The Curiosity of the Lamb

Автозак держит путь в федеральную тюрьму — место, где будет инсценирован побег Ганнибала. Всё по чёткому алгоритму, и никак иначе: он сбежит, встретится с Долархайдом в идеально осматриваемом месте — две пули. Сердце и голова. Минус две помехи для человечества, конец оглядкам и предостережениям. На двух мразей меньше в этом мире. Так видит ситуацию Джек Кроуфорд. План абсурдный и дырявый, но это поправимо: можно выкрутиться, можно сымпровизировать и пойти на оправданный риск, успешно закончив операцию по ликвидации двух опасных преступников. Проблема заключается в том, что ни Ганнибал, ни Уилл не жаждут подобного расклада событий. Никто из них этого не допустит. Машина едет по неровной дороге. Сидеть прямо на металической скамейке почти невозможно: шатает из стороны в сторону. Уилл не сводит уставшего взгляда с Ганнибала, сидящего в клетке, отдельном отсеке для задержанных. В этом скафандре из плотной серой ткани, в пластиковом наморднике и с повязкой на руках он смело и без гиперболизации может зваться восьмой собакой Уилла. Главное, случайно не произнести эту мысль вслух. Глаза этой гончей, всё такие же спокойные и проницательные, смотрят в упор. В суть. Ему ведь сейчас весело наблюдать за всем цирком, устроенным вокруг его обожаемой персоны, — за собственным разрушением, возведённым в фарс? Вдали слышится гул полицейской машины. Не рядом, не из свиты. Стоит предположить, есть ещё один «человек», который против такого исхода. Настораживаются и Уилл, и сопровождающий фэбээровец. Они почти синхронно оборачиваются и смотрят в окно, думая, что вид за решёткой поможет понять происходящее, поможет удостовериться в том, что догадка верна. Инородная сирена приближается, машина явно едет на непозволительно большой скорости: совершенно не полицейский почерк. Никаких погоней в окружности быть не может. Здесь же речь идёт об охоте. Момент, когда авто сбавляет скорость, показывается на киноплёнке в замедленной перемотке: Уилл успевает мельком осмотреть отсек автозака и вновь поймать на себе взгляд Ганнибала, в котором заискрила живизна, ожидание зрелища; а потом глаза переводятся на ружьё, водителя, которого почти не выходит рассмотреть сквозь решетку. Преследующая машина обгоняет их. Ненадолго. Бах, бах! — два оглушительных залпа вынуждают сощуриться, и через несколько секунд голова впечатывается в металлическую клетку со всей силы. Всех троих колбасит по салону. Становится очевидно — они врезались в переднее авто. Туманно. Искры то ли в глазах, то ли наяву мешают разглядеть человека напротив. Удар головой по железной клетке на скорости сопровождается тупой болью, потерей координации и тошнотой. Ещё секунду назад держишь ружьё, думая куда целиться, чтоб наверняка, а судьба смеётся. Визжит, иронизирует над твоими поступками — думаешь, Он не понял ваш план? С Драконом даже не приходится связываться. «Это ведь чёртов Красный Дракон. Это ведь заляпанное отражение Ганнибала», — прокручивая в голове эту мысль, Уилл понимает, что стоит поправить столь неблагодарное обращение к Долархайду, он ведь отныне выше его Сущности, возносится и проделывает дыру где-то в полях трансцендентности. Лучше бы он там и застрял, не высовывался. Как бы сложилась твоя судьба, Уилл, коль мозги Фрэнсиса не начали плавиться? Ты бы либо жил счастливо с женой и сыном, либо сам со скуки начал убивать. Голова кружится. Он слышит выстрел, такой, что кромсает барабанные перепонки, от которого вздрагивает и не понимает, где находится. Секунда, три, — и дверь открывается резко, с противным скрипом. Истошный мужской крик, за ним ещё один чёткий выстрел. Вибрация от отдачи передаётся цепочкой и сверлит всё тело, уши закладывает. Уиллу приходится пересилить все свои физические возможности, чтобы увидеть в расфокусе Ганнибала напротив себя, и взгляды их пересекаются. Спокоен. Конечно, он спокоен: пока что не их черёд отдавать души на Божий Суд. Фрэнсис отворяет его клетку — услуга за смерть. Неравноценный обмен и отчётливая фраза в голове Уилла: «Ты мне должен», олицетворяет всю суть происходящего. А потом тишина, резкая и неоднозначная. Мутный силуэт убийцы удаляется совсем без шума, точно галлюцинация или хорошо обученный хищник. Даже хочется отрубиться. Звенящая боль от удара может стать прекрасной колыбельной, спутником либо в кому, либо в очередной кошмар, в котором Уилл будет обниматься с истерзанным трупаком. Будет чувствовать тот ужас, ощутимый на грани смерти. От отключки спасает только Ганнибал, который решает не тратить время так же безрассудно, как раньше тратил свои деньги: нелепо выходит из машины, будучи обмундированным во весь костюм, как по регламенту, — точно бешеный пёс. — Он не убьёт нас здесь, — говорит Ганнибал, избавившись от намордника. Уилл, шатаясь, старается вылезти из машины, не отбив себе по судьбе-матушке конечности. — То, чего он желает, требует большего уединения. Уилл вовремя хватается за дверь, успевая совладать с плохой координацией и не упасть. Голова болит адски, свирепо издевается над его потерей в пространстве и глумится. До чего же противно. — Что ты делаешь? — Знаешь, Уилл, ты слишком беспокоишься, — Ганнибал подходит к полицейской тачке, перекрывающей дорогу. Открывает дверь, будто он и есть хозяин этого авто, выкидывает труп мужчины с водительского сидения. Небрежно. Как будто это всего лишь скот, совершенно неслучайно ставший жертвой обстоятельств, фоновым участником игры двух отражений. — Тебе было бы намного комфортнее, если бы ты просто расслабился, — он садится на место застреленного полицейского и заводит машину, даёт назад и резко поворачивает, останавливаясь аккурат напротив Уилла. Открывая пассажирскую дверь и легко сбрасывая второй труп с сидения, он вопросительно вскидывает брови. — Нам по пути? На этот раз да. Впервые за все пять лет нахождения бок о бок нам по пути. В салоне авто тело пропитывается концентратом крови, запах въедается в лёгкие, в кожу, в само нутро. Простреленное лобовое и боковые стекла, заляпанные сиденья — атмосфера отнюдь не располагает к тому, чтобы находиться в этой машине. Кому в здравом уме захочется сидеть в липкой грязи, в чужой шкуре, отражающей страх, панику и непонимание, что делать? Это был покойный полицейский. Это его чувства. Водитель пытался грамотно вывернуть машину, чтобы избежать столкновения, но кому суждено умереть сегодня, тот не обманет время — семь хаотичных пуль, пять из которых задели полицейских посмертно. Быстро, беспорядочно, но хладнокровно. Это не замысел. Это быстрое устранение. В голове плёнкой отображаются фрагменты записи, где они с Ганнибалом впечатываются в дуб, съезжают в обрыв и переворачиваются на кочках. Кто так водит? Экстремальное вождение слишком контрастирует с тем, как спокойно и незамысловато он обходится с рулём. — Зубная Фея не только сумасшедший, — Ганнибал искажает интонацию своего голоса, цитируя Уилла. Очередной резкий поворот, и Уилл врезается телом в дверцу машины. Так и вырвать может. — Он уродлив и страдает импотенцией. Он — злобный извращенец. Животное. Плод инцеста. Объяснений за сказанным не следует, это в стиле Ганнибала. Говорит, когда не просишь, углубляется туда, куда не надо, анализирует то, что не следует. Умопомрачительно смешно и нелепо. Разве человек, осознающий собственное превосходство над собеседником, человек, который мысленно хихикает с каждой фразы и поражается посредственностью мышления большинства, нуждается в подтверждении своего статуса такими дешёвыми методами? Теряешь позиции, доктор Лектер. — К чему это? — Уилл и не старается скрывать раздражения. Его искры мелкие, но они раскалены. Пылкие крупинки почти материализуются в воздухе, разлетаются по всему салону и прожигают тканевое покрытие сидений авто. Чувство должно выплеснуться. Уилл слишком паршиво себя ощущает, чтобы пытаться вылавливать глубинные смыслы в речах собеседника. Ганнибал прибавляет скорости, когда дорога больше не представляет собой опасности. Прямая, чистая. На эшафот нас, пожалуйста, — будем смотреть в глаза заинтересованных людей, наслаждаться кровавым обрядом так, как мог себе позволить упиваться им в своё время Иисус.

