Ведьма

|

С неба яркой россыпью падает звезда. Под ногами босыми мятая трава

будет низко кланяться прямо до земли, и на белой скатерти чёрные угли

вспыхнут ярким пламенем в сумраке лесном. Дверь закрыта намертво, где-то за окном

воют звери дикие и густится тьма. Травлеными иглами мне под рукава

сыпятся проклятия, магия и сглаз — адские исчадия прыгают, смеясь,

сквозь огонь бесформенный, ведьмин, колдовской. На двери затворы, я не вернусь домой:

буду вместе с сёстрами прясть льняную нить во дворце из косточек человеческих,

буду рано по́ утру собирать траву рядом с алым озером в холод и жару,

буду ритуалами призывать царя. Он глазами впалыми смотрит на меня,

светит самоцветами тысячи комет. Лишь тебе поведаю главный мой секрет:

у костра запретного в сизой темноте стала грешной ведьмою за кометы те,

стёклышки бордовые, путь навечно вниз... Если встретишь снова, то лучше отвернись.

||

В ступе размолола ведьминые травы, дальше — яд гадюки, мерзкой и триглавой,

чёрные сапфиры, на́литые порчей; трогаю дурное, даже не поморщась,

забросаю кубок мелкими костями, выпью на досуге с золотистым чаем

и заем противной волчьих ягод смесью. Встанет в центре неба алый полумесяц,

ржи косые стебли скосит ветер влажный, сгинут огороды. Мне уже не важно,

сколько с лихорадкой сляжет и простудой. Мы детей хороним каждой ночью лунной!

Мы зерно теряем в засухе и ливнях! Я уже не буду, как тогда, наивной:

в пепле обереги, вылитые зелья, по кускам зарыто в поле ожерелье

из бесцветной меди с тонкой рунной вязью. Я давно и прочно оборва́ла связи

между мной и людом, их житьём проблемным: сбросила на землю с плеч усталых бремя,

помогая, слушать крики и угрозы, молча вытирая высохшие слёзы.

Чёрным ко́птит пламя дно стального кубка, гибель означает каждая зарубка

на металле белом, что пропитан ядом... Чтобы вас убить мне, хватит просто взгляда.

|||

Мы песни пели и крали звёзды с большого неба в свои карманы.

Всё стало в жизни легко и просто, а может проще мы стали сами,

бездумно рухнув с чумы да в паперть — отринув к чёрту житьё мирское.

Те, кто похуже, разбились насмерть в тени́ холодной и мокрой хвои.

Трещали кроны, трещали страшно, но мы побольше бросали веток

в костёр бездонный великой пашни, и на границе, за тьмой и светом,

мне показались (клянусь, так было!) фигуры падших, их силуэты

в крови́ и ржавых, как медь, чернилах. Я всё гадаю, что значит это...

Я сплю и вижу, как вянут травы, съедает копоть мои одежды

и льются слёзы с небес усталых. Кто там на небе так безутешен?

Кто там взывает расстаться с верой — забыть охотно текста́ молитвы?

Вода святая воняет серой, смеются ветви плакучей ивы,

пока кострище горит и гаснет: оно прогло́тит всё без остатка.

Рыдает кто-то на небе красном, но мне "кого-то" совсем не жалко.

IV

Чернеют крылья, и погасший небосвод вновь разгорится ярко-алым.

Заметь, все те, кто отправляется в полёт, не станут выше наших правил

и не сольются с райским звоном медных труб под сенью белоснежной кущи.

Святых кресты и плащаницы подождут, им их покой ещё наскучит.

В зенит выходит снова полная луна: во мраке вязком крики тварей

несутся эхом и разбудят ото сна — блаженный сон воняет гарью.

Упали крылья с треском в грязный чернозём, поникли мраморные плечи.

Всё то и те, с чем мы роди́лись и умрём — убогий повод для увечий

и для забытых падшим ангелом молитв из уст неграмотных пророков.

Пока душа живая грешника болит, он согрешит ещё немного.

Пройти дорогу от стигматов до небес — задача очень не из лёгких;

сто тысяч шло, но лишь один тогда воскрес. Он оказался слишком стойким

и безразличным, будто много раз бывал за той границей невозврата,

где с бурой кровью поднимается бокал за долгий путь детей крылатых

к земле холодной под языческим дождём.

Я попрошу совсем немного...

Смахни небрежно с крыльев грязный чернозём — поверь мне так, как веришь богу.

