Тихий вечер Каэнри'ах

Когда Гутфрит наконец выходит на балкон больничной палаты королевского двора, уже вечереет. Искусственное солнце Каэнри'ах не заходит и светит всегда одинаково ярко, но люди спешат по домам, меняются патрули на ночные, а шум на улицах стихает, вслед за жителями славного королевства утекая в дома. Вечерний воздух окружает фигуру военного врача прохладной и свежестью, и, оперевшись о перила, он может вздохнуть. На этот раз его работа затянулась: вылазка Траина, в которую он отправился один, принесла на долю рыцаря-защитника новые ранения, требующие всего внимания Гутфрита. Благо, миссия была короткой и не требовала присутствия на границах доблестной Каэнри'ах всего отряда под предводительством Траина, да и он сам вызвался работать в одиночестве. Не сказать, что это было не в его характере — зачастую капитан передового отряда Каэнри'ах предпочитал работать самостоятельно, то ли не доверяя своим подчинённым, то ли, что было более вероятным, не желая ими рисковать. Даже своего верного адъютанта зачастую оставляет во дворце за исключением долгих миссий на границе, и приходится ему разбираться с последствиями выходок Траина уже по возвращению, хлопоча над новыми ранениями. И сколько бы Гутфрит не ворчал, мол, будь при нём врач на миссии, меньше было бы проблем, капитан лишь отмахивался устало и извинялся за то, что доставляет проблемы. Будто нужно извиняться за то, что у Гутфрита есть работа. Людей на улицах славной столицы Каэнри'ах всё меньше. Казалось — остались одни лишь патрули рыцарские. Голубые глаза устало скользят по крышам домов, останавливаясь на флагштоках, по башням у городских стен, по брусчатке, коей выложены улицы... Изредка под взгляд попадал запоздавший гражданин, задержавшийся в баре или на службе, но улицы практически опустели. Разве что...       — Капитан! — звучит отдалённо где-то звонкий голос внизу, привлекая внимание Гутфрита. Он меняет ракурс — так, чтобы видеть источник шума. — Вы уже закончили работу на сегодня?       — Да, — отвечает куда более спокойный и мягкий голос, оттого его слышно хуже. Но по пустынным улочкам их голоса отзеркаливаются, отскакивают, оседая тихо вдоль каменных домов. — Что-то хотел, Хальфдан?       — Не хотите прогуляться? Щенячий восторг Гутфрит чувствует всем телом. Как же — по всей фигуре и голосу молодого рыцаря в привычной форме дворцовой стражи было видно воодушевление. Разве что слепой не заметит.       — Время уже позднее, — отзывается второй голос. Гутфриту даже присматриваться не нужно с высоты балкона больничного крыла, чтобы понять, что голос принадлежал капитану Сумеречному Мечу. Светлые волосы да тёмный плащ с сизыми отливами знакомы каждому, кто бывал во дворце больше одного раза в своей жизни. Да и с кем бы ещё мог так мило ворковать юный рыцарь Чёрных Змей?       — Но ведь завтра у вас выходной, да и у меня патрули ночные... — убеждает мягко, ненавязчиво, не настаивая. Но его капитан, очевидно, поддаётся — и как только он смог получить звание, коль его свои же товарищи могут переубедить так легко? — А мы давно не выбирались за город... Ах, вот оно что.       — Что ж... — задумчиво тянет Дайнслейф. Набивает себе цену, ага, как же. Гутфрит наблюдает за сценой со скептицизмом. — Так и быть. Но давай постараемся вернуться не слишком поздно, как-никак, не слишком полезно откладывать сон.       — Так точно! Смех Хальфдана колет по сердцу. Когда юный рыцарь ласково и почти нежно берёт своего капитана за руку, уводя куда-то вдоль пустынных улиц за стену, Гутфрит морщится и чудом удерживается от того, чтобы не сплюнуть. Это всё так приторно-сладко до боли в зубах, что военный врач отворачивается от вида на столицу, закрывая глаза. Тошно видеть радость настолько воздушную, эфемерную, будто наигранную. Ненавидел это поведение, перечащее кодексам доблести рыцарей? Гутфрита и самого не назвать порядочным солдатом, чтобы это было верным. Просто не выносил всей этой щенячьей нежности? Уже похоже на правду. Когда твоя жизнь постоянно на грани смерти в череде бесконечных поручений, закаляется не только дух, но и сердце — черствеет, холодеет ко всему и всем. И такая чувственность, присущая рыцарям дворцовой стражи, только напоминала о своей доле. Не то, чтобы Гутфрит жаловался. Пожалуй, больше недолюбливал то, насколько вольна жизнь в стенах столицы славного королевства — никаких опасностей, кроме, разве что, воришек да плутов, никаких смертей, да и дел особо нет, знай себе патрулируй, занимайся тренировками да принимай участие в парадах. Не нужно ни выживать, ни видеть смерти товарищей, ни выбирать между приказом и своей собственной жизнью порой. Гутфриту рыцари дворца казались избалованными юнцами, что не знавали жизни за пределами родного города. Только и знают, что жить праздно в почестях да славе, пока передовые отряды не живут — выживают. Завидовал? Себе не признается, конечно, но, пожалуй, да. Будь у него возможность отказаться от должности военного врача и осесть в столице — наверняка бы согласился, не раздумывая. Разумеется, если бы и Траин остался. Без него Гутфрит никуда не уйдёт ни за какое повышение и все прелести работы при дворе. Ведь за этим отчаянным нужен глаз да глаз — и кто, как не его верный адъютант, присмотрит за ним?       — Уже поздний час. Почему ты ещё здесь? — раздаётся средь вечерней тишины голос со стороны больничной палаты. Сонный, утомлённый и хриплый, но Гутфрит его узнает всегда.       — А ты почему встал с постели? — спрашивает в ответ и открывает глаза. Траин собственной персоной стоит, облокотившись о дверной косяк, и смотрит на него внимательно, изучающе. Таков был его характер — о своих подозрениях да мыслях умалчивать, предпочитая наблюдать. Гутфрит это не любил, но привык к такой особенности. — Я только наложил бинты. Ты хочешь, чтобы раны открылись снова?       — Я аккуратно. Да и твои перевязки самые надёжные во всей Каэнри'ах, — отвечает Траин спокойно, а в синих глазах мелькает усталая улыбка, пусть на лице и оставалось прежнее непоколебимое выражение.       — Не в Тейвате? Только в Каэнри'ах? Я почти оскорблён, Траин, — ухмыляется Гутфрит. — И всё-таки, тебе сейчас не стоит лишний раз вставать. Я не хочу потом провести над твоими бинтами всю ночь.       — Приятно, что ты так беспокоишься обо мне, — парирует мягко капитан. Не спорит, не отрицает. Но сказанное им — факт неопровержимый. При всей своей вредности Гутфрит не может этого отрицать, только вздыхает.       — Пойдём в палату. Здесь прохладно слишком, — бросает, в конце-концов, адъютант и направляется прямиком к осевшей фигуре своего капитана. Прежде чем первым зайти обратно в больничное крыло, он останавливается рядом с Траином, смотрит задумчиво в его синие глаза да зрачки-звёзды, молчит... — Будь осторожнее в следующий раз, пожалуйста. На тебе скоро не останется живого места от шрамов.       — Шрамы — показатель доблести солдата, Гутфрит, — пожимает плечами капитан.       — Да-да, тебя они украшают, но они вызывают и осложнения новых ран, — хмурится военный врач, проводя рукой невесомо вдоль новых повязок — проверяет, надёжно ли они держатся. Его изящная ладонь кажется ничтожно малой на крепком теле Траина, но это никого не смущает.       — Понял. Тогда в следующую миссию возьму тебя с собой, — кивает командир.       — Вот, так бы сразу. Идём. Траин первый возвращается на своё место в палате, и лишь за ним — Гутфрит. Он привык за своим капитаном следовать — будь то армия, миссии, да и просто жизнь. Можно было отмахнуться на волю судьбы да положение их, но это будет ложью слишком явной даже для него самого. Траин был тем, за кем хотелось идти, до самого конца. Да и после своей смерти — Гутфрит уверен — он ни на миг не усомнится и пойдёт следом за своим капитаном. Это было какой-то болезненной привязанностью, тянущейся бесконечной лентой вдоль их заданий и миссий, вьющейся на небольших передышках в столице и не отпускающей ни на миг. Траин, светлая душа и самоотверженный герой, которого Каэнри'ах не заслуживала, при всём её величии, нуждался в ком-то вроде Гутфрита — очерствевшем, местами занудным и саркастичным, для баланса и напоминания. А Гутфриту, с его душой, полной сухого скептицизма, принципы Траина отдавались головной болью в своей наивности, но порой смягчали его чересчур жёсткую натуру. И хотя Гутфрит считал их полной глупостью и фантазиями, эти фантазии... хотелось защищать. Хотелось сердце своего капитана уберечь от всех невзгод, какие только могли выпасть на его долю, и, хотя зачастую Траин предпочитал работать самостоятельно, Гутфриту хотелось быть подле него. Рыцарю-защитнику нужен свой защитник. Так сонно думает адъютант, засыпающий на широкой груди своего командира прямо на больничной койке. И пусть это останется его, пожалуй, самой идеалистичной мыслью, о которой знать не следует даже Траину. На утро наверняка всё вернётся на круги своя: ворчливый врач поправляет бинты под безмятежное спокойствие капитана, затем даёт какие-то лекарства и дальше занимается работой бумажной. А пока... Даже Гутфриту не стоит знать, как нежна и осторожна рука его Траина, оглаживающая бережно его по голове сквозь сон. На поле войны и бесконечных приказов не до нежности. В таких условиях черствеют сердца, а души покрываются инеем. Но даже средь окаменевших чувств может затаиться тихий огонёк, греющий капитана и его адъютанта.