«Я взыщу и вашу кровь, в которой жизнь ваша, взыщу ее от всякого зверя, взыщу также душу человека от руки человека, от руки брата его; кто прольет кровь человеческую, того кровь прольется рукою человека: ибо человек создан по образу Божию»

Человек создан по образу Божьему, и поэтому наиболее приближённые выродки уполномочены находить в убийствах своего рода забаву. Эстетику. — Неужели Фредерик был настолько беспечно глуп, думая, что Фрэнсис схватит тебя, а не его? Как будто он не является лёгкой добычей. Уилл успевает забыть, о чём они говорили до мыслей о публичной казни. — Его интересовал я. А Фредерику в любом случае уже ничего не поможет. Нынче Уилл предпочитает не упоминать, что он не был намерен убивать Фредерика Чилтона, что это дело случайности, и его безбожно раскромсал и сжёг, как когда-то сам Уилл провернул подобное с псевдо-Фредди, Красный Дракон — не он. В нынешнее мгновение, смердящее чужой плотью, бьющее кувалдой по голове, он не будет искать оправдания своим поступкам. Достаточно. Уилл Грэм всего лишь бесстрастный наблюдатель, ему не надо искать объяснение на каждое своё действие. Сегодня он примеряет роль почётного зрителя в опере Ганнибала; того, кто запечатлеет воочию изменение Вендиго сегодня, под светом полной луны и окружающим их пристанище сумраком, пленяющим раствориться в пространстве и витать по воздуху. Плыть по течению ветра и быть для детей страшной легендой, к которой родители будут прибегать, стоит их чаду вернуться поздно домой. Проблема лишь в том, что Лектер убивал не только после десяти ночи, а Уилл убивал не за плохое поведение. Если углубляться в смысл сказанного, это не совсем правильная формулировка: произойдёт не только долгожданный апофеоз судьбы Лектера, отнюдь нет. Тихо, элегантно, — как любит Господь, — случится становление Уилла Грэма. Первый значимый поступок в его жизни; Агнец, управляющий судьбой черта. — Ты его интересовал, но смею предположить, наш стеснительный мальчик предпочёл бы убить тебя на моих глазах. Быть может, сегодня он так и сделает. Однако я рад. Жизнь доктора Чилтона не несла какого-либо смысла, за исключением пагубного желания власти. Он добился своего, но благодаря кому? — Ганнибал всего на несколько секунд отрывает взгляд от дороги и вопросительно глядит на Уилла, так и не дожидаясь ответа. — Мне совершенно не льстит, что никчёмные психиатры, жертвы коррупции и государства, стараются сделать своё имя на мне: писать про меня неправдоподобные книги, выглядеть, как я, говорить… — Ганнибал звучит пренебрежительно. Отмахивается от грязи. — Он пустышка. Слишком самоуверенная пустышка. — Пустышка поплатилась за излишнюю уверенность? — Уилл замученно улыбается. — Вероятно. Всё, что от него осталось — это мясо и способность говорить. Не думаю, что когда-либо он вернётся к жизни. И ты этого не хочешь тоже. Машина подпрыгивает, проехавшись на скорости по небольшой дорожной яме. Ганнибал продолжает разговор: — Я поверил в то, что Долархайд умер. Трагично, во имя любви. Он капитулировал и отказался изменить Рибу, однако что-то здесь не складывалось, мешало вдоволь насладиться сложившейся картиной, — Ганнибал какое-то время молчит. Он следует определённому маршруту, точно зная, куда они направляются. — Риба дорога Фрэнсису, но не Красному Дракону. А Фрэнсис преследует цель стать со своей сущностью одним целым, и это противоречит героическому самопожертвованию на уровне древнегреческих историй, когда он был в шаге от убийства. Самопожертвование — вещь благородная и красивая, как принято считать благодаря укоренившимся в обществе догмам античной Греции. В гомеровском эпосе это и есть часть защиты, героический поступок. Но наш любезный Красный Дракон не имеет присущей всем этим рассказам изящности и альтруизма. Фрэнсис — возможно, но этот пугливый молодой человек не способен на подобного рода отважные поступки. Красный Дракон в свою очередь — животное, дикая тварь по своей сути, внушающая людям страх. Он карает людей и воссоздаёт своё искусство, наполненное ужасом. А ужас, — Ганнибал на мгновенье переводит взгляд с дороги на Уилла, — и есть красота. Не находишь схожестей? — Слушай, чертовски болит голова. Помолчи минут двадцать. А я тебе скажу «спасибо-спасибо», — Уилл откидывает голову на сиденье. — Как пожелаешь, Уилл. — Спасибо-спасибо, — шепчет он и прикрывает глаза, чтобы случаем не заприметить чужое довольное лицо. Мы оба знаем, к чему ты питаешь слабость. И как легко ты прощаешь моё паскудное поведение, отыскав в нём абсурдную и непонятную мне эстетику. Фарс. Я же вижу в тебе кошмар с открытым финалом, который подвержен неожиданным сюжетным переменам, внедрённым по воле нестабильного автора. Эроса и Таноса в одном человеке. Ты простишь мне любую дикость и любое невежество, что будет заставлять тебя чувствовать себя униженным, — то, чего ты так отчаянно боишься, доктор Лектер. И чем я порой манипулировал. Машина продолжает свой путь, но вид не меняется: всё те же бескрайние поля, напоминающие лиминальные пространства, прямая асфальтированная дорога. Прямо, прямо… несменные пейзажи клонят в сон и заставляют тело расслабиться. Одновременно с тем — усомниться в правдивости настоящего. Себе верить нельзя. Вдруг и Ганнибал, что молчаливо сосредоточен на дороге, и вид из окна, и потресканное стекло с алыми брызгами — это всё галлюцинация? Уилл до боли щурит глаза, чтобы картинка расплылась, — и она становится смазанной. Всё-таки это не подделка. Он переступил через себя в убогом настоящем. Что-то