V

Мне даже не страшно — больно, живу только ночью тёмной

под сенью ветвей огромных и взглядом десятка глаз.

В пылу бесконечной пляски кружатся кривые маски,

я прыгаю без опаски сквозь пламя который раз.

В груди ледяное сердце — скажи, как ему согреться?

Дорогами иноверцев иду, не жалея сил.

И ветер колышет травы безрадостно и устало,

и порча росой кровавой лежит на крестах могил.

Изведала много боли под песнями колоколен,

пусть царственный капитолий рассыпется в стылый прах,

пускай на руинах в небо поднимутся шпили склепа,

все ждущие кары слепо умрут на моих глазах.

В песках вековой пустыни останусь одна, не с ними,

и что-то искрится синим под тканью моих одежд,

и шепчутся злобно духи в тенях и над самым ухом,

разносят хулу и слухи о крахе моих надежд.

Но я всё ещё живая, хожу (как всегда) по краю,

зверей кровожадных стаи боятся смотреть в лицо.

Однажды во мраке вязком исчезнут кривые маски,

и жар бесконечной пляски согреет лишь мертвецов.

VI

Под крики жуткие ворон и грустный скрип колючих крон

мне снится каждый день кошмар: как из-под ног земля ушла,

всё развалилось на куски и что-то капает с руки

бордовой каплей на траву. Я больше видеть не могу

рогатый лик в любой тени́, а пульс всё бьёт и бьёт в виски:

чертей безликих голоса зовут в прокля́тые леса,

где пляшут ведьмы в полукруг (сплетенье тел, сплетенье рук)

и на бушующем ветру впервые жертву заколю.

Её печальные глаза продолжат жить в осколках сна

моей потерянной души (ты не смотри и не дыши),

последний шёпот бледных губ — и пламя съело хладный труп.

Угрозы яростной полны в тумане алые огни,

лесные звери глотки рвут, срывает кроны там и тут,

в ослабших пальцах рукоять кинжала трудно удержать...

Пусть раскалённый докрасна металл не выронит рука,

а я проснусь наутро и в горячей вымоюсь крови́.

Лишь всё звучат в ушах слова: убьёшь меня — убьёшь себя.

VII

Послушно скроется в ночи́ — в серебряном тумане,

и до рассвета замолчит тот, кто всё время правил,

уйдёт за блеклый горизонт и до восхода солнца

опять покинет землю тот, кто много раз вернётся

за падшим сердцем верных слуг. Блестящий диск в зените

окрутит землю как паук, пока вы мирно спите;

клыки и когти скроет тень, запляшет пламя криво

и пустота в цепочках вен — замена крови лживой,

колючий иней на руках искрится ярко-синим

в холодных солнечных лучах. Мы живы, мы не сгинем,

как прежде, ночью под луной в золе и пепле чёрном.

Ты примешь смерть, пойдя со мной в долину обречённых,

а если нет — погибнешь здесь, растерзан когтем зверя

под звук органа, шёпот месс и шелест робы серой.

Привычно свет спасёт от зла, теперь всё по-иному:

звонят вдали колокола, но звоном незнакомым,

хохочет кто-то в небесах — и он совсем не добрый...

Замрут навеки дрожь и страх в твоём прежутком вопле.

VIII

Всё темней и темней, еле видят мои глаза

погибающий свет в непроглядной, как тьма, метели.

Как же больно в груди! Кто бы раньше мне подсказал, что наступят снега в тот же час, как угли дотлеют

векового костра — он от смерти не уберёг никого из детей умирающей старой ночи.

Кто бы раньше сказал, что любому назначен срок вознесения в ад, кто бы раньше сказал... А впрочем,

от судьбы не уйти, не сбежать на забытый край надоевшего света — там бродят устало тени.

Где-то я среди них, если встретишь — не убегай. Может этот визит вскоре стать для тебя последним:

сберегу твоё сердце (своё не смогла сберечь), спрячу книги проклятые (их наизусть все знаю);

и кровавые знаки в огне ритуальных свеч, и смеющихся ведьм, и зверей кровожадных стаю

ты увидишь во сне, но кто верит одним лишь снам? Всё забудется утром, даю (если веришь) слово,

только будь всех сильнее, не в ровню, не по зубам: чтобы в ад вознестись иногда нужен только повод.

Всё темней и темней, еле видят мои глаза на холодной земле отблеск тёплых огней небесных...

Если б раньше мой путь кто в подробностях расписал, ты и так понимаешь — мне это неинтересно.