Ослепительный свет

      — Встать! Покупатель.       Рассечённая кожа горела, обжигая новой вспышкой мучительной боли при каждом движении. Ткань изорванной одежды липла к ранам, местами уже начиная прочно скрепляться с ними свежей коркой запёкшейся крови. С трудом пересиливая боль, Эйвери медленно поднялся.       Покупатель выглядел жалко: он был молод, бледен и худ, и одежда на нём была недорогая, поношенная.       Не имея возможности избежать созерцания этой картины, пленник продолжил смотреть. Нельзя сказать, что он не чувствовал страха, но намного сильнее было чувство отвращения.       Нижняя треть обеих щёк покупателя и вся открытая часть его шеи были изуродованы жуткими ожоговыми рубцами — почти сплошными, лишь с парой небольших фрагментов здоровой кожи. Один глаз был нормальным, другой — заметно повреждённым. Повреждённый не походил на полностью ослепший: скорее всего, какие-то остатки зрения в нём всё же сохранились; но это явно были именно остатки.       Желтоглазый, беловолосый. Киа́ль. У всех остальных — эранцев, миранцев, миортов и прочих — волосы более тёмные, а глаза — голубые, зелёные или карие. Вся знать — киали, но не все киали принадлежат к знати. Этот — вряд ли.       — Я хочу купить человека, — сказал он негромким, юным, но твёрдым голосом.       — Что за выражения, молодой человек! — сказал торговец. — Мы не продаём «людей». Мы продаём поверженных врагов Империи.       — Да, я понимаю, — спокойно отозвался киаль.       Мучитель Эйвери льстиво улыбнулся покупателю и сделал пригласительный жест рукой, предлагая подойти поближе. Он весь светился неподдельной заинтересованностью. Скромным нарядом торговца было не провести: он прекрасно знал, что именно обычные, не слишком богатые местные чаще других выкладывают кругленькую сумму за возможность получить безраздельную власть над одним из пленных — и порой даже целенаправленно экономят на остальном ради этой покупки.       Верные слуги аристократов, годами и десятилетиями добросовестно выполнявшие свои обязанности; обедневшие дальние родичи аристократов, в прошлом рьяно стремившиеся поддерживать хоть какую-то связь с более состоятельными однофамильцами; тайные и не очень тайные подружки аристократов, с удовольствием принимавшие дорогие презенты от красивых молодых дворян — и, пожалуй, с не меньшим удовольствием уединявшиеся с дарителями; торговцы, ремесленники, фермеры, все, кто поддержал аристократов или же просто не осмелился открыто выступить против них, — все они теперь, собрав остатки сил и денег, идут сюда.       Все, кто выжил.       Для них это не роскошь, не прихоть избалованного богача, а шанс поквитаться. А их потребность в том, чтобы поквитаться, ничуть не уступает потребности в пище, воде и сне.       — Кого вы хотите? — спросил торговец. — Девушку? Худенькую или попышнее? Или, может, парня?..       Киаль равнодушно пожал плечами.       — Мне не принципиально, — сказал он всё тем же спокойным тоном. — Кого-нибудь такого, чтобы посмотришь — и в нём одном виделись они все.       Торговец просиял.       — О! Понимаю, понимаю. Что ж, тогда выбирайте сами, кто больше приглянётся; все перед вами.       Парень задумчиво прошёл вдоль нестройной шеренги пленных мятежников. На лицах пленников отражались самые разные чувства: ненависть, презрение, боль, обречённость, страх. На лице покупателя отражалась пустота. В бесстрастных жёлтых глазах не было ни злости, ни брезгливости, ни сострадания — ничего. Когда этот пустой нечитаемый взгляд оказался направлен на Эйвери, тому вдруг отчаянно захотелось отвернуться, прервать безмолвный зрительный контакт, вызвавший у него неожиданно сильный дискомфорт.       