совершенно новое. Мигрень продолжается, а нарастающая тишина, что перебивается гудением машины, действует на расшатанные за сегодня нервы. Надо что-то сказать и заземлиться, вслушиваясь в чужой голос. Понять, что это всё ещё реальность. — Я не согласен, — буднично начинает Уилл, вспоминая последнюю фразу Ганнибала. Ганнибал ожидающе глядит на Уилла, и в глазах этих что-то всего на секунду кажется опасным. Пламя. Сгоревший дом и закопчённый пепел в суженных зрачках его. — Всю жизнь пытаешься понять концепцию благородства и эстетики. Убийства, картины, музыка… люди. Нет, не люди, — Уилл звучит так, будто предъявляет претензию, печатает слова на машинке. Чётко, тяжело. Всё, что Ганнибал пытался создать, превращается в пустое разжёвывание слов. — Ганнибал не совсем каннибал, так ведь? Ты ел свинину и превращал её в искусство, в милосердный подарок. Думал о том, как близок к Богу, — в интонации Уилла таится читаемый стёб. Театральный, как положено. — Но рисунки ты копируешь. Мелодию свою ты не можешь создать с нуля. Только манипулируешь звуком, да? Готовишь роскошные блюда по рецептам, и это твоё проклятье. Ты изгнан из преисподней и вынужден быть чужаком в этом мире, тебе не понять естественного. Ты не Творец — подражаешь, но каждый раз проваливаешься. От резкого спуска на дороге всего на мгновенье щекочет в животе. Пейзаж меняется: по правую сторону возникает масштабный смешанный лес, куда Ганнибал и сворачивает. Уилл должен бы напрячься, но желания нет. Уже нет. Ганнибал улыбается так искренне, что сложно не поверить. Легко обмануться. Приятно же слышать о себе любимом со стороны понимающего человека? — Ты являешься моей красотой, и сам это понимаешь. Конечно, понимаю. Во мне ведь есть то, к чему ты стремишься всю жизнь — высокоразвитая эмпатия. Моё гадкое и бесчеловечное проклятие, причина, по которой я теряю оставшееся здравомыслие. Тебе не хватало чувств, чтобы понимать все грани лирики и декаданса, устроенного тобой. А потом капелла. Потом твоё разбитое сердце, перевёрнутая тройка мечей, поданная мне на блюдечке с золотой каёмочкой. Со мной тебя окружает любовь, извращённая и аморальная, нечестивая, олицетворяющая все чувства, которые себе можно вообразить. Форма эстетического насилия, которое мы назовём святым причастием. Абсолютная любовь. Ты больной, и любишь так же. — Имаго? — Уилл криво ухмыляется. — Имаго. На поездку уходит около полутора часов, не больше. За лесом открывается вид на океан, на неровный рельеф, окружённый всевозможной растительностью. Плавный пейзаж, похожий на заставку приключенческого фильма. Уилл то проваливался в сон, то нервно просыпался, когда полицейская машина подпрыгивала на неровной местности, резко уменьшала скорость на спусках и поворотах; голова болела по-прежнему, а тошнотворный запах крови так и не выветрился. Дом Ганнибала, расположенный на не самом безопасном утёсе Атлантического океана, напоминает нос новомодного круизного лайнера. Идеальное расположение почти у самого обрыва дополняет сравнение: корпус дома режет волны и впитывает в стены запах йода, ледяную воду и продолжает плыть, несмотря ни на что, — даже при всемирном потопе здесь останется жизнь. Смехотворство. И в этой ситуации Ганнибал не следует общепринятым стандартам, казалось бы, даже в такой тривиальной и должной детали, как дом. Конечно, это ведь Ганнибал, у которого всегда всё не как у других, — и сейчас, проходя в просторный холл, где пыль плотным слоем ложится даже на душу, где обыкновенный деревянный комод проклял бы за одну мысль о том, что его стоимость может быть меньше трёх месячных зарплат Уилла, он не понимает, почему люди не подозревали Ганнибала за одно существование. Это было ведь так просто. Люди обожают копать до абсурда. Никто не хотел в нём видеть то, что лежало на тарелке и было очевидностью. Боялись. Как и я. — Скромные покои скромного психиатра, доктор Лектер, — Уилл подходит к роялю, проводя пальцем по пыльному покрытию. Остаются узоры. — Это место пробуждает во мне душевное спокойствие, — Ганнибал останавливается рядом с Уиллом, смотря вдаль: на благозрачный вид обрыва, океана, что смешивается с небом и создаёт иллюзию безграничного горизонта. Иллюзию тумана и бесконечного страха. — Здесь я себя чувствую сбежавшим от всего. Спрятанным. — Сейчас ты буквально сбежал. — И ты стоишь здесь со мной, — он улыбается. — Но знаешь, Уилл, — Ганнибал привычно держит руки за спиной. Выдерживает драматическую паузу и цепляется броским взглядом за Уилла, — я наивно убеждён в том, что сегодня всё будет не так, как в нашу последнюю встречу в моём доме, — Ганнибал делает шаг, оказавшись почти вплотную. Едва заметно, можно сказать, манерно наклоняется корпусом и прикрывает глаза. — Неужели ты перестал пользоваться тем дешёвым лосьоном для бритья? Это единственное, за что я готов благодарить Бога. Запах крови, пота и чайных листьев ощущаются куда сноснее. Похоже на… расслабленность. — И никаких рыжих ведьм. Почему донельзя странный, но обыкновенный в исполнении Ганнибала жест заставляет уверенно отступить на шаг, почувствовать, как к грудной клетке приложили раскалённое клеймо, как тогда, на ферме Верджеров. Только на этот раз он не чувствует боли. Выроненная фраза, эти лёгкие движения насильственно приковывают его к столбу, надевают наручники и заставляют просматривать события самого страшного дня в жизни Уилла на киноплёнке. Вот он уже и звонит Ганнибалу, выронив лаконичное «они знают». Уилл выбрал усидеть на двух стульях. Ты мог не предупреждать.

