успокаивающие. Но это… такая кипучая смесь воспоминаний, страхов и сомнений — кто может знать…  — Я не могу сказать с уверенностью, но… — пробормотал Мацуо, и сухой комок неожиданно встал у него в горле.  Доверие в ладонях, Кейджи на руках, впервые открывшийся желаниям: он не знает ничего, кроме отчаяния и страха. Из них двоих Мацуо — тот, кто видит чётко, кто не поддаётся туману и тянется вперёд. И он не может, не имеет права сомневаться. И одна истина, в которой он неколебимо уверен, жжёт ему глаза и язык. — Но я никогда не сделаю тебе больно, — прошептал он.  Пальцы на его запястье разомкнулись, и последняя преграда рухнула. Кейджи ждал. И они внезапно были так близко, что в этот момент Мацуо мог бы склониться ещё чуть ближе и крепко прижаться к губам Кейджи, приоткрытым в ожидании, он бы хотел это сделать, он жаждал его поцелуя… но нет, не сейчас, не здесь, не с этим доверием на плечах, и Мацуо закрыл глаза, чтобы думать об одном. Мысли, задавленные и отброшенные в постели под одеялом, рвались к нему, а он медленно наклонял голову. Его висок — над плечом Кейджи, линии профиля безупречно укладываются в открытый изгиб шеи… и он касается её легко. Он будто бы поцеловал сгусток тумана. На губах — прохладно и тоскливо. И он прижимается ещё раз, плотнее, пока не чувствует тепло разреженной кожи, и отрывается, тихо причмокнув.  Всё?.. Это всё?..  Кейджи не дрожит, не вздрагивает, не кричит. Ему не больно… Но он остаётся полностью недвижим. И не отталкивает. Мацуо льнёт к нему… Три. Четыре. Пять. Можно ещё. Мацуо хочет ещё. И с каждым поцелуем он вслушивается в покорное оцепенение Кейджи.  Он огибает его плечи рукой и стискивает пальцы на спинке скамейки по другую сторону. Кейджи не двигается, а Мацуо весь дрожит. Сердце колотится: биение в груди, в горле, на губах, и губы размыкаются — и шире — и обхватывают туманную кожу. И так страшно, что он заметит дрожь Мацуо, и так хочется, чтобы она охватила и его тоже, чтобы он выгибался, вспыхивал, вздыхал от удовольствия.  Мацуо шарил губами по коже, пытаясь найти другое место, чувствительнее, интимнее: Кейджи позволяет ласкать свои самые уязвимые точки, подпускает, и они так близки, так близки сейчас, слившись в одно через единственное голое касание…  И Мацуо прижимается снова, снова, десять, двадцать, ласково, крепко, горячо, пока поцелуй не прерывается еле слышным вздохом, «Ах…»  Мацуо замер, разомкнув губы. И его сумасшедшее сердцебиение просило и ждало, что Кейджи попросит ещё, и он не мог отстраниться, и обливал его шею дыханием, пока Кейджи не положил руку ему на плечо и не отстранил: вовсе не агрессивно, не испуганно, а так вежливо и робко… И не сразу отпустил руку, когда они посмотрели друг на друга.  Он — зарумяненный закатом туман, и только его чёрные глаза блестели в первые моменты ярко и живо: угольки, которые разъедало изнутри пламя. «Как ты мог сделать это со мной… Как ты сделал это со мной?..»  В это мгновение чистого счастья и потрясения он и млел, и негодовал, и отрицал… но ничего не сделал. Он был завершён и переполнен: какое-то его желание сбылось впервые за десятки лет… вот так, должно быть, злые духи ощущают себя в момент вознесения в следующий мир. Но то, что случилось с Кейджи, не было его злодуховным истоком и смыслом… это было его желание. И сейчас он был беззащитен и слаб перед его неукротимой силой. И он смотрел Мацуо в глаза, ища у него ответов, потому что Мацуо для него в этот момент — всё, волшебник, божество, непостижимый… Он сотворил это. Он оправдал его доверие.  Кейджи откинулся на спинку скамейки, и ещё несколько секунд его улыбка светилась как эхо последнего лучика солнца над кромкой леса, а затем она начала угасать. И он снова смотрел в мутную, серую прохладу леса задумчиво и безучастно. Если он думает сейчас о поцелуях, если перебирает в голове ощущения, пытается впитать их заново, пытается вспомнить, чего он ожидал от них… конечно, они меркнут. Его обычные ядовитые мысли разъедают их. И этого невозможно было избежать. Но… только что он признался, в одном взгляде, как и кем видит Мацуо. И это… уже ничто не изменит.  А Мацуо нужен был перерыв… Мацуо чувствовал, как тело рассыпается сухим горячим песком, и в этой зыбкой конструкции всё сложнее было удерживать лёгкий и звонкий смех. Так сильно хотелось смеяться и захлёбываться чувством, что он, кажется… влюблён. И он улыбался, глядя в водянистое небо.  Кейджи должен был видеть Мацуо таким уже давно, с самого начала верить в то, на что он способен — иначе волшебство не сработало бы. И одна мысль об этом не давала сердцу успокоиться. И даже если поцелуй не подействовал настолько хорошо, как они оба бы хотели… граница уже нарушена. Ладонь Кейджи пересекает её и стирает: прикосновение его пальцев незаметно и хрустально, но они лежат поверх пальцев Мацуо. И тот бережно переплетает их, жаждая сидеть с Кейджи где-нибудь, где угодно, солнечным днём и держать его за руку, бесконечно держать и любоваться… когда-нибудь. Между ними всё только начинается… и Кейджи захочет ещё.  А сегодняшним вечером они продолжат молчать, пока он не оборвёт прикосновение. Мацуо пойдёт готовится ко сну, как обычно. Но заснуть будет невероятно тяжело.