Так странно. Совсем ещё мальчишка, его ровесник — лет девятнадцать-двадцать, а взгляд такой, как будто душа покойника смотрит назад, в мир живых, сквозь смерть.       — Давайте этого, — после некоторых раздумий заключил киаль. — Он такой... обычный. Непримечательный. Прямо-таки собирательный образ.       — Если укоротить волосы, станет ещё непримечательнее, — услужливо подсказал торговец. — Отре́зать?       Эйвери судорожно сглотнул. Это было глупо, нелепо, абсурдно — переживать о длинных волосах, когда всё тело усеяно крупными глубокими ранами, а будущее предвещает лишь долгие жестокие пытки и затем не менее жестокое умерщвление. Но...       — Не надо. Пусть останутся.       Он тихо прерывисто выдохнул.       — Ну, как хотите, дело ваше. — Торговец выглядел несколько разочарованным: очевидно, надеялся напоследок откромсать от Эйвери, и без того уже порядком потрёпанного, ещё кусок. — Значит, его?       — Его.       — Отличный выбор! — Это была стандартная фраза, он всегда так говорил при продаже очередного невольника — «Отличный выбор!» — даже когда выбирали обезображенных или калек, чтобы заплатить меньше. — С вас четыреста цотлей.       — Четыреста цотлей? — с лёгкой, едва уловимой иронией усмехнулся парень. — Не многовато за врага Империи?       — Молодые и без серьёзных увечий идут дороже. Но если возьмёте двух — сделаю скидку. Хотите выбрать кого-то ещё?       — Нет, мне будет достаточно одного. Четыреста так четыреста.       Вид восьми дорогостоящих монет — по пятьдесят цотлей каждая — быстро вернул торговца в благостное расположение духа. Угасшая было заискивающая улыбка возвратилась на прежнее место: всё же он не просчитался, повременив — в прямом смысле — судить по одёжке.       — Ошейник нового типа: здесь кнопка сзади и совершенно плоская, не выступающая над углублением. — Торговец грубо сжал и приподнял волосы Эйвери, чтобы продемонстрировать металлическое кольцо, которое обвивало тонкую шею пленного как неподвижно застывшая ядовитая змея. — Более практичная, современная конструкция. Не делает самоубийство полностью невозможным, однако усложняет задачу в разы. В кандалах другой яд, несмертельный. Если нажмёте — это будет лишь пытка, не казнь. Но несколько часов болезненных судорог ему обеспечены.       — Противоядие? — сухо поинтересовался киаль. В его глазах по-прежнему не было ни неприязни, ни жалости. С каким-то холодным, научным интересом он рассматривал указанные торговцем области на теле Эйвери — не то ошейник и кандалы, не то виднеющиеся из-под них обширные гематомы.       — Противоядие в комплект не входит, уж извините. Мы продаём только этих ублюдков с их железными побрякушками и ключами. Если не хотите тратиться на нового — лучше выберите другой способ его припугнуть.       — Понятно. А что с ключами? Я могу с него снять оковы без вреда для него? Если я открою замки́, шипы от этого не выдвинутся так же, как от нажатия кнопки?       — Не выдвинутся. Можете, конечно, и снять, на свой страх и риск. Но лично я не советую снимать. Не сомневайтесь: подонок, которого вы изволили приобрести, вас ненавидит не меньше, чем вы его. Не стоит недооценивать угрозу.       Из саднящего пересохшего горла Эйвери невольно вырвался нервный смех. Покупатель, конечно, был юным и худым, он не выглядел сильным, — но Эйвери был ещё худее, ещё слабее; сейчас, когда он был крайне ослаблен физически и измотан морально, когда он был изранен, истощён и буквально находился на грани обморока, они не были даже на равных. И это не изменилось бы от снятия оков.       — Заткни пасть, — рявкнул на пленного торговец.       — Перестаньте, — бесцветным голосом сказал киаль. — Вы его уже продали. Он больше не ваш.       Торговец глухо кашлянул и ничего не ответил.       — Пойдём.       