Мог. Мог подставить Джека, мог воистину сотворить многое, но просчитался. А если быть точнее, чистейшая импровизация аннулирована. Слова сказаны. Пули стреляли рикошетом.

А вот, вон оно, — один из любимых моментов этой плёнки: задыхаясь от тахикардии, он с ноги влетает в дом и встречается с Эбигейл. Эбигейл, которая умерла. Эбигейл, которую Ганнибал похоронил для них, и ухо которой оказалось в желудке Уилла. Как ей жилось всё это время? Что с ней делал Ганнибал?

Ты мог это предотвратить.

Не смеши.

Как же без кульминации: насколько по десятибалльной шкале ему было больно, когда острие кинжала вонзилось в живот, а Ганнибал прижал его к себе, обнимая, вслушиваясь в его стенания? Это сравнимо с той брыдкой агонией, что он чувствовал, истекая кровью на кафеле, когда Ганнибал его бросил? Когда второй раз убил ту, в ком они вдвоём искали светлую надежду? Свою терапию? Дочь?

Ты мог не предать Ганнибала. Вы бы жили втроём где-то в итальянской глуши, а когда натворили бы достаточно, сбежали бы в новое место. Может, Куба?

Какой же патетический финал!

Его жалко бросили топиться в пролитой крови. Где-то рядом Эбигейл ловит последние судорожные вздохи и хватается за жизнь, получает синяки на ногах от того, как припадочно бьётся об пол. На этой злосчастной кухне умирают все: Эбигейл, Уилл, Джек, Алана и даже Ганнибал. Из этого дома вышли на носилках в остром состоянии совершенно другие люди, потерпевшие непрошенную трансформацию. Умерли и переродились. Меня мучает интерес, был ли он спокоен, когда осознал, что рядом с ним всю окружность затапливает смолистый олень? Его кровь была густая и бордовая. От которой тошнило.

Картины прошлого больше не задевают, грудная клетка не вздымается в пульсирующем ритме вверх-вниз — это пройдено. Осталось где-то на задворках подсознания гнить и плесневеть, как следствие сырости безумного прошлого. Всё разложится, вымрет, — и родится что-то новое. На земле из всех похороненных трупов. На крови тех, кто был убит.

Достаточно. Это конец.

