ВИЧ

Кимхан знал, что это так закончится Что рано или поздно его дела по указке отца к этому его приведут, потому что столько мараться в крови и ничего не подхватить – почти нереально. Врач смотрит на него так, как будто он умрет, рядом стоит такой же бледный Кхун, не понимающий тоже. Он забирает первую горсть таблеток. – Никому ни слова. Врач понятливо кивает, и Ким дожидается кивка Кхуна, прежде чем выйти из кабинета. На улицу его выносит едва ли не ветром. Он никогда еще так быстро не бегал по этажам. Вдыхает глубже и понимает, что это точно – его финальный аккорд. Его карма за все, что он совершил. Его тошнит от раскаленного воздуха и запаха привычной гари. Он сгибается над кадкой, падая на колени и оставляя свой завтрак на земле под чем-то бездушным и вечнозеленым. Слезы катятся по щекам, путаясь в футболке. Во рту отвратный вкус, и он видит сбоку бутылку с водой в руках своего телохранителя. – Домой, босс? Ким кивает, принимает руку, чтобы подняться и встать ровно, еще раз посмотреть на подъездную дорожку к дому. Ему всего двадцать три, и пусть даже жизнь не закончилась, и ему, в целом, не светит умереть еще лет шестьдесят, но перспектива пугает. Кимхан садится в машину, закрывая глаза и проваливаясь в короткий сон. Смириться с проблемой ему трудно. Не из-за нехватки знаний, а из-за предыдущих предрассудков. Из-за своих тупых опасений, а еще потому, что теперь уже точно нужно сжечь все мосты с Порче. Просто чтобы не втягивать его в этот ужас с колесами, постоянными проверками и невозможностью нормально трахаться. Это последний гвоздь в крышку гроба его отношений с Че, который и так забит почти полностью мафией, ложью, ненавистью, долгим молчанием и игнором во всех соцсетях. В груди ворохом эмоций и боли поднимается горькое осознание, пока мозги еще не до конца обработали информацию, пока он не понимает, что к чему и как это повлияет на его жизнь. Ким запирается дома, не планирует выползать примерно никуда в ближайшую вечность, впускает в дом телохранителя с внушительным пакетом таблеток и тремя листами А4, исписанными рекомендациями по приему таблеток и адаптации. Первую неделю он проводит просто сидя на диване и листая тупые сериалы, даже не задумывается ни над чем, глотая заварную лапшу из пакета и очередную горсть колес. Думать о чем-то у него нет ни сил, ни особого желания. На вторую его срывает, он разносит половину квартиры и пытается не убить самого себя, потому что хочется, какой смысл оттягивать неизбежное. Кхун заезжает ему кухонной лопаткой по лицу, очень рассерженный и очень тонкий, словно тоже не спал последние дни. – Жить вообще вредно, мой прекрасный нонг. От этого умирают. Кимхан ржет в голос, расслабляясь в руках крепко держащего его Арма, оседает на пол и продолжает ржать, увлекая следом и брата. Он засыпает без мыслей и переживаний, даже удивляется, чего он так разволновался – дожить до старости ему не светило ни в каком случае. Вероятность, что его в могилу сведет не критическая концентрация свинца в организме, была ничтожно мала. Брат больше не пытается нагрузить его работой на семью, но Кимхан, свою сеть никому не доверяющий, продолжает помогать так, как может. От крови и пыток его теперь почти наизнанку выворачивает, зато довольный отсутсвием конкуренции Вегас разворачивается во всю широту гадкой души, сладко залюбленной верным псом Питом. Домой он все равно не возвращается. В доме, судя по докладам, Порче начинает свою жизнь заново и он не настолько ублюдок, чтобы попадаться на глаза парню, который только начал снова улыбаться. У него неплохо выходит скрываться долгие четыре месяца, пока Кинн не просит приехать, помочь с бумагами, которых у нового Главы набралось как-то критически много. Впервые за жизнь свою Мазерати он паркует с сомнением, ожидая… Да хрен пойми, чего можно в этом доме вообще ждать, учитывая скоропостижную смерть любимого папочки, стремительно онормалившегося до изначального состояния Танкхуна и перебравшего каждый болт в системе охраны Порша. Он едва не падает на задницу, когда ему в ногу поверх легкой штанины черных брюк вцепляются крошечные лапки. Огромные, любопытные глаза смотрят на него, как на необычный предмет меблировки, а длинный хвост обнимает ногу у лодыжки. Зверек перебирает лапками ткань, после пружинисто отпрыгивая, отталкиваясь своим хвостом, и повисает на косяке двери. Ким делает шаг ближе, следя за совершенно нетипичным для их дома животным. Тирапаньякулы не держали никого, кроме известных всему высшему свету кхуновых карпов, даже кошки были недопустимы в их доме. Он так увлекается маленьким обитателем, запрыгивающим, в итоге, к нему на руки, осматривающим местность большими глазами, что не замечает ни