Идти было тяжело: не только больно, но и просто трудно из-за общего состояния. Эйвери шагал медленно, едва находя в себе силы переставлять ноги. Прохожие то косились насмешливо и злорадно, то неприкрыто глазели. Некоторые не стеснялись даже оборачиваться: не могли отказать себе в удовольствии понаблюдать за страданиями того, кто являлся в их глазах, несомненно, воплощением подлинного зла. Причиной всех их бед и потерь. Олицетворением задушенного восстания. И само это олицетворение они — или, во всяком случае, многие из них — предпочли бы задушить тоже. В отчаянной беспомощной попытке хоть как-то отгородиться от этих враждебных и навязчивых взглядов он опустил голову, позволяя давно не мытым каштановым волосам упасть на лицо.       К счастью, большой толпы вокруг не оказалось — и даже тот небольшой, неплотный поток людей, сквозь который они пробирались к центральным воротам, вскоре мало-помалу начал редеть, иссякать.       За воротами рынок заканчивался. Здесь окраина города соприкасалась с широкой пустынной дорогой, ведущей к пшеничному полю. Эйвери слышал — в чужом разговоре промелькнуло — что поле уже восстанавливают, но сам давно его не видел. В последний раз он видел его чёрным. Сожжённым до земли.       — Мой дом недалеко, — тихо произнёс киаль. — Потерпи, скоро придём.       «Потерпи» в контексте происходящего звучало смешно.       Цинично, бесстыдно, бесчеловечно — и смешно.       — Ты всегда ходишь пешком или просто нет других вариантов, поскольку выскреб последние цотли, чтобы наконец-то отвести душу? — Пленник поморщился от нарастающей боли, которую становилось всё сложнее терпеть.       Какая-то часть Эйвери хотела спровоцировать будущего мучителя, вывести его на эмоции раньше времени, заставить забыться. Заставить его от злости нажать кнопку здесь и сейчас — ту, что на ошейнике. Какая-то часть Эйвери хотела, чтобы его просто убили — да, возможно, болезненно, но всё же достаточно быстро. Это было чувство обречённости, безысходности. Он не был ни к чему прикован цепью, не был заперт в клетке, он шёл на заклание сам, своими ногами. Потому что бежать всё равно было некуда. Да он и не смог бы пробежать больше пары шагов: не нашлось бы сил. Он едва мог идти.       Но другая часть него дико, безумно хотела жить и до одури боялась смерти. Другая часть, как наивный мечтательный ребёнок, верила, что всё ещё есть какая-то надежда. Эту часть он ненавидел, потому что именно она не давала окончательно смириться с неизбежным, именно из-за неё его так раздирало изнутри.       — Дело не в деньгах. Не люблю спутников, сопровождающих до самого дома. К тебе не относится.       — Это оттого, что конкретно я из твоего дома живым уже не выйду?       — Выйдешь, — сказал киаль.       Объяснять подробнее он не стал.       Высокие деревья, которые во время восстания не тронул огонь, росли густой полосой. Трёхэтажный дом стоял между ними, вклиниваясь в эту полосу. Его нельзя было назвать бедным и скромным, но это удивительным образом сочеталось с тем, что он весь был какой-то невыразительный, неприметный, как бы совершенно обыкновенный.       В отдалении виднелся край поля. Поле больше не было чёрным, но оно всё ещё выглядело пустым.       — Ну что, куда дальше? В подвал? В сарай? — криво усмехнулся Эйвери.       — В дом.       — Будешь пытать прямо на глазах у своей семьи? Или они тоже хотят поучаствовать?       — Семьи больше нет — никто, кроме меня, не выжил. Да и пытать я тебя не буду.       Эти две фразы, сказанные подряд, почти на одном дыхании, полностью противоречили друг другу по смыслу.       Та часть сознания, которая до сих пор продолжала на что-то надеяться, забилась в истерическом припадке. Снаружи этого, конечно, было не видно. По крайней мере, если не смотреть в глаза.       