— Уилл? Он приходит в себя резко. Картинка вокруг шатается, мутнеет, стёкла мерещатся разбитыми; на подкорке мозга что-то щёлкает, и мысли авторитарно охватывает интуиция, зудящая и кажущаяся обсессией на короткое мгновение — именно эти стёкла рассечёт пуля, что пройдёт сквозь сердце Ганнибала. Пламенное прощай от Дракона. Однако, если погружаться в замысел подобной смерти, это уже перестаёт иметь первоначальный оттенок логики: пуля в сердце не пронзит сегодня никого. Фрэнсис не намерен убивать Ганнибала так быстро, ибо в планы его входит акт запечатления, созерцания и принятия. Это торжественней мгновенной смерти, так должен отдавать душу человек, вовлечённый идеями Господними. Так должен выглядеть триумф того, кто стал могущественнее собственной воли. Раздумья смываются беспардонно и легко, стоит шершавой руке Лектера оказаться на лбу Уилла. Она скользит по нему и останавливается на щеке. Он часто уже так делал. Часто играл в беспокойного врача. — Температуры нет. Что ты вспомнил? — О, нет-нет, — Уилл выставляет руки в жесте «отойди от меня». — Давай только без этого. — Как угодно. Однако я думаю, тебе предстоит ещё очень многое осмыслить. Лектер убирает ладонь, и холод на щеке чувствуется очень подозрительно. Как проклятье. Уилл проводит руками по пыльному роялю, вырисовывает пальцами кривые линии. Что-то, что напоминает собаку. — К примеру, как я бросил жену и сына ради всего этого, — он делает особый акцент на последнем слове. — Да здравствует адреналиновая яма. Не опять, а снова. Это прозвучало признанием. Ганнибал внимательно рассматривает уже вторую собаку, которую Уилл рисует с особым трепетом. Может, стоит добавить к композиции из многослойной пыли и псов красивого лялиуса? — Стабильная жизнь, которая у тебя была последние три года, не предназначена для таких переменчивых людей, как ты. Я тебе это доказал. Ты вернулся ко мне, когда у тебя был выбор. Выбрал меня, когда бросил микрофон, и уверенно направился к выходу психиатрической больницы, туда, к своей псевдосемье. Уилл старается выдавить из себя хотя бы долю недовольства, но это невозможно: все соки выжаты, больше сего чувства не остаётся. — Я вернулся в интересах расследования. Ганнибала это забавляет. На лице его ясно читается эмоция благосклонности к наивному ребёнку. — Что ты сказал Молли перед уходом? Сколько раз ты её проведывал в реанимации, когда она стала жертвой Фрэнсиса? Не скучаешь по сыну? Забирает слова назад, поспешил дурак и недооценил собеседника. Ганнибал знает, как заставить Уилла вывернуться наизнанку от ядовитого раздражения, даже если он на дне океана, на девяносто процентов состоящего из апатии. Вывернуться охота от злости на себя, на окружение, — связался с чертом, держи ухо востро, даже если сам превращаешься в отродье шавок из Инферно. Единственное, что в Уилле остаётся от человека, — непредсказуемая, эмоциональная и не всегда рациональная жажда чего бы то ни было. Правда ведь, что проявление особой жестокости требует высокой степени эмпатии? Он часто будет вспоминать разговоры с Беделией. Быть может, Уиллу их даже будет не хватать.

ǝvоɯɔ ɐн wоɓoıvƍ wıqннǝʚɯɔǝжdоɯ wинɓǝvɔоu ɐнɐɓоu ɯǝɓʎƍ ɐно ɐɓɹоʞ

— Совесть не позволила вернуться. — Совесть и ненадобность в спектакле, Уилл. Тебе больше не надо убегать от себя. Нет желания протестовать. Уилл выбрал свой путь, когда сел в машину к Дьяволу. Он физически не способен предать Ганнибала в третий раз. — Что ты будешь делать, когда я умру сегодня? Думать долго не приходится. Уилл прекрасно знает ответ и не подвергает его сомнению, но обходится уклончивым: — Это не смерть, — Уилл оборачивается к Ганнибалу, — это становление. Наше. Я буду триумфально пить красное вино, смотря с превосходством на то, как ты истекаешь кровью. Буду упиваться тем, с какой уязвимостью ты на меня посмотришь снизу вверх. Надменный взгляд и гордое сердце. Но мы выживем. Вдвоём. И оба это знаем.

«…ибо всякий возвышающий сам себя унижен будет, а унижающий себя возвысится».

Бог презирает надменные глаза и нрав лишь потому, что не хочет делиться этим даром с кем попало. Только те, кто подобны Ему, имеют право относиться к людям с таким же извращённым любопытством. Жестоким безразличием. Жаждой трагедии.

Ганнибал добродушно улыбается, смотрит на Уилла, и глаза его не теряют чёткий ориентир — чужие суженные зрачки в небесной обёртке. И взгляд этот пристальный не сравним со всеми, которые Уиллу удалось лицезреть в исполнении Ганнибала — первоклассного актёра собственной драмы: он видел надменность, пятился назад от его сурового безразличия, улыбался в ответ на неподдельный интерес и питал злобу к его непоколебимости. Страдал от его любопытства. Бывали и моменты, когда Уилл хотел сорвать себе горло и выдрать все волосы на голове от тех отложившихся в памяти безумных искорок в глазах в этом бескомпромиссном выражении лица со сложенными в одну линию губами и хирургической сосредоточенностью. Непредсказуемой. Один шаг, — и ты покойник. Дружелюбием. Один шаг, — и ты доверишься монстру. Ганнибал смотрит на него нескрываемо голодно. Не прерывая грузный зрительный контакт, Уилл опять вспоминает слова Беделии, прокручивает их и смакует, разбирает по буквам: Может ли он испытывать острый голод по тебе и удовлетворять его при одном твоём виде? Да… … А ты жаждешь его? Сегодня Уилл не ощущает никакого намёка на напряжение в столь физически близком положении к Ганнибалу. Чистое спокойствие, пачка транквилизаторов, медитативная рыбалка. Эффект прямо как под теми препаратами, которые Ганнибал ему колол, усмиряя бдительность. Экспериментируя. Проявляя любопытство, бесстрастное и сумасшедшее одновременно. Это было его желание раскрыть ему глаза. Показать, кто он есть такой. У Ганнибала это вышло. Но прощение не накладывает никаких ограничений: ни количественных, ни каких-либо других. Уилл не простил Ганнибала — он его понял. Понимал всегда: с самой первой встречи, с первого колючего зрительного контакта, после которого он стал единственным оставшимся человеком, на кого он мог смотреть прямо без смятения. Всего лишь отказывался принимать. Боялся не его — себя, которого Ганнибал открыл в нём, показывал и подготавливал всё к этому переломному моменту. Уиллу нравится сходить с ума из-за Ганнибала, знакомиться с самим собой же через его видение мира — их одно сознание на двоих. Нравится наблюдать за тем, как Ганнибал, до конца жизни которого, вероятно, осталось не больше нескольких часов, был Боттичелли, рисующим собственную непередаваемую едкую любовь. Нравится, нравится, бесстыдно-божественно-бесчеловечно нравится видеть то, какие он имеет привилегии над тем, кто лишил его всего. Ганнибал только и ждал этого. Ждал, к его почтению, очень долго, стоически, как верный одичавший пёс. Да. Хочу. Можно ли это назвать аффектом? Уилл не знает и даже не старается структурировать мысль. Всё скручивается. Смешивается в грязюку. Циферблат — троичный ключ неба. Он распадается. Двенадцать. Три, шесть… сорок четыре? Нет, там виднеются рыбы, шпиль неба, чертежи чего-то несуществующего. А Ганнибал близко. Слишком близко. Жар ощущается невыносимо, когда Ганнибал обретает черты монструозного оленя, что являлся персональным ночным кошмаром, галлюцинацией и причиной медленной невменяемости одновременно. …Ужасно

прекрасно.