снующую рядом обеспокоенную охрану, ни тонкую фигуру в другом конце коридора. Раздупляется Кимхан, лучший аналитик в стране, пускавший страх на улицы и реагировавший на изменение плотности воздуха в комнате, когда в его рту уже хозяйничает чужой язык. Зверек в его руках жалобно пищит, оказавшись зажатым между ними в руках Кима. Тирапаньякул еле как открывает глаза, которые успел плотно зажмурить, и встречается лицом к лицу с очень нагло усмехающимся Порче, который осторожно держит его за шею рукой, второй мягко обнимая его талию, не давая сбежать. Мозг коротит просто нещадно, а когда Че начинает ворковать со зверьком – Тито, мышиный лемур – вообще тухнет. Кимхан цепляет чужую кисть, бесцеремонно утаскивает парня в сторону ближайшей к ним ванной, почти открывает воду, когда его прижимают к стене. – Кимхан, блять! – только сейчас он понимает, что все это время парень пытался до него докричаться. – Ты че творишь, придурошный? Ким мотает головой, растрепывая наспех завязанный хвостик, пытается сфокусировать взгляд на чем-то кроме лемура, обнимающего плечо Порче, и самого Порче, смотрящего на него, как на умалишенного. – У меня ВИЧ. Киттисават молча кивает, ожидая продолжения, а Ким не знает, что еще сказать. Только сейчас до него доходит написанная на одном из листов, переданных врачом, информация, в частности, о безопасности любого вида поцелуев и прикосновений. Он закрывает глаза, слышит тихий, совершенно беззлобный и нежный смех. – Во-первых, я знаю, – мафиозо честно пытается не свалить, чтобы убить Танкхуна, чертову семейную болтушку. – Во-вторых, думаю, ты и сам уже понял. Он может только кивнуть и откинуть голову на стенку, тут же ощущая, как к нему прижимается тонкое, но крепкое тело. Теперь уже за его футболку цепляются тонкие лапки лемура, сжимающие с неожиданной для такого маленького зверька силой. Порче прячет лицо в его шее, обнимая так, словно между ними все хорошо, а Кимхан чувствует готовое выпасть из груди сердце. – Перестань, Ким. Все хорошо. Тирапаньякул кивает, вытаскивая парня из ванной, доползая до ближайшего кресла, утягивая мальчишку за собой. Раз уж ему выдали немного тактильной привязанности, он ей воспользуется на полную. Любимый до рези в желудке Порче для него давненько стал наркотиком, а он сейчас не сильно соображает перегруженной черепушкой, чтобы сопротивляться. – Я убью Танкхуна. Порче тихо смеется, устраиваясь боком между его ног, снова укладывая растрепанную голову на его плече, позволяя Тито продолжать пружинисто прыгать по мебели в комнате. – А его за что? – Кимхан неопределенно хмыкает, но, кажется, даже этого достаточно, чтобы Че поймал его мысль. – Он не говорил. Это телохранители. Тирапаньякул поднимает голову от обивки, заглядывая в глаза мальчишке. Если их охрана забалтывается и принимает решения за своих хозяев – то убивать надо распустившего их напрочь Порша. Порче смущенно прячет лицо в его футболке, перебирая пальцами феньку на запястье. – Тут же дом сплетниц, все про всех все знают, – Порче обнимает его за талию обеими руками, прижимаясь еще сильнее, заставляя его забыть о необходимости дышать. – А я тут все облазил, пока привыкал. Вот и услышал, что тебя диагностировали на очередном осмотре. Тишина, повисающая между ними, кажется натянутой только первые минуты две, после в ней можно плавать, как в сахарном сиропе, настолько она тягучая и нежная. Кимхан теряет последние мысли, утопая в любимом запахе, тепле чужого тела, таком, как оказывается, необходимом для его уставшего от жизни сознания. Порче что-то тихо мурлычет ему в плечо, гладит приземлившегося на тонкие мальчишечьи бедра зверька и никуда совершенно не планирует отваливать. – Не страшно? Порче хмыкает, оставаясь совершенно недвижимым. Кимхан сам себе признается, что вот ему сейчас стремно, как никогда до этого не было. Просто потому, что Че – все еще ребенок, а ему вообще нечего предложить, кроме певческой карьеры, взявшей перерыв, и больного со всех сторон тела. – Страшно. Но без тебя страшнее. Ким, кажется, снова плачет, роняя слезы на футболку, чувствуя, как тонкие пальцы размазывают соленые дорожки по его шее. Как мягкие губы целуют в уголок челюсти, добираются до его рта, забирая нежными движениями несдержанные всхлипы. Кимхан, кажется, счастлив. Пусть в крови гуляет смертельная болячка, которая каждый день борется с его телом за право им управлять, пусть горсти таблеток два раза в день выглядят внушительно. Это все – совсем не важно, пока в его руках остается нежный Порче, который всего этого совсем не боится. Пока он просыпается от рассветного солнца, пробирающегося через незадернутые шторы, снова ощущая такую чертовски приятную тяжесть тонкого тела на себе.