star-crossed

      Каждый хороший и совершенный дар исходит свыше, и, следовательно, родственные души тоже должны быть одним из Божьих благословений.       Вот что Матушка говорила им в редкие моменты, когда могла прижать их к себе. Когда её слабое здоровье позволяло им цепляться за её юбки, а её нежные пальцы перебирали растрёпанные локоны их волос.       Это тёплое воспоминание, давно ушедшее в прошлое. Воспоминание, которое Навуходоносор хранит в самых глубоких уголках своего сердца, но редко осмеливается возвращаться к нему.       Да, у неё был дар рассказывать истории. И в то время её слова казались абсолютной истиной. В конце концов, это были слова Матери. Навуходоносор же был всего лишь ребёнком с блестящими глазами, ещё не понимавшим роль, которую ему предстоит сыграть через несколько лет.       Ему было бы стыдно признать, что он лишь спустя много времени заметит, как рукава всех её платьев элегантно скрывали запястья, и поймёт, почему:       Королевским особам не нужны родственные души.

***

      Навуходоносор вздыхает, тихо наслаждаясь тем, как его властно обнимают за талию.       Солнечный свет тусклый, не проникающий сквозь задёрнутые шторы. Должно быть, ещё раннее утро; даже слуги, которых Хелель решил оставить, ещё не приступили к выполнению своих обязанностей.       Это был проблеск света в тёмных тучах; он бы предпочёл, чтобы никто не нарушал тишину его рассвета, даже если молчание возвращает неприятные мысли, обычно хранящиеся в глубине сознания.       Вавилонская башня пала, и он больше не король. Виновник обнимает его так, как обнимают возлюбленных. Навуходоносор отмечает это с необъяснимым равнодушием. Оглядываясь назад, он должен был чувствовать себя оскорблённым, должен был чувствовать себя обманутым и раздражённым, но он знал, что рано или поздно всё так и закончится, с тех пор как ему было шестнадцать, и он только что был коронован; вскоре после изгнания на обоих запястьях появилось имя Хелеля — изящным каллиграфическим почерком, принадлежащим ему самому.       Правое — для самого любимого, левое — для злейшего врага. Навуходоносор считает, что это справедливо: его презренный брат отметил его дважды.       Хелель, должно быть, чувствует исходящее беспокойство, потому что ворочается, со стоном уткнувшись в неприкрытый затылок Навуходоносора, и крепче обнимает, в ревностной ласке оглаживая ладонями живот.       Кровь Навуходоносора стынет.       Однако сердце предательски трепещет.       — Доброе утро.       Он не может сдержать дрожь при хриплом голосе своего брата и от того, как тот прижимается ещё ближе под шёлковыми простынями.       — Доброе, — хмурится Навуходоносор, чувствуя, как болит горло, и пытается спрятать лицо в подушку. Тот, как всегда, читает его с лёгкостью; крепко хватает за подбородок и заставляет взглядом встретиться с такими же, полными довольства, золотыми глазами.       Хелель пристально смотрит на него, игриво проводя большим пальцем по линии подбородка. Грудь Навуходоносора разрывается — сначала от отвратительного желания, а затем от холодного презрения.       — Ну разве ты не прелесть? — Дразнит его близнец, наклоняясь так, что их губы почти соприкасаются, — это не совсем похоже на поцелуй, но вполне могло бы им стать.       Навуходоносор боится этого порыва — каждая мышца кричит податься навстречу брату и связать их воедино неразрывным узлом. Ему требуется всё его самообладание, чтобы удержаться перед соблазнительными губами Хелеля.       — Обязательно так много болтать в такую рань? — Вслух размышляет он, не ожидая ответа от своего близнеца. И не желая его. Что угодно, только не это.       Но Хелель знает. Конечно, знает.       Он скользит пальцами, задерживаясь на подрагивающем горле, прежде чем опустить ладонь на грудь. Вот так, Навуходоносор готов поспорить, Хелель чувствует биение его сердца; готов поспорить, что больше всего на свете тому хочется вскрыть грудную клетку и обустроиться внутри.       Правое запястье горит — и Навуходоносор боится, что может просто позволить близнецу это.       — А я думал, ты ценишь мой голос, — Хелель, прижимаясь губами к чувствительной ямке на его шее, слишком довольный, чтобы возразить, да и зачем? Он уже победил. Победил в тот момент, когда преклонил колено перед Навуходоносором, и один лишь взгляд на него почти стоил регентства, выбитого из-под ног. — Я думал, ты скучал по нему.       Теперь болит левое запястье — фантомная боль в форме кандалов. Хелель, должно быть, тоже чувствует эту невыносимую пульсацию, когда протягивает ладонь, сплетая пальцы, чтобы поднести руку Навуходоносора к своим губам и поцеловать тыльную сторону.       Это нежная ласка. Слишком добрая для них. Слишком мягкая для того, во что превратились их изуродованные отношения, но Навуходоносор всё равно чувствует, как его передёргивает от такой близости. От тех губ, что спускаются по его костяшкам к ладони, к клеймящей душу метке, говорящей о том, что он принадлежит Хелелю так же, как Хелель принадлежит ему.       Разбитое зеркало. Идеальная половина. Навуходоносор не скажет, что ненавидит его, но и не признается в любви. Несмотря на то, что его кожа уже всё показала, или как его тело сдаётся, а губы размыкаются, когда Хелель склоняется к ним, спутывая обнажённые ноги с ногами брата в беспорядке, страстном желании и чистом проклятом голоде.       Раздражает, как легко они снова сливаются воедино. Как будто Хелель никогда не обличал их веру во грех и не заплатил за это кровью, как будто Навуходоносор никогда не отворачивался от близнеца в череде неудачных решений, только чтобы потом пожалеть обо всём. Цепь предательств и заслуженной мести — звено за звеном.       Рывок за волосы. Дрожь в сорванном голосе и спина Хелеля, раздираемая яростными царапинами ногтей. Их губы остаются неоспоримо нежными.       Кто знает? Может быть, однажды они простят друг друга.       Но не сегодня.