И о чём ты думаешь, когда хватаешься за его рога, грубо притягиваешь, вжимаешься губами в его губы, пересохшие и поддающиеся каждому твоему ненасытному движению? Ты же мечтал об этом. Грязно. ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤБез пауз. Ганнибал тоже. Просто не говорил об этом — вы обходились церебральным флиртом, прятали подтекст в очередной замысловатой фразе, в долгих зрительных контактах и подачке вина, поедании птичек. Каждая ваша трапеза была наполнена актом Евхаристии и вакханалии одновременно — это абсолют. Линия жизни зрелищно раскалывается, отделяет острием стекла, которым можно разрезать каждую протекающую по телу вену, прошлую жизнь от н а с т о я щ е й. Это мгновенье, когда Уилл задыхается от нехватки и избытка кислорода в мозгу одновременно, распадается от всех призванных сатанинскими обрядами чувств. Он крупно вздрагивает, чувствуя крепкие руки, что блуждают по спине, идут вверх по позвоночнику и сжимают волосы на затылке.

Сейчас не знаю сколько времени я не знаю где я и как меня зовут я просто чувствую чувствую очень много всего чувствую

А вот уже не олень, а Ганнибал. А вот он впивается зубами в мою шею. А вот мне очень хорошо, больно, больно так, что хочется сильнее. Хочется искусать его ответно.

Ты слышишь, как тикают часы в зале, и этот шум перекрывает не только дыхание Ганнибала, звенящее по ушам. Неразборчивые фразы растекаются по капиллярам, заставляют плавиться всем телом и душой мерзотной не хуже Красного Дракона. Ганнибал смазано прикасается губами к мочке и что-то шепчет, ты слышишь? Кроме стука сердца твоего или Ганнибала, или вашего общего, тиканья часов и дыхания, ты ничего не слышишь. Слышишь или нет?

Слышишь?

Слышишь?

— Признаюсь, мне очень давно этого хотелось, — короткий поцелуй прерывается, Ганнибал проводит кончиками пальцев вдоль рёбер и располагает ладонь прямо у сердца. Вслушивается в то, как хрупкий механизм находится на грани самоуничтожения. — Покажи, что ты чувствуешь.

Ты чувствуешь сердце моё, пылающее огнем. Оно испуганно. И я взираю на сердце твоё.

Уилл не знает, что происходит потом.

ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤʞоvоɯоu ,ʎvоu ɐн ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ ,ǝнʞо wоɯиƍεɐd ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤʚ двͅеͅр̑ьͅ ͫ

а ͋Г̾аͅн͐н͛ибͅал ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ

˙оʞεиvƍ ʞɐɯ

Ганнибал. Ганнибал. Его можно задушить, съесть, вырвать волосы и раздробить ему каждую косточку молотком. А он просит показать чувства. Ох, чувства!

Уилл отправляется в плаванье по тому самому Атлантическому океану, давится солью, судорожно хватает воздух, когда есть возможность. Не тонет и не теряется в течении, потому что держится за рога — его единственную опору, ибо Олень постарался сделать так, чтобы кроме него никого не осталось. Только к нему мог обратиться Уилл перед смертной агонией. Вода в океане почему-то красная, но в нынешней реальности это не кажется чем-то нереалистичным. Можно надавить на рога ещё резче, постараться их разодрать и ощутить скрип, их текстуру под ногтями, а потом, едва удерживаясь на ногах, развидеть пред собой Ганнибала с расцарапанной шеей, грудью. Почему он уже без рубашки? На плече кровоточит рана, напоминающая остатки океана.

А где мы?

Вдох.

Выдох.

Ты сбивчиво оглядываешься. Толком ничего не можешь рассмотреть. Мутно. Взглядом видишь только чужие глаза. Дубовую дверь позади. Всё раскалывается, делает мёртвую петлю, кружится орнаментами и вызывает лёгкую тошноту, которая похожа по симптомам на всю ту ощутимую эйфорию, которая растворяется в коже и делает её умопомрачительно чувствительной, восприимчивой к каждому касанию. Комната распадается на кусочки и возобновляет свои потери, отслаивает кожу. Уилл понимает, что это уже не холл. Здесь есть кровать.

Я чувствую, будто обнажаюсь перед самим собой, когда Ганнибал стягивает с меня кофту, — а я откровенен пред своим сознанием. Искренний. Это мораль моего настоящего — нечего бояться. Картина пляшет до головокружения, стены крутятся, как бешеные. И только Ганнибал на месте. Созидаешь Беатриче в любовном сне?

— Уилл? Голос доносится со стороны. Понять, что к нему обращается Ганнибал, довольно сложно из-за окружающего Уилла антуража безумия, из-за шума в ушах и чувств,

чувств, чувств, чувств

которые разрывают плоть, которые мешают посмотреть на картину хотя бы малость объективно — не глазами поехавшего от собственной любви. Комната маленькая. Они с Ганнибалом большие, неестественные. Упираются пря-Я-мо в потолок. Уилл вопросительно разглядывает Ганнибала. Спокойный, расслабленный, с расцарапанной кожей и внимательным взглядом. Весь мир меняется в цветах, в освещении. Мутнеет и мигает.

Ты хочешь слышать своё имя при других обстоятельствах. Когда Ганнибал будет лежать под тобой и смотреть тем взглядом, от которого хочется сбежать, от которого возбуждение граничит с болью.

— Уилл, — полушёпот Ганнибала на этот раз звонко отдаётся в голове. Вероятно, оттого, с какой интонацией это сказано. — Молчи.

