Шесть лет нашей жизни

Она всегда думала, что со временем все может измениться, или, по крайней мере, улечься. Она думала, что если сильно постарается, то все же может с этим справиться, но все, что у нее получилось — смирение. «Привет.» Улыбка была доброй, а глаза — такими легкими, что это сразу же отразилось и на ее лице. Мингю всегда был таким. Милым, добросердечным, сеящим чувство умиротворенности и неизбежности. Рядом с ним не нужно было никуда спешить. Настолько, что она просто застряла.  «Ты хорошо постаралась, молодец.» Голос звучал как минута тишины в суматоху. Тогда она просто улыбнулась ему — наивно, доверчиво и совершенно нараспашку. Жаль, что двери были открыты настежь. В нее зашло слишком много, и она все еще не может вытолкнуть это все обратно. Сможет ли когда-нибудь?.. В груди все еще дико зудит. «Ты мне нравишься…» Она была рада услышать это, правда. Это было то, чего она ждала целых полгода. Она мерными шагами медленно добивалась этого, и добилась. Тогда почему же было грустно? Что-то за стенками груди тихонько щемило. Наверное, еще тогда она знала о конце. О неизбежном конце.  «Ты мне тоже нравишься.» Должно быть, это изначально не предназначалось ей. Да, определенно. Так и есть. Он никогда не был ее, никогда не любил ее, так почему же самообман действовал так отверженно? Сейчас невыносимо больно. Может, еще тогда стоило остановить все это? Отказаться, развернуться и уйти, причинив ему боль, оставив его позади с умоляющими глазами и страданием понимания. Тогда ей не было бы так больно. Он бы пережил, а вот она, кажется, никогда не починится.  «— Звезды красивые. — Ты красивее.»  Ложь. Чистая, стеклянная ложь. Ей еще тогда нужно было разбиться. Тогда она просто рассмеялась, еще ближе прижавшись к нему и вдыхая его запах смородины. Под звездным небом в его объятиях было тепло, несмотря на то, что вокруг летал сквозняк. Он тихонько улыбнулся, обнимая ее за плечи и целуя в волосы. Это все было ложью.  «Ты выйдешь за меня?» Он стоял на одном колене, а блестящий бриллиант красовался в бархатной коробочке. Мингю, как всегда, улыбался с добротой и любовью. Любовью, которая — сколько бы ей больно не было — была предназначена не ей. Слезы потекли по щекам, обжигая кожу. Все думали, что это от счастья. Он думал, что это от счастья. Она хотела так думать, но реальность больно била. «Да.» Она впервые почувствовала опустошение. Тишину. Такую громкую, звенящую, оглушающую, что хотелось завыть, разбиться и упасть. Под ногами ощущалось, как почва медленно сыплется, становится непрочной, и на нее больше нельзя полагаться. Совсем немного, и развалится. Ком слишком быстро подступил к горлу. Пять лет пролетели вроде бы быстро, а вроде устрашающе долго. Пять лет…  «Почему это всегда пять лет?» — подумала она, не зная, смеяться ей или плакать. Безысходность давила, не давая дышать. Она всегда думала, что это не справедливо, когда не можешь просто вырвать чувства и выбросить их.  Она бы их сожгла. Растоптала и закопала глубоко, даже слишком. Она бы больше никогда не возвращалась к этому, но почему чувствует такую зависимость от них? Эта самоирония наталкивает ее на пустой смех. «Хочешь… развестись?» — спросил он неуверенно, пока держал в руках их дочь. В глазах Мингю читалось огромное сожаление. Она видела, как ему тоже тяжело. Но тяжелее было ей. Потому что только она чувствовала это все в течение шести лет. Не он. Мингю переживет это и будет жить дальше, а она не знает. Потому что ей придется преодолеть гораздо больший, неровный путь, чем ему, и пытаться не провалиться в очередную яму. «Да.» Через два года в его пальце красовалось уже новое кольцо. Он был счастлив, и она видела это. Она была рада за него. За то, что его односторонняя любовь наконец-то была его. Но как же с ее однобокими чувствами? Это было чертовски несправедливо. Было больно видеть, как он вел себя с ней, как никогда не вел себя в их браке.  «Прости.» — прошептал он с горечью и жалостью, когда они случайно столкнулись. «Ничего, — легко ответила, совершенно не выдаваясь. — Я была счастлива с тобой, а сейчас это в прошлом. Я рада, что ты действительно счастлив, — и ушла с той же доброй улыбкой, как он в их первую встречу.» Он, наивный и счастливый от другой, думал, что она все отпустила.  Какой бред? Никогда. Она не отпустила. Ей все так же невыносимо больно и днями рвет душу. Когда она видит их дочь, так до жути похожую на него привычками и душой, хочется пустить вопль. Другая смогла сделать его счастливее, и он не был в этом виновен. Все же ей стоило уберечься с самого начала. Через еще год боль притупится, но ее отголосок будет всегда там, в глубинах ее сознания. И эту боль в себе она будет носить всегда. Особенно она будет обостряться, когда она будет видеть, как он целует свою любимую жену и носит драгоценного сына.  Это нечестно, что он смог забыть, а она — нет.