В доме было просторно, тихо и пусто. В комнате, которая, очевидно, являлась спальней, возле широкой кровати почему-то стояло кресло. Хозяин жилища кивнул на свежую, аккуратную, судя по всему, заранее приготовленную постель.       — Садись. Или ложись. Как хочешь, — сказал он. — От тебя не требуется ничего, кроме присутствия. Можешь периодически что-нибудь отвечать, но это необязательно. Я ненавижу тебя достаточно сильно даже когда ты молчишь.       У Эйвери похолодело внутри. Он нервно сглотнул. Садиться, и уж тем более ложиться, он не спешил.       — Что ты собираешься со мной сделать?..       — Ничего плохого, — ответил киаль. — Ничего из того, что ты сейчас себе представил.       — Ты сам только что сказал, что ненавидишь меня.       — И это чистая правда.       — Не сомневаюсь, — прошептал Эйвери.       — Знаешь, что делают люди, которые хотят преодолеть свой самый большой страх? — сказал парень. — Если это страх высоты — они взбираются на самую высокую гору. Если страх глубины — ныряют так глубоко, как только могут. Если страх пауков — берут в руки тарантула.       Эйвери снова непроизвольно хохотнул — почти как тогда, на рынке.       — Ты что, боишься меня? Даже сейчас, когда я в таком положении, в таком состоянии? Когда ты можешь решить мою судьбу одним нажатием кнопки?..       Киаль сдержанно улыбнулся — без веселья, иронии или чего-то другого. Его улыбка была пустая, как весь этот дом, пустая, как поле, пустая, как его взгляд.       — Пример со страхом был просто примером. Проблема не в страхе. Я тебя ненавижу. Я хочу преодолеть свою ненависть.       — Что?..       — Садись. Не бойся. Тебе нечего бояться. Я не причиню тебе никакого зла.       Это уже не было похоже на циничную издёвку.       Это не было похоже ни на что из того, с чем Эйвери сталкивался в прошлом.       Это было странно.       Это было настолько странно, что он действительно подошёл к кровати и послушно сел.       Киаль открыл лежащую на прикроватном столике жестяную коробочку, достал из неё шприц.       — Не бойся, это не яд, — произнёс он, отвечая на встревоженный взгляд пленника. — Это обезболивающее. Сильнодействующее, со специфическим эффектом. Вначале тебе может показаться, что ты легко, приятно умираешь — но ты не умрёшь. Просто уснёшь на какое-то время, расслабившись из-за того, что твоя боль от ран неестественно быстро сойдёт на нет, а потом и вовсе перейдёт в удовольствие. Но начинать расслабляться можешь уже сейчас, не нужно ждать каких-то издевательств. Я не собираюсь тебя ни пытать, ни убивать. Я никого не собираюсь пытать и убивать.       Не то чтобы его слова полностью убрали всю тревогу, не то чтобы Эйвери им сразу безоговорочно поверил; но для того, кто не особо рассчитывал на что-то кроме ужасной мучительной смерти, для того, кто уже понемногу начинал забывать, каково это — существовать в здоровом, невредимом теле и не испытывать постоянных физических страданий, они звучали заманчиво.       — Это какой-то иной, совершенно новый вид сумасшествия, — сказал Эйвери. — Я такого ещё не видел.       Парень не ответил.       Шприц оказался не единственным, что находилось внутри коробки. Киаль откупорил небольшой стеклянный пузырёк, вылил содержимое на клочок ткани, протёр руку Эйвери, стирая с кожи следы грязи. Пленник не сопротивлялся. После тех фраз, которыми ему презентовали неизвестную жидкость, мысль, что она сейчас попадёт в кровь, не вызывала у него явного однозначного ужаса — это было скорее умеренное беспокойство.       Игла проколола кожу. Он почувствовал, но даже не вздрогнул. На фоне всего остального это смешно было называть болью.       — Как твоё имя? — спросил киаль.       — Ваши обычно звали меня «ублюдком» или «недоноском». А так вообще Эйв. Эйвери.       — Эйвери, — повторил парень. — Красиво.       — Что, правда? — усмехнулся пленный.       — Нет. Я просто стараюсь изо всех сил.       — А твоё?       — Ламерт.       Эйвери моргнул.       Затем моргнул снова.       Прежнее ёрническое выражение стёрлось с его лица.       — Ламерт? — тихо переспросил он, уставившись на своего собеседника оторопелыми округлившимися глазами. — Ламерт Лукреций Эстенбах?..       — Как видишь, не всех удалось перебить.       Ламерт окончательно освободил руку Эйвери от ветхого рукава, попросту оторвав часть грязных лохмотьев, и начал наносить на покрытое ранами плечо какую-то вязкую мазь — очень осторожно, стараясь почти не дотрагиваться пальцами до травмированных мест. Прикосновения — даже такие лёгкие и аккуратные — отзывались неприятными ощущениями, близкими к тупой ноющей боли, но сама мазь не пекла, не щипала — напротив, она слегка холодила и этим приносила мгновенное облегчение.       — Твои мать и отец... — с трудом выдавил Эйвери.       — Да. И сестра. Когда усадьбу окружили и стало ясно, что все пути к отступлению отрезаны, она бросилась с балкона, чтобы убить себя прежде, чем над ней успеют надругаться. И действительно умерла раньше, чем до неё добрались ваши — но не сразу. Перед этим минут пять, если не дольше, она корчилась там, внизу, в луже собственной крови — то зовя на помощь отца и мать, к тому моменту уже убитых, то выкрикивая моё имя, то просто нечленораздельно вопя в страшной агонии.       — А ты?..       — Если бы они меня нашли, то не ограничились бы побоями, пытками и, возможно, таким же надругательством, какое совершают над женщинами, — они бы меня убили. Чтобы уничтожить последнего Эстенбаха. Чтобы вырвать наш род с корнем — во имя вашей «гуманной», «доброй» революции. Но они меня не нашли. Обыскали весь дом, разгромили и опохабили всё, что в нём было, проверили каждый потаённый уголок, пригодный для того, чтобы служить укрытием, — но так и не обнаружили никаких признаков моего присутствия. Я прятался там, где никто не стал бы проверять. Там, где никто не стал бы прятаться. Всё то время, что они меня искали, я грыз собственную руку — затыкал ею рот, чтобы не выдать себя стонами и криками боли.       Он расстегнул на себе рубаху. Ожоговые рубцы, покрывающие его шею, не шли ни в какое сравнение с тем чудовищным, безобразным месивом из оплавившейся плоти, в которое превратилась кожа на его животе и груди. Шрамы были ещё совсем свежие — выпуклые и яркие, не успевшие частично разгладиться и побелеть.       Эйвери не был чересчур впечатлительным человеком, не был холёным неженкой, вид телесных увечий не являлся для него чем-то непривычным и повергающим в шок; однако представшее перед ним зрелище всё же заставило ощутить, как к горлу подкатывают волны тошноты.       — Я никого не насиловал и никого не пытал, — глухо произнёс Эйвери. — Я никого даже не убивал. До плена и окончательного краха восстания я был фельдшером. У меня было при себе оружие, но за всё то время, что оно у меня было, я ни разу им не воспользовался. Я спасал раненых, оказывал первую помощь; это всё, что я делал.       — Раненых мятежников?       — Да.       Что-то в прежнем пустом взгляде неуловимо изменилось: Эйвери не столько увидел это, сколько почувствовал. Ламерт небрежно запахнул рубаху, застегнул её на несколько пуговиц — не глядя, одной рукой; на последней пуговице его рука чуть сжалась и неподвижно застыла.       — Разъярённая и притом хорошо вооружённая толпа — самая сокрушительная в мире стихия, — горько улыбнулся Эйвери. — Это стихия, которую часто не могут полностью контролировать даже лидеры, стоящие во главе толпы. Способны ли ею управлять безымянные, безликие, ничего не значащие пешки вроде меня? Способен ли я был в одиночку остановить тех, кто на моих глазах из защитников и освободителей превратился в палачей?       — Неужели ты действительно допускал, что восстание может совершаться как-то иначе? Что что угодно с оружием в руках может совершаться иначе?..       — Да. Допускал. И до последнего на это надеялся.       — Наивно.       Пленный опустил глаза, задумчиво посмотрел на тяжёлые железные кандалы, в которые были заключены его худые запястья.       — В начале всё выглядело по-другому, — сказал он. — Все лозунги были другими. Мы хотели освободить тех, кто находился в рабстве так же, как теперь в нём находимся мы сами. Никому, кроме нас, не было до них никакого дела — как сейчас никому нет дела до нас. Все невозмутимо продолжали жить обычной нормальной жизнью: устраивать званые ужины, чинные променады, какие-то дурацкие маскарады и даже простые народные празднования чего-то там, — в то время как кто-то рыдал и нечеловечески кричал под плетью. Мне жаль, что всё закончилось так, как оно закончилось. И мне — веришь или нет — действительно жаль, что тебе пришлось пройти через весь этот ад. Но здесь нет добра и зла, нет света и тьмы, киаль. Мы оба серые.       — Мы оба серые, — согласно кивнул молодой Эстенбах. — Но ты так и останешься серым, а я — нет. Я стану ослепительным светом. Чего бы мне это ни стоило.       Эйвери печально покачал головой — настолько, насколько позволял ошейник, такой же тяжёлый и неудобный, как и оковы на руках.       — Ты и вправду тронулся на почве всего пережитого. Бедняга.       — Нет, — сказал Ламерт, — я всегда таким был. Ваше восстание тут ни при чём.       Он достал ключи.       Сердце Эйвери ухнуло куда-то вниз, а после — подскочило вверх, бешено заколотилось в груди.       — Ты не боишься? — спросил пленный. — Не боишься, что я могу попытаться тебе чем-то навредить, если?..       — Боюсь.       Замки поочерёдно щёлкнули, открываясь. Освобождая сначала запястья Эйвери, затем — шею.       — Сиди тихо, — произнёс Ламерт сдавленным полушёпотом. — Я должен сломать в себе эту тьму, не смей мне мешать. Ты — мой тарантул, ты понял?       — А можно, я буду хотя бы волком?       — Нет. Волки мне нравятся.       Он медленно протянул руку.       Пальцы у него тоже были немного шершавые от шрамов — но от этого не было противно или дискомфортно; они на удивление приятно скользили по пылающей щеке.       Обеззараживающая, противовоспалительная, заживляющая мазь плотно обволакивала края ран, смешивалась с кровью и просачивалась внутрь, заменяла жгучую боль на нечто диаметрально противоположное.       Эйвери прикрыл глаза, с наслаждением прислушиваясь к тому, как отзывается его уставшее тело на этот неожиданный и нелогичный жест бескорыстного милосердия.       Обезболивающее, которое уже начинало действовать, всё больше растекалось по венам — убирая последние мучительные отголоски, навевая успокаивающую сонливость, заставляя расслабленно обмякнуть в каком-то незримом исцеляющем коконе.       Это и было тем самым «светом»?       Был ли этот свет чем-то, что можно противопоставить, чем-то, что способно противостоять?       Был ли этот свет сильнее одного обычного револьвера?       Был ли он слабее всей их неудавшейся революции?       Киаль перенёс руку немного вбок, к волосам Эйвери; мягко погладил спутанные грязные пряди, местами слипшиеся от крови. Без отвращения. Без отторжения. Как будто всей этой грязи и крови не было.       — Киаль?..       — Да?       — Ты меня ненавидишь?       — Очень, — дрожащим от слёз голосом сказал Ламерт. — Ненавижу тебя всем сердцем. А что?       — А я тебя больше нет.