Кровать,

Ганнибал, ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ

джинсы с бельём падают куда-то на пол.

Половицы пыльные, их не мыли несколько месяцев, и это кажется чем-то абсолютно нормальным в этом пропитанном психотропной плесенью мгновении. Я целую губы Ганнибала. Губы Ганнибала целуют меня.

Я прикасаюсь к ране, которую оставил ему на плече. Кровь отпечатывается на моей ладони. Хочется её слизать. Хочется разодрать ещё сильнее, докопаться до сути.

А жизнь продолжает собираться и р а з б и р а т ь с я пазлами, бьётся на осколки, что режут кожу и склеиваются скотчем, — слюна не помогает их воссоединить. Бессмысленно. — Я очень рад, — шепчет почти что в губы Ганнибал, прерываясь от поцелуя, — что ты принял себя.

Принял себя, как принял тебя.

Ганнибал утягивает за собой Уилла, позволяет ему нависать над ним, смотреть в потемневшие от всего безумия глаза свысока, как часто позволял себе сам Ганнибал. Однако не по отношению к Уиллу, отнюдь нет, — абсурд, и не иначе, о таком даже заикнуться. Не к тому, кто бессовестно старается сейчас показать собственное превосходство, кто смотрит, не отводя взгляд. Видеть в чужом выражении лица куда больше, чем позволено; знать абсолютно всё до анатомии жестов: от привычек и до снятых слов с языка. Разве не с первого взгляда эти холодные очи стали сильнейшей зависимостью, опасным ритуалом, трагедией Эврипида? Ответ очевиден. Идеальный Уилл Грэм с редким заболеванием, уникальной структурой мышления, отвратительным вкусом в одежде и таким же лосьоном для бритья становится его обсессией, музой, вратами в мир искусства и красоты. Он встретил не просто человека, олицетворяющего его квинтэссенцию стремления, а получил подарком Господа в обёртке из колючей проволоки — человека, который способен его понять. Уилл Грэм. Только Уилл Грэм заполняет своим паскудством в качестве защитной реакции его одиночество. Его ужасное уныние! И если бы не окружающее их безумие, состоящее из так долго подавляемого желания, завуалированного подтекста в каждой фразе и жара, что от них идёт, он бы мог поверить в то, что сейчас Уилл свернёт его шею и выдавит глаза. Выбросит в океан. Сделает то, о чём жаждал всегда, — это есть и вожделенное желание Ганнибала тоже. Любое проявление жестокости смотрится слишком красиво в исполнении Уилла Грэма. Как будто оно этично. Каково наверняка второй раз в жизни заняться каннибализмом, расположив собственную любовь так близко к себе, целиком и полностью? Может быть, потом они потерпят поражение в игре с Драконом, не исключается вариант и предательства Уилла. Как тогда, когда Ганнибал позволил Уиллу увидеть его настоящего, когда он открылся перед ним, а сей подарок оказался жестоко отвергнут, сломан и выкинут на помойку, считаясь непригодным. На такую жестокость не способен психопат — его вены были вспороты поступком человека, искренне понимающего себе подобного. Таков твой замысел, Уилл? — И что в тебе изменилось? — Прорезалось зрение. ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤСтены. ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤВоск. ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤИ приятно. ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ Жарко. Они плывут от температуры в этом иллюзорном пространстве. Здесь нет места замедлению, долгой прелюдии. Если секс является искусством, то Уилл — амбассадор авангарда. Похлеще Марселя Дюшан. Его замысел включает в себя куда больше артхауса и нетерпения. Его прикосновения сдавливают кожу, оставляют едва заметные красные следы, и при самом прикосновении участок кажется белым. Царапины. Влажные дорожки — хотелось бы, чтобы на теле Ганнибала красовались и стигматы. Чтобы они сыграли в Божественную Комедию, чтобы Вергилий продолжал быть проводником Данте в аду, в собственном подсознании. И чтобы лицо его перестало смутно превращаться в очертания липких кошмаров. В темнющую грубую кожу; телосложение человека, пережившего голодомор; и большие чудовищные рога, на которых осталось только повеситься, — они даже не треснут. Никакого хруста. Яркая муторная картина, что накладывается на реальность слишком графично, ублюдски правильно, не должна возбуждать его. Тем не менее, единственные разы, когда Уилл посещал проповеди, были во Флоренции — во время пряток с Ганнибалом без установленных правил. Кто спрятался, тот и виноват. Кто ищет, тот ни черта не найдёт. Посещал Уилл Божественный очаг только, чтобы посмотреть Ганнибалу в бесчестные глаза и прошептать: «Я тебя прощаю».

Тогда Петр приступил к Нему и сказал:

Господи! сколько раз прощать брату моему, согрешающему против меня? до семи ли раз?

Иисус говорит ему: не говорю тебе: до семи, но до седмижды семидесяти раз.

Уилл всегда готов простить его. Любую печаль можно вытерпеть, если превратить её в историю. И тут ты плывёшь вместе с церковным воском и остатком рассудка. И тут ты не перевариваешь совершенно, что творишь, и с каким желанием впиваешься зубами в его внутреннюю сторону бедра, скользишь языком вдоль и поперёк, цепко давишь на рёбра ладонями. Когда слышишь его рваное дыхание, похожее на обрывчатый стон, у тебя всё ещё остаётся хотя бы одна мысль о том, чтобы убить его голыми руками? Продавить глотку Мефистофелю, сменить роль, и забирать душу будешь уже ты?

Нет.

Нет,

нет.

Думаю только о том, как Ганнибал беспрекословно мне поддаётся, даёт невербальный карт-бланш. Когда он придвигается ко мне и смотрит, смотрит, буравит и насилует взглядом, наполненным шёлковым интересом. Эмоциями. Красотой. Ужасом. Насмешкой. Хочется, чтобы его выражение лица походило на крик.

Комната большая. Они с Вендиго маленькие.

Всё большое, а мы маленькие.

Когда Уилл проталкивает сразу два пальца, окружающая среда делает довольно резкий переход. Шум ветра, пение канарейки. Это уже не комната. Свежая земля и прохладный ветер, бурная река плещет почти что в ушах. Здесь Уилл любит рыбачить. Любит думать. И теперь имеет возможность созерцать на свежей весенней траве Ганнибала, что совершенно не меняется в лице. Непоколебимый, ожидающе наблюдающий. Всё такой же кричащий взглядом о том, как он желает продолжения, как ему любопытно, куда всё зайдёт. Как он хочет, чтобы Уилл его изменил. Ему нравится эта боль? Нравится. И Уилл готов был бы наброситься, как бешеная гончая, на его тело. Разодрать, вывернуть наизнанку и выгрызть любое подобие души его. Потом по окончании не понимать, что произошло и задыхаться от тахикардии.

Тук

Тук Тук

Тук

Тукㅤ Тук

Тук

Тук ㅤТук

ТукㅤㅤТук

ТукㅤㅤТук

Тук

ТукㅤТук

Лёгкие сейчас сожмутся и треснут. Рука даже мимолётно не прикасается к его члену. Фаланги пальцев двигаются неспешно, ритмично и скорее даже нежно. Так, чтобы пульсации возбуждения переходили в нещадные удары током, чтобы на лице Ганнибала читалось раздражение и желание не медлить, желание прочувствовать все глубоко сокрытые за пять лет чувства, желание боли. Уиллу искренне хотелось бы тянуть время, обойтись, возможно, с некой недостающей ему галантностью, как мог это сделать Ганнибал. Они одинаковы, но любовь видят по-разному.

Чистый небосвод марается дождевыми тучами.

Ганнибал поджимает губы, когда добавляется третий палец. Прищуривает глаза, внимательно наблюдая за Уиллом, когда он всего на мгновение дотрагивается к его члену. Антураж природы сыпется по частям, как опалые листья, — всё смешивается. Капелла во Флоренции, психиатрическая больница для особо опасных преступников, отдел бихевиористики и академия в Квантико, когда Уилл одной рукой опирается на кровать, сжимает волосы Ганнибала, а другой помогает себе войти. По голове барабанит звон клеток. Топот преступников. Таймер и попытка что-то взять под контроль аннулируется. Так появляются они — одно тело двух монстров, апофеоз сознания и запретное желание. Никаких жертв и невинных свидетелей; одна материя, одно дыхание, колючая боль от давления с неприятной сухостью и одна душа — неказистая, гнилая и отвратительная. Так появляется полноценность и баланс их общего уродства, она уравновешивается со всей красотой этого мира. Тюрьма превращается в свободу. Крики какаду, заполняющие просторы леса и напоминающие людской кашель, предсмертную агонию, становятся мелодичным пением. Озеро чистое, глубокое. Неприкосновенное. Все чашки склеиваются и становятся отполированными, мосты реконструируются и ловится редчайшая рыба в пруду из мечтаний Уилла.

… и будут два одною плотью, так что они уже не двое, но одна плоть. Итак, что Бог сочетал, того человек да не разлучает.

Потолок, ㅤㅤㅤокно,ㅤㅤㅤㅤㅤ скамейка,

деревья.

Прищуренные глаза Ганнибала и раскрытый рот, который занимается глубоким поцелуем; день сменяется ночью, а ночь — судным днём и надвигающимся метеоритом. Уилл двигается рвано и насаживает бёдра Ганнибала плотнее, кусает его за мочку, блеет ему куда-то в шею и прикрывает глаза от того, как Ганнибал сминает его кожу на спине, сдавливает ногами бёдра, смазано проходится губами по шее. Взаимная боль и взаимная дрожь, услада — это полноценный обмен. Всё крутится, красится в негатив, инверсию делает, под Уиллом лежит то доктор Лектер, то отвратительное чудовище в виде оленя. До уха сдавленно доносится тяжёлое и прерывистое дыхание, пробивающее на мурашки, на желание ускориться, быть грубее, входить до упора, отчаянно стонать от смешанного дискомфорта с влажным удовольствием на пару от того, как давно этого хотелось. Хочется кричать и винить Бога в том, насколько хорошо воплощать невозможный сценарий в действительность.

Антикварная лавка с мейсенскими чашками принадлежит им.

Хорошо.

Больно.

Досконально.

Смертоносно. Когда уже совершенно не пугающий Вендиго прижимает Уилла к себе и протягивает вполголоса, прямо в ухо, его имя, прикасается рукой к своему члену, он понимает, что пропал. Что ещё от силы несколько толчков, — резвых, неритмичных, сбитых, глубоких, — и будет конец. Финита ля комедия. В глазах темнеет от исступления, которое не выдерживает давления внутри организма, даёт трещины и вырывается наружу с протяжными стонами, что смешиваются в несуществующем пространстве.

Мы, мы. Мы прижимаемся друг к другу так плотно, что коль возможность стать одной физической биоматерией была реальна, у нас бы это получилось. Гудение в ушах. Поцелуи в нос, подбородок. Язык проезжается вдоль скулы и уходит к шее, а последний глубокий толчок сопровождается выдохом во все лёгкие.

На мир упало небо. Ба-бах. Раскрывая глаза, Уилл различает спальную комнату, по стилю выполненную идентично гостиной, вспотевшего Ганнибала и семя на их руках, на животе и груди Уилла. Он смотрит на часы, которые находятся по левую сторону от кровати. Ровный циферблат. Никаких троичных ключей. Рыб. — Думаю, будет отлично принять душ и за бокалом вина обсудить произошедшее, — говорит сквозь радушную улыбку Ганнибал, как ни в чём не бывало. Привычно дружелюбно, не размыкая рук за спиной Уилла, который прижимается к нему всем своим уставшим телом. Они не на природе, стёкла никто не разбивал, и стены не сделаны из воска. Он лежит в постели не с оленем, — а с тем, кто слился с ним физически, прирос к его телу вовеки вечные, даже после смерти.

Сейчас семнадцать часов тридцать четыре минуты, меня зовут Уилл Грэм, я всё ещё не знаю, где нахожусь. Знаю только то, что с Ганнибалом. Это рождение нового «